НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Ольга Свердлова

Шанс на спасение

Церковь учит, что ребенок — это дар Божий и дан нам во спасение.

Итак, спасение. От кого и от чего? От наших пороков, эгоизма и лени, не­­­­-тер­пе­ния и нетерпимости, когда мы пытаемся облегчить свой жизненный крест, уйти от проблем и сложностей, связанных с воспитанием ребенка в трудных житей­­ских ситуациях, когда занимаемся самооправданием, сваливая свои ошибки, свое нежелание помогать решать проблемы на генетику или самого ребенка, на его характер, унаследованный от кого-то из родителей.

Кризис семьи, нежелание рожать детей и хоть чем-то поступиться, оторвать что-то от себя, любимого, даже ради близкого человека, может быть, одно из сaмых страшных явлений последнего времени. Чем вызвано это явление? Может быть, материальными трудностями?

Протоиерей Дмитрий Смирнов рассказал, что его приходом был проведен эксперимент — нашелся спонсор, который дал деньги, они договорились с одним родильным домом и открыли там пункт для собеседования с беремен­ными. Беседовали с женщинами, которые пришли избавиться от ребенка. Но им удалось уговорить не делать аборт только каждую десятую. Несмотря на то, что женщинам предлагали буквально всё.

Если у тебя нет приданого для ребенка — мы тебе всё купим, если нет квартиры — обеспечим жильем, если тебе не на что жить — будешь жить за наш счет, если хочешь, чтобы твой ребенок поступил в хорошую школу, — мы его устроим. Но ничто не действовало. Никакая материальная помощь не могла изменить решения этих женщин.

Они не хотели, не желали испытать какие-либо трудности, связанные с рож­­дением и воспитанием ребенка. Они хотели жить только для себя*.

А что думают по этому поводу мужчины? Когда один из героев телепередачи “Моя семья” сказал, что следует женщину чуть ли не стерилизовать, если она не может обеспечить ребенку достойную жизнь, к примеру, устроить в хорошую школу или дать соответствующее образование, то с ним согласился кое-кто из участников передачи.

Значит, дело — и мы убедились в этом еще раз на эксперименте, прове­денном протоиереем Д. Смирновым, — не в материальных трудностях, во всяком случае, не только в них. Тогда в чём?

Брак без деторождения представлялся Л. Н. Толстому явлением уродливым и порочным. И когда Софья Андреевна после рождения пятого ребенка попы­талась избежать новой беременности, так как последние роды были очень тяжелые, такое решение жены оказалось совершенно неприемлемым для Льва Нико­лаевича. На карту было поставлено и прошлое, и будущее. У него даже возникла мысль о разрыве.

Это сыграло роковую роль в их дальнейших отношениях, послужило основа­нием к последующему охлаждению. Семейный разлад так повлиял на Льва Нико­лаевича, что он физически заболел и уехал лечиться.

Вернувшись, он все говорил: “Какое счастье быть дома, какое счастье дети, как я ими наслаждаюсь”.

О том, что материальные условия не являются настолько значимыми для воспитания, как мы часто это подчеркиваем, писал еще Макаренко в своей “Книге для родителей”. Он рассказал о двух семьях. В одной, богатой, рос един­­­­­ственный ребенок, у которого были все условия для воспитания: он был обут, одет, пре­крас­но питался, но был одинок, у него не было настоящего обще­ства, и вырос эгоист, не знающий границ в своих желаниях.

И тут же, изображая семью Веткиных, большую семью, переживающую всякие лишения, радости и горести, где было 13 детей, педагог рассказывает о ней как о замечательном явлении. Люди там росли хорошие.

Отношения в семье — это узы, которые объединяют всех членов семьи в одно целое.

Если раньше рожали много детей, чтобы обеспечить семье, по словам соци­олога Харчева, запас прочности в физическом смысле, — детская смертность была очень высока, то сегодня благодаря успехам медицины детская смертность уменьшилась в разы. Запас прочности родители должны обеспечить себе в другом смысле.

Отцовство и материнство становится для каждого из родителей прекрасной возможностью дальнейшего развития своей личности. Воспитывая детей, вы обретете для себя очень многое, как и ребенок, о котором вы заботитесь.

Известная американская актриса Брук Шилдс не раз говорила, что готова пожертвовать ради появления на свет ребенка карьерой, звездной внешностью и даже своим здоровьем. И когда она наконец в 38 лет родила дочку, то ее счастью не было предела. Она уверена, что дети — ее истинное призвание. “Я словно заново родилась — вместе с дочкой. Стала наконец сама собой. По-насто­­­ящему полюбила жизнь, с удовольствием думаю о будущем, не так болез­ненно воспринимаю свое прошлое. Мне вообще стало гораздо легче верить во всё хорошее — не только для дочки, но и для себя. Я почувствовала почву под ногами, потому что у меня есть полноценная семья, о которой я мечтала с детства”.

 “Что здесь особенного?” — могут воскликнуть миллионы матерей, думаю­щих так же, — и будут правы, но у нас речь пойдет именно о тех, кто воспри­нимает рождение ребёнка не как счастье, дарованное Богом и судьбой, а как обузу, которая мешает им в полной мере наслаждаться жизнью.

 

Мне хочется рассказать о юности моих родителей, о городке, где они жили и где в каждом доме было много детей. Все старались обзавестись солидным потомством, потому что считалось, что “веселее жить в доме, где полно детей”.

Дом родителей предстает передо мной как символ тех корней, без которых человек чувствует себя словно в безвоздушном пространстве, потерянным, оди­­но­ким. С этими корнями крепнет ощущение, что не на пустом месте ты вырос, есть что продолжать, есть на кого равняться.

Этот дом стоял почти на самом берегу реки, и сад спускался к самой воде, и жили в нем люди, рано узнавшие, что такое горе, голод и трагедия потери своих близких. Война не просто коснулась их, а выдернула пятерых сыновей из дома навсегда. Погибли где-то в чужом краю, защищая страну от немецкой чумы. С фронта вернулся один-единственный сын, и тот инвалид.

Бывают семьи, к которым, как говорится, прилипают деньги, а бывают семьи, к которым прилипают трагедии. Так случилось и с семьей моей матери. Пришла первая похоронка — старший сын погиб на Курской дуге, потом вто­-рая — разбился самолёт, на котором другой сын делал аэрофотосъемку окку­пиро­ванной немцами местности, потом третья — еще один сын погиб во время обороны Севастополя, потом четвертая — пропал без вести четвёртый, и вот уже пятая — скончался в госпитале от ранения младший…

Я впервые видела, как плачут мужчины. Когда пришла пятая похоронка, когда погиб сын, талантливый химик, надежда и гордость семьи, дед метался по дому как раненый зверь. Из груди его вырывались стоны и плач, скупые слезы были так страшны, что я, совсем еще маленький ребенок, запомнила этот ужас на всю жизнь.

Остались невестки, у каждой было по двое детей — десять внуков от пяти погиб­ших сыновей. Закончилась война, прошли годы, и невестки повыходили замуж, но, что самое удивительное, из дома не уходили. Бабка с дедом умоляли их остаться, жить с ними, не хотели расставаться с внуками, да и жены погибших сыновей стали им как родные дети.

Шумно справлялись свадьбы, рождались дети, входили в дом новые муж­чины, старики принимали их рaдyшно, как своих сыновей. А по ночам в своей комнате давали волю слезам и неизбывному горю.

Дом достраивался, разрастался сад около дома, увеличивалось количество комнат, а вместе с ними и количество людей, в нём проживающих.

И не было здесь разрушительной зависти или изнуряющего душу раздра­жения, а была любовь и труд ежедневный, и терпимость, и радость от общения старых и молодых, мужчин и женщин, детей и взрослых. Дом жил своей, наполненной ежедневными заботами и трудом жизнью.

Такое естественное желание человека — иметь свой дом — обрело сегодня для многих реальное воплощение. Вы скажете, а где взять деньги? Продают квартиры в городе, покупают землю в необжитых местах и начинают строиться. Несколько лeт мучаются, скитаются и всё же идут фанатично к цели — строят дом, и не просто как жилище, но дом как крепость в океане, где среди житейских бурь можно обрести покой и защиту, где тебя любят и ценят просто за то, что ты член большой семьи, родной человек. Правда, что греха таить, строительство домов вызывает неоднозначные чувства у россиян сегодня. Разные ведь возможности у людей.

В дачном поселке “новый русский”, врач по профессии, строил дом. Врач заведовал в больнице отделением почки, и у него было право решать, кому подключить искусственную почку, а кого оставить умирать. И право это, видимо, стоило его пациентам больших денег. И вот на свалившееся на него богатство решил построить этот эскулап не дом, а настоящий дворец с бассейном, зимним садом, со скульптурами и ротондами. В общем — выгодное вложение капитала, заработанного на жизни и смерти.

И тут же неподалёку жила многодетная семья, в обычном доме, где было три комнаты, в которых обитало десять человек, семь детей, мама, папа и бабушка. Но до чего симпатичные люди жили в этом доме!

Бабушка — бывшая когда-то театральным художником и на всю жизнь полю­бившая театр, не рассталась с ним и сегодня. Собрала всю малышню и поставила с ними “Ромео и Джульетту”. Дети бегали к ним в дом на репетиции, шили костю­мы, мастерили декорации. Такое было ощущение, что там собира­ется ребят­ня со всего дачного посёлка.

К матери семейства дачники ходили советоваться — где и какие цветы поса­дить, чем лучше землю удобрять, как избавиться от вредителей. А с отцом, профес­сором университета, советовались по строительной части. Он умел абсо­лютно всё: сам построил баню, беседку, соорудил печку, провел электри­чество не толь­ко в доме, но и во дворе. Так что уютные фонарики освещали двор и ночью.

Профессорской зарплаты едва хватало лишь на скромное пропитание этой большой семьи, но он не хотел подрабатывать еще в ста местах, как делают сегодня очень многие ученые, считал, что времени должно хватать и на общение и занятия с детьми. Ведь им нужен не только хлеб насущный и отец-кормилец, но веселый и добрый, не замученный и замотанный всевозможными работами товарищ по играм и советник по самым разным вопросам их жизни.

И никакой зависти к соседу напротив, построившему свой дворец.

А еще живет в сторожке и зимой и летом с многодетной семьей бывший учитель, а нынче сторож, русский человек, беженец из Грозного, потерявший в одночасье и дом, и всё своё имущество, и всю прошлую благополучную жизнь. А каково настоящее? И есть ли у него и его семьи будущее?

Дети должны учиться, а школа так далеко, что невозможно их пускать одних — и боязно, и просто трудно маленьким детям добираться — пять километров туда и пять обратно по снежному полю. Жилье — временное и малоприспо­собленное для проживания такой большой семьи, а перспективы получить или купить квартиру никакой.

Дети маленькие, но следы кошмара, который они испытали при бомбежках Грозного, остались в их душах навсегда.

“Я решил сам их учить грамоте и арифметике, физике и истории. Конечно, кое в чём знаний моих не хватает, приходится самому учиться. Дети заставляют меня искать ответы на многие вопросы, над которыми я раньше не задумывался. Так что мы учимся вместе. А сторожку решили на собрании кооператива утеплить и пристроить большую веранду”, — рассказывает он.

Отец не унывает, человек он глубоко верующий, над сторожкой повесил рос­­сийский флаг, из дома доносятся звонкие детские голоса, хозяин не устает повторять: “Главное, что мы все живы, и мое богатство — дети, и они мой шанс на спасение. Когда-то я мечтал стать монахом, мне казалось — самый близ­­­кий путь к Богу через одиночество, отшельничество, — говорит он. — Но потом встретил свою будущую жену, полюбил ее, и мы решили иметь много детей. Ведь первая заповедь Божья, которую Бог дал человеку: плодиться и размножаться и наполнять данную нам Землю. Высшая радость открывается в любви человеческой”.

*   *   *

Выхожу из магазина. Сумка достаточно тяжелая, а пройти надо через огромный двор. Двор как парк, а посредине песочница. Молоденькие мамы и старенькие бабушки сидят на скамейках, болтают и порой усмиряют малышей, не поделивших в песочнице какую-то игрушку. Воробьи купаются в солнце, тишина и покой разлиты в природе. Одним словом, благодать. Я сажусь на скамейку и наблюдаю нравы обитателей песочницы.

Бурная кипящая деятельность ребят на спортивной площадке контрастирует со спокойной игрой малышей в песочнице. Пятилетний Володя, слишком полный для своего возраста малыш, медлительный и спокойный, опрокидывая одну формочку за другой, выстроил целый ряд “пирогов”.

Тут же хорошенькая Яна, одетая по последнему слову современной моды в одёжки, которыми еще так недавно я любовалась только в витринах дорогих магазинов Парижа, а теперь доступные и кое-кому из наших “новых русских”. Такая живая Барби лепит свои куличики из каких-то немыслимо красивых формочек.

Здесь же возится со старым грузовиком и какой-то ржавой посудинкой, очевидно, сохранившейся от старых времен, белобрысый мальчик Юра, одетый совсем по-летнему — в трусах и маечке, хотя погода еще не совсем теплая. Поздняя весна. Когда грузовик исчерпал свои возможности и был загружен полностью песком, Юрка спокойно протянул руку сначала к формочкам соседнего Володи, но тот тут же вырвал свое добро из его рук, а потом попытался кое-что взять у Яны. Но та тоже сразу же загородила руками свое богатство. И тогда недоумевающий от такой непонятной жадности своих соседей по песоч­нице Юрка стряхивает ногой все заготовки малышни.

Раздается громкий вопль и крик, на который сбегаются все мамаши и бабушки и даже молодой мужчина, сидящий на одной из скамеек, очевидно, отец кого-то из малышей. Считая себя опытным психологом, пытаюсь угадать, кто чей ребенок. Очевидно, пожилая женщина — бабушка толстенького маль­чика. Оказалось, нет, совсем не бабушка, а няня. Молодая женщина, под­бе­жавшая к Яне, гувернантка, а молодой мужчина — охранник. Вот они реалии сегодняшнего дня. И вовсе не бабушки и мамы окружают сегодня ребенка. Чужие няньки стараются успокоить чужих малышей и готовы разорвать малень­кого озорника. Не дай Бог, работодатели что-нибудь услышат или узнают о слу­чившемся!

Юрка, больше удивленный, чем испуганный, готов был расплакаться. Но по-мужски сдерживал слезы. К песочнице подъехал на велосипеде еще один мальчишка, лет десяти — брат Юрки, и, схватив мальца на руки, начал его уте­шать, прижимая крепко к груди головку ребёнка. Потом снял куртку, завер­нул в него теперь уже заревевшего малыша и медленно пошел к подъезду. А из подъезда бежала ему навстречу девочка лет восьми. Эти дети из многодетной семьи, как потом я узнала.

“Рожают беспризорников, — послышался голос со скамейки, — плодят нищету и голытьбу”.

И я почувствовала в этом голосе столько ненависти и злобы к чужому ребенку, что стало просто не по себе. А ведь это не одиночное мнение.

Но если ещё как-то можно понять логику, допустим, французского обы­вателя, который с ненавистью говорит об эмигрантских семьях, где за счет детей родителям удается не работать и жить безбедно, а это ложится бременем на налогоплательщиков, то в нашем-то государстве пособие настолько мизерно, что оно воспринимается чисто символически. Да ещё во многих регионах и такое пособие не выплачивается годами. Родителям больших семей в наше трудное время надо памятник ставить за их труд, лишения, за их любовь и терпение. Это действительно подвиг, и величайшая мудрость, и шанс на спасение души.

 

Материальный достаток на процесс воспитания не влияет, считают ученые-педагоги, а вот на количество рождаемых детей — да.

Мечтающие о большой семье боятся оказаться в сегодняшней России на грани нищеты. По свидетельству представителя ООН, в современной России за чертой бедности оказались 50 миллионов работающих семей с детьми, то есть 33% населения. Но вот те, кто сумел сколотить состояние, праведным путем или неправедным, могут себе позволить иметь большие семьи — 5 человек детей и даже больше. Они очень хорошо поняли, что счастье семьи не только в богатстве материальном, но и в богатстве человеческом. Есть кому доверить свое дело и оставить наследство, дети — это как дорогая машина, свидетельство богатства и престижности, успеха. И еще это для них показатель стабильности, благополучия. За примером далеко ходить не надо. Наши чиновники, и думцы, и олигархи тем более, порой удивляют обывателя. У них не редкость трое или четверо детей. Когда они с гордостью говорят об этом, ловишь себя на мысли: зарплата позволяет иметь детей, а у народа нет выбора. Кто-то может не только купить английскую футбольную команду, самолет за миллиард долларов или престижный курорт, но и родить пять детей. Все будут обеспечены до пятого колена. За счёт простых обездоленных семей.

Вот такие мысли приходят в голову, когда говорят о демографической катастрофе, которая ожидает Россию в ближайшем будущем.

 

Когда я задавала вопрос молодоженам: “Хотите ли вы иметь много детей?”, — женщины и мужчины отвечали в один голос: “Да”. И тут ж продолжали: “Чтобы в доме было весело... чтобы дом был полон дeтскими голосами… чтобы у детей были близкие люди”.

В большой семье даже такой страшный удар, как смерть одного из родителей или ребенка, не становится катастрофой, которая ломает судьбы, как это нередко происходит в семьях, где ребенок один.

Когда умер родоначальник известной многодетной семьи Борис Павлович Никитин, дети и внуки, а их тогда в доме жило 20, окружили маму и бабушку Елену Алексеевну таким вниманием и заботой, столько душевного тепла отдали, что горе не сломило, не разорвало душу, а еще больше объединило всех.

“Мы купаемся в любви”, — повторяет Елена Алексеевна слова мужа и собирается в очередную поездку в Архангельск для встречи с читателями. И хотя здоровье и возраст — ей 75 лет — затрудняют совершать столь дальние поездки по России, она ни от одного приглашения не отказывается. И несет свое мудрое слово людям.

Большая семья — это ведь не только родители и дети, это ещё и старшее поколение — бабушки и дедушки, живущие под одной крышей. А те, которые живут отдельно? Чем дальше расстояние, отделяющее стариков от молодых, тем слабее родственные связи. Отношение к ним — это часть жизни семьи, ее духовное богатство или нищета духа. Взаимоотношения в семье откладываются в подкорку.

Старики пробуждают в душах тепло благодарности, не дают угаснуть таким чувствам, как жалость, терпимость, сострадание, любовь к слабому и незащи­щенному.

Таковы традиции нашей классики в показе именно древних старух, хра­ни­тель­ниц семейных преданий, поэзии и морали.

Марина Цветаева признавалась, что хотела бы быть для Пушкина не возлюбленной, не женой, а именно няней-подругой.

“Пушкин из всех женщин на свете больше всего любил свою няню, — пишет Ма­рина Цветаева в книге “Мой Пушкин”. — Из “К няне” Пушкина я на всю жизнь узнала, что старую женщину — потому что родная — можно любить больше, чем молодую. Такой нежности слов, как к няне, у Пушкина не нaшлось ни к одной”.

 

Мысль Пушкина о том, что литература — идеал, но не нравоучение, мысль, которая, как мне кажется, позднее нашла несколько иное выражение у Досто­евского, считавшего, что красота спасет мир, могла бы прозвучать так: мир спасет доброта.

Как-то раз учительницу спросил ученик: “А чего на свете больше — добра или зла?” — “Я думаю, что этого не знает никто”, — ответила она. Потому что как это сосчитать?

А когда у 11-летнего Зелима Мамсурова, раненного в Беслане, пережившего все ужасы трагедии захвата заложников, спросили: “Как ты думаешь, кого все же на свете больше, добрых или злых?” Зелим на мгновение закрыл глаза: “Добрых, наверное”.

Многое зависит от каждого из нас. Если мы постараемся быть хоть немного лучше, значит, в мире прибавится добра и убавится зла. Человеку недоброму кажется, что все кругом такие же. Ведь озлобление мешает видеть хорошее. Добрый человек склонен всех окружающих считать добрыми и хорошими.

Мне кажется, что добрый пример гораздо сильнее действует на читателя и зрителя. И несмотря ни на что, в окружающем нас мире много добра, оно суще­ствует и будет существовать всегда.

*   *   *

Месяц очередного отпуска я провела в поселке, который отстраивался на моих глазах. Напротив моих окон возводили трёхэтажный дом. Я смотрела в окно и удивлялась, как быстро растет это сооружение. А по лесам бегали или ходили совсем маленькие ребята. Отполированные солнцем загорелые тела сновали в проёмах строящегося здания.

Иногда появлялся мужчина средних лет и придирчиво осматривал работу, иногда женщина звала обедать или ужинать. Конечно, меня заинтересовала эта удивительная бригада. Я разговорилась и узнала, что этот дом строит одна семья. Мужчина — отец семейства, в котором пятеро сыновей от 16 до 9 лет и одна дочь. Такой семейный подряд. Старший сын занимался расшифкой. Расшифка означает — убрать лишний цемент с кирпича, протереть его так, чтобы было красиво и ровно.

Крутится бетономешалка с 6 часов утра, отбивая тяжелый ритм, а ребята подсыпают цемент, носят воду, таскают ведра с песком, отбирают кирпичи. Стар­шие уже допущены к кладке, ложится кирпичик к кирпичику, лопаткой тихонько постукивают, любуются на каждый уложенный кирпич и вроде бы не спеша работают, а стенка растет на глазах. И вот уже готов второй этаж. У каж­дого свои обязанности.

Почему-то по какой-то далекой ассоциации вспомнила рассказ Солжени­цына “Один день Ивана Денисовича” и сцену, как каторжанин Шухов клал кладку. Весело и азартно работал, несмотря на страшный мороз и нечеловеческие условия жизни. Но вот если мастер, если любит свое дело, то получает удо­вольствие от самого процесса работы. Наслаждается делом своих рук.

Задаю ребятам провокационный вопрос:

— А на пляж не хочется?

— В воскресенье у нас выходной, вот и пойдем, — отвечает самый младший.

Старшему всего 16, но степенный такой, руки умные, глаз зоркий.

За каждый уложенный кирпич отец платит старшему по одному рублю, с млад­шими рассчитывается оптом. Деньги собирают кто на компьютер, кто на моро­женое, а кто на американские горки.

Спрашиваю у старшего, которого все подчеркнуто уважительно зовут полным именем Николай:

— А если у матери денег нет, дашь ей взаймы?

— Взаймы дают только чужим, а своим просто отдают, — поправил меня Коля.

— А читать любишь?

— Очень они все любят, особенно книжки про войну, — вступает в разговор мать. — Я им даже вслух читаю перед сном.

Ни разу за месяц не слышала, чтобы ругались или ссорились между собой ребята или что-то не хотели сделать, отлынивали от работы, канючили с какими-то просьбами.

— Но такая идиллия была не всегда, — рассказывает мне мать семейства Надежда. — Беда была страшная. Отец пил и с каждым годом все сильнее. Ра­ботал в бригаде строителей, и каждый вечер после работы приходил сильно выпивши. Однажды в пьяном виде свалился с лесов, сломал ногу и повредил позвоночник. Лежал полгода в гипсе. Вот тогда Николай и решил свою бригаду организовать. И взял слово с отца, что тот не будет пить. Отец идею одобрил, и вот уже два года работают все вместе, всем семейством, и отец держится, ни разу не выпил. Хотя собутыльников хоть отбавляй. Приходят, уговаривают идти         к ним снова в бригаду, а заодно приносят бутылку, но отец держится твердо. Не пьёт и детей своих не подводит. Обучает их мастерству, а заодно прививает им трудолюбие и ответственность.

Если взялся за дело, то доведи его до конца, сделай работу в срок и красиво. Он ведь мастер высокого класса. Раньше его дома никогда не было, а теперь из дома никуда не выгонишь. Все время с детьми, и чувствую — этот интерес в радость. При детях никогда не ругается, не кричит на них. Хотя раньше бывало всякое.

Отцу нельзя поднимать ничего тяжелого из-за поврежденного позвоноч­ника, и дети следят, чтобы он ничего ненароком не подхватил.

Дочке пришлось уйти из техникума, надо было платить 10 тысяч рублей, а платить нечем. Она училась на хлебопекарном отделении. Такие нынче времена, за всё надо платить, а раньше тебе даже стипендию выдавали — только учись. Я сама кончала пищевой техникум. Конечно, стипендии не хватало, из дома присылали продукты — сало, варенье, крупу, было нелегко, но за учебу все-таки не платили. Отец не может себе простить, что из-за него дочке пришлось бросить учебу, — закончила разговор Надежда и поспешила в вагончик готовить ужин.

В полдень жизнь на стройке замирает. Послеобеденный сон обязателен для всех членов бригады. Как-то я заглянула к ним в вагончик в это время. Кто-то спал, кто-то читал, а старшие ребята вместе с отцом разгадывали кроссворд. Стены все обклеены самодельными грамотами, графиками, шаржами, афо­ризмами, фотографиями ребят. Схвачены какие-то интересные моменты их работы на стройке.

Как-то встретилась с Петром в автобусе, он ехал в поликлинику, чтобы выписать лекарство от болей в позвоночнике. Разговорились. Он оказался общительным человеком. Любит жизнь и работу на воле, где потолком является само небо.

— Вот построим дом, заработаем на машину, и буду возить Юрку в изокружок. У него способности к лепке, скульптуре, а младшего отдам в музыкальную школу — и голос и слух абсолютные. По моим стопам, наверное, только Николай пойдет. У него явно есть к этому призвание, кладку делает — не придерешься.

— Но не эксплуатируется ли таким образом детский труд? Детям летом вроде бы полагается отдыхать, — говорю я неуверенно. — Они ведь еще маленькие, рано встают, к вечеру устают сверх меры, работают под пеклом — разве это для детей?

— Мне кажется, что не игра в работу, а только настоящий труд способен вос­питать волевую сильную личность, — попытался рассеять мои сомнения Петр. — Единственное, что еще не доверяю, так это класть фасад, а вот бытовку, внутреннюю кладку делают ребята. Они у меня на глазах, в городе мальчишки пьют и наркоманят, всякие соблазны, а мои тут, со мной, делу учатся и ума набираются. Сегодня клали арматуру для сейсмического пояса. Так Федька сделал нам сообщение о землетрясениях — где и в каких районах наиболее часто бывают. Какие горы молодые, какие старые. Специально для этого ездил в городскую библиотеку.

Вот такая любопытная семейка.

 

А рядом от безделья и скуки изнывала другая семья. Приехавшие погостить к бабушке две внучки не знали, чем заняться, куда себя деть. Проводили целый день на пляже, сгорали на солнце, с родителями не очень-то считались и совсем не желали, чтобы их сопровождали или контролировали. Время впустую идет у девочек, а бабушка и дедушка целый день на огороде трудятся, поливают, обрабатывают, уничтожают сорняки, чтобы у внучек все свое было, с огорода, из сада, экологически чистое, а девочки ни разу не выразили желания им помочь. И мать их тоже с утра до вечера в огороде трудится, ни разу даже на пляже не была, но ни трудовым энтузиазмом, ни желанием помочь близким дочек не заразила. У девочек как бы отсутствует “чувство семьи”. Вот подрастут, выучатся, выйдут замуж и разбегутся в разные стороны. Одиночество поджидает родителей, если что-то кардинально не изменится в их отношениях.

Любовь и взаимная помощь — самая надежная основа жизни всех поко­лений. Счастье детей зависит от хорошей обстановки в семье, а счастливая семей­ная жизнь от хороших детей.

— Они отдыхать приехали, — как бы оправдывается перед соседями ба­бушка. — Да и дети они городские. Им земля не интересна.

Народу понаехало к старикам много, вроде бы должны быть счастливы, радостны, да только что-то особого веселья не заметно. Без конца слышатся крики и ругань, мать что-то просит, потом требует, а девочки не реагируют. Ходят скучные, понурые, оживляются только тогда, когда мальчики приходят.

Кстати, потом узнаю, что девочки совсем неплохие, отлично учатся и одна даже мечтает стать дизайнером по ландшафту, но вот помогать дедушке и бабушке в огороде не хотят.

Самое удивительное — ведь мать тоже горожанка, а трудится до седьмого пота.

Говорят, что в России люди отучились по-настоящему трудиться. Отсюда и все беды и наше нищее бытие. Но я нигде в Европе и в Америке не видела, чтобы женщины столько и так работали, как работают наши. В каких условиях и какие результаты этой деятельности — можно только поражаться. Без какой-либо техники, всё вручную, не разгибаясь весь длинный летний световой день.

Горожане на своих садовых участках выращивают овощи и фрукты, которые разнообразят их скудный зимний рацион.

“Пашу как лошадь” — это не рекламный слоган, а истинная жизнь россий­ской женщины. Но это мы отвлеклись.

Почему все-таки пример матери, бабушки и дедушки не увлекает девочек? Да потому, что беспросветный труд — труд до седьмого пота — не вызывает желания подражать. Наоборот, появляется желание увильнуть от такого “самоут­верждения”.

Труд — это не игра и не забава, но и не подёнка, обязаловка, порождающая уста­лость и безразличие. Если мы хотим, чтобы дети трудились, помогали нам, нужно во всякий труд вдохнуть искру интереса, соревновательности, радости, куража от проделанной работы.

И еще. Чтобы увлечь трудом, необходимо включить воображение, фантазию самим родителям. Отбросив будничные заботы и усталость, расшевелить и раззадорить себя, пробудить творческие силы, вспомнить детство. А делать это зачастую нам лень. Потому что не считаем важным, необходимым. Хотя душа родительская, как сказал поэт, обязана трудиться и день и ночь, и ночь и день.

В каждом занятии необходимо искать свою долю радости, бодрости и не закрывать глаза на трудные стороны работы, которую хочешь не хочешь, а исполнять должен.

Все дело в настрое. Особенно когда это касается детей. Они ждут в работе само­стоятельности, возможности выдумывать, пробовать. И наконец, это дея­тель­ное проявление любви. Чем меньше в семье общего труда, общих забот, тем меньше заинтересованности родителей и детей друг в друге. Но обучить любви к труду на словах еще никому не удавалось. Только собственный пример, трудовое усилие без стенаний и проклятий, может воспитать трудолюбие, побороть лень, а главное — желание работать вместе с родителями, помогать им.

*   *   *

Неполная семья. Это чаще всего трагедия безотцовства. Но уходят из семьи и матери, хотя это бывает намного реже. Есть сегодня даже клуб отцов. Его чле­нами становятся мужчины, воспитывающие детей без матери. Но чаще всего у брошенных матерью детей появляется мачеха, и строится новая семья, новый дом.

А. П. Чехов как-то задал вопрос писательнице Лидии Алексеевне Авиловой, женщине, с которой его связывали сложные отношения в течение 10 лет: “Спра­ведливо ли, что ошибка в выборе мужа или жены должна испортить всю жизнь?”

И вот что она ответила: “Нельзя в этом вопросе руководствоваться одним чувством, а всегда надо знать наверное, стоит ли? Взять всю сумму неизбежного несчастья и сумму возможного счастья и решить: стоит ли?”

Я была уверена, что он скажет: “Это значит не любить” — или возмутится рас­четливостью, а он замолчал, нахмурился и потом спросил: “Но в таком случае когда же стоит?” — “Когда нет жертв, которых очень-очень жалко с той или другой стороны. А в одиночку всегда можно все перенести, то есть не пожалеть себя. Именно себя надо меньше жалеть, и тогда ясно будет, стоит ли”.

Свою любовь к Чехову она скрывала, как могла. У нее было трое детей, и характер у мужа был несносный, вдобавок муж не одобрял ее писательства, ревновал ее к литературе и к среде, чуждой ему, и к Чехову, который незримо вошел в их мир и занял все мысли и чувства. По ее словам, это чувство так празднично осветило и так мучительно осложнило ее жизнь. И тем не менее она ради спокойствия семьи, ее благополучия не позволила себе хотя бы на один день задержаться в Москве, когда Чехов просил ее об этом.

Такая трепетная любовь возможна между интеллигентными, чистыми, возвышенными натурами, и страх, что можно все испортить одним неосто­рожным поступком, и мучительная мысль о том, что на чужой беде не постро­ишь свое счастье. Нельзя разорвать душу пополам, ведь в оставленной семье дети будут расти без одного из родителей.

Это была чистая, возвышенная, светлая любовь-дружба, о которой она рассказала в своей книге “Чехов в моей жизни”.

Но если все-таки семья распалась, то как сложатся отношения в новой семье, зависит от родителя, с которым остался ребенок. Если в дyше поселилась злоба и ненависть к ушедшему, то у ребенка не будет полноценного детства, и это скажется на его дальнейшей судьбе.

В этой связи мне вспоминается повесть французской писательницы Натали Саррот, в которой она рассказала о своем необычном детстве.

В этой повести героиня не пытается судить родителей, а хочет понять ноты беспокойства, страха, разлада, которые звучали в их доме. У матери — другой муж, у отца — другая жена, а девочка, временно живя у отца, страдая от оди­ночества, несёт своё отчаяние как непосильное бремя. Мать не горит желанием взять дочку к себе, и девочка почувствовала это. И чтобы отомстить матери за ее холодность, не желает ехать к ней даже на каникулы.

Отец любил дочку, а мачеха была совсем не такая уж плохая, но отношения, связывающие окружающих девочку людей, были сложны и трагичны, и это не могло не отразиться на духовном мире будущей писательницы, на судьбах семьи.

Отец всячески доказывает ребенку (причём делает это не без явного злорад­ства), что мать ее не любит, не скучает по ней и не очень хочет ее видеть.

“Это не твой дом…” Трудно поверить, и, однако, именно так однажды ска­зала мне Вера (мачеха), когда я ее спросила, скоро ли мы вернемся домой:

“Это не твой дом”.

Так могла ответить Золушке злая мачеха.

Действительно, я боялась, что если стану воскрешать эти слова, то ненароком превращу Веру и себя в персонажи волшебной сказки...

Эти слова упали в меня всей своей тяжестью, раз и навсегда воспрепят­ствовали тому, чтобы это “домой” могло взойти, сформироваться во мне... И впредь сколько я тут ни жила, уже никогда не возникало это “домой”, даже когда стало совершенно ясно, что, кроме этого дома, никакого другого у меня уже не может быть”.

Ненависть отца к матери разъедает такое хрупкое сожительство. И даже ма­ленькая сестренка, родившаяся у отца, вызывает у Натали раздражение, а не нежные чувства.

 

А ведь в жизни бывает всякое. Вот ещё одна необычная история.

…Они все были влюблены в него. Кто тайно, кто явно. 20 учениц 10-го класса “А” обожествляли своего учителя литературы. И она была одной из них.

И всё-таки ее чувство было не только данью романтической школьной любви, но, очевидно, более глубокое, или она оказалась более впечатлительной натурой. После окончания школы девочки расстались со своими грезами, и только она продолжала любить, и страдать, и надеяться. Когда собрались все в сентябре, уже первокурсники, в школе, она, увидев его, не могла сдержаться и призналась ему в своих чувствах. Теперь они встречались почти каждый вечер, и он решил­-ся — бросил жену и двух взрослых дочерей и переехал к ней, благо она жила одна, в квартире у бабушки, которая в это время уехала к одной из своих сестер. Вскоре они поженились, а через полгода родился первый ребе­нок — мальчик. Она хотела иметь много детей, и он не противился. Только все меньше и меньше бывал дома, все трудности и заботы по уходу и воспитанию детей свалились на ее плечи. Да и материально было довольно трудно. Но она была все равно счастлива. Он так и оставался любимым учителем, которым вос­хищалась и недостатки которого в ее глазах оборачивались достоинствами. Его нежелание погружаться в мелочи быта она оправдывала тем, что его твор­ческая натура для этого не создана, что ему необходима свобода для вдохновения.

У неё на руках уже был пятый ребенок, когда она узнала, что у него оче­редной роман с выпускницей ее школы. Потрясенная этим сообщением “доброжелателей”, она выставила его вещи на лестницу. Он взял чемодан и... ушел. Без всякого сожаления. Очередная любовь поджидала его на новом повороте жизни. А он был большим любителем всего нового. И тогда она решила отлучить его полностью от своей жизни. Разорвать все связи, чтобы дети никогда не встречались с отцом. Думала таким образом его наказать. Но он с этим быстро смирился и никаких попыток встретиться с детьми не предпринимал.

Мы знаем, что от любви до ненависти один шаг. Но шаг этот может быть и длиною в жизнь. А здесь все случилось мгновенно. Была семья, отец, обожа­емый и уважаемый, и вдруг драма потрясла все основы семьи.

Страстная любовь обернулась всепоглощающей ненавистью и желанием отомстить.

Она никогда не говорила с детьми об отце, он напрочь был вычеркнут из их жизни.

— Убивать надо таких отцов, — сказал как-то Олег, ее старший сын, и в его голосе было столько ненависти и беспощадности, что она испугалась. Ведь это она внушила сыну эту злобу, эту ненависть к родному отцу.

— Ну, ты уж слишком, он просто слабый человек. Нельзя судить его строго. Он ребенок, который так и не вырос.

И тогда она поняла, что если так будет продолжаться, то дети вырастут озлоб­ленными и агрессивными, а главное — несчастными.

Решила свести к минимуму все отрицательные моменты жизни, связанные с уходом отца. И хотя семейная драма раскаляла атмосферу вражды, теперь старалась вспоминать какие-то приятные минуты из их прошлой жизни, не подчеркивая, что это связано с отцом. Например, как замечательно было отдыхать в Прибалтике. Дюны, сосны, пляж. А какие были чудесные грибы маслята, такие чистенькие, крепенькие. Вспоминала, как варили уху на костре из рыбы, которую купили у местных рыбаков.

Раньше пыталась возложить на Олега отцовские обязанности, старший как бы занял место отца. Но вот эта ранняя самостоятельность и ответственность, лишая Олега детства, способствовала выработке какой-то жёсткости в характере. И она решила, что только братские чувства способны растопить ожесточившееся сердце. И стала поощрять игры брата с двухлетней Иринкой. Чтобы отогреть не по годам очерствевшую душу радостью общения с близким существом. Малышка готова была играть с братом сутками.

Ее смех, ласка и доброта могли растопить сердце Олега. Мать чувствовала, как снималось напряжение у сына, уходила прочь серьезность и недетская ответ­ственность. В эти минуты он становился милым, легкомысленным подростком.

Смягчалось сердце, беспечность и беззаботность возвращались к нему.

Она видела, что сын, целиком поглощенный семейными занятиями, прово­дит время исключительно в кругу своей семьи, не завязывая новых знакомств и оставаясь в стороне от интересов других детей и других людей. И тогда стала приглашать в дом одноклассников сына и старшей дочери, несмотря на то, что в доме было полно народу и надо было постоянно что-то убирать, и готовить, и угощать.

Она понимала, что угнетенное настроение влияет и на поведение. А замкну­тый, угрюмый, недовольный человек не вызывает радостных и теплых чувств у окружающих. Нельзя смотреть на жизнь глазами неудачницы. И она поборола себя. Решилась позвонить мужу и попросить его бывать у них, хорошо понимая при этом, что должна погасить в себе и ненависть, и презрение, и вообще все негативные чувства по отношению к мужу. Иначе из такого общения ничего хорошего не получится. Это было безумно трудно, но она должна была это сделать ради детей, ради их психического здоровья и сохранения семьи, да, да, именно семьи — пусть с приходящим хотя бы раз в месяц папой. У детей появится ощущение, что их не предал самый близкий человек, что их любят, что у них есть защита.

Но как простить, как отрешиться от ненависти, сменить гнев на милость? Психологи учат, что надо вырабатывать позитивное мышление, вспоминая все хорошее, воскрешая в памяти радостные моменты из прошлой жизни, или проиграть роль счастливого человека, а затем и на самом деле становишься более счастливым. Но в голову как назло лезли обиды, и слезы подкатывались к горлу, и нестерпимая жалость к себе, своей загубленной молодости и страхи за будущее свое и детей, и такая тоска наваливалась. Искала ответ на мучивший ее вопрос у писателей, философов и проповедников.

В языческих кодексах кара была всегда более тяжелой, чем сам проступок. Ветхий завет положил в основу закон справедливости — “око за око, зуб за зуб”. Иисус отделяет уголовное право от нравственности, где действуют иные принципы.

Кто-то из знакомых предложил пойти в храм, посоветоваться с батюшкой, попросить его помочь простить мужа.

“Людям свойственно ненавидеть тех, кто им причинил зло, — сказал батюшка, — но дети Божии должны побеждать зло добром, им следует бороться с мстительными чувствами. Мало того, они должны желать добра своим обид­чикам. Это высший подвиг и проявление подлинной силы духа, подобное Самому Творцу. “Любите врагов ваших и молитесь за гонящих вас”. Вот захваты­вающая дух высота, куда Христос призывает человека. При виде слабостей ближнего мы должны не выносить ему приговор, а сострадать, памятуя о соб­ственной греховности. “Не судите, — предостерегает Иисус, — чтобы и вы не были судимы, ибо каким судом судите и какою мерою мерите, так и отмерено будет вам”.

Переломила себя, выбрала подходящий момент — день рождения дочери Вари, который как раз приходился на 30 декабря, и перед самым Новым годом попросила дочку позвонить отцу и пригласить его. Он не очень удивился звонку и только спросил: “А мама об этом знает?” Она взяла трубку и попросила загля­нуть сначала к соседям, где его хотят видеть и у них к нему какое-то дело. У соседей оставила костюм Деда Мороза и сумку с подарками для детей. Причем костюм шила ночью, в тайне от детей, а на подарки заняла деньги у всех своих подруг. Знала, что у него ни денег, ни осо­бого желания одаривать детей нет. Но это уже не вызывало ни обиды, ни злости. Такой уж он есть. Зато хорошо знала — Дед Мороз он будет замеча­тельный, веселый, остроумный. Расшеве­лит всех, и праздник будет настоящий. Вот только как старший сын на все это посмотрит?

Олег не захотел остаться, ушел к товарищу, но в 10 часов вечера, в разгар веселья пришел. Сначала стоял в сторонке, но постепенно дети затащили его в круг, и он нехотя окунулся в атмосферу всеобщего веселья. Так был сделан первый шаг, а дальше жизнь уже всё расставила по своим местам.

Мы не в состоянии изменить судьбу, но делать детей заложниками наших отношений мы не имеем права.

 

Один французский сценограф, не помню его фамилию, сказал, что человек боится смерти, потому что считает, что его забудут. Если иметь в виду чело­вечество, то забвению подлежат все, кроме гениев. Но об обычном человеке помнят его близкие. И чем их больше, тем дольше помнят.

Поэтому когда мы меняем бессмертие на комфорт и удобства жизни — это, по крайней мере, неразумно.

Запоздалое раскаяние и сожаление, опасение за благополучие при един­ственном ребенке возрастают все больше, чем старше мы становимся. Но эти мысли, к сожалению, приходят очень поздно. Когда ты уже не можешь ничего изменить.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N3, 2007
    Copyright ©"Наш современник" 2007

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •