НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Юрий Павлов

Крест над Днепром

О религиозности автора “Белой Гварии“

 

Немало исследователей утверждают, что Булгаков — атеист и даже сатанист. Думаю, нет оснований говорить об атеизме как неизменной величине миро­воззрения писателя, а сатанизм — это из области фантазии.

Булгаковскую позицию в “Белой гвардии” проясняют следующие дневни­ковые записи, сделанные в период работы над романом: “Итак, будем надеяться на Бога и жить. Это единственный и лучший способ”; “Но, видит Бог, одна только любовь к литературе и была причиной этого”; “Помоги мне, Господи”; “Что будет с Россией, знает один Бог. Пусть Он ей поможет”; “Богу сил!”; “Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера “Безбожника”, был потря­сён. Соль не в идее, её можно доказать документально: Иисуса Христа изобра­жают в виде негодяя и мошенника, именно Его! Не трудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены”. Эти, как и некоторые другие, выска­зывания дают основания говорить, по меньшей мере, о религиозности — непо­сле­довательной вере — М. Булгакова в момент написания “Белой гвардии”, что проявляется и через систему образов романа.

Имя Господа довольно часто — более 150 раз — называется героями “Белой гвардии”. В одних случаях — их меньшинство — это происходит формально-машинально, как, например, в начале монолога подполковника Щеткина: “Ах, Боже мой. Ну, конечно же. Сейчас. Эй, вестовые (...)”. В других случаях обра­щение к Господу или называние Его имени происходит осознанно, как в молитвах Елены Турбиной, Ивана Русакова, Якова Фельдмана.

К помощи Божьей взывают многие и разные — по национальности, полити­ческим взглядам, нравственному уровню — герои романа. Чаще всего это происходит в критических пограничных ситуациях: в момент опасности, на краю гибели — физической или моральной. И, естественно, определяющую роль для понимания героя играет то, какую цель при помощи молитвы пытается достичь просящий. Для выяснения этой цели приведу молитвы Турбиной, Русакова, Фельдмана: “На тебя одна надежда, Пречистая Дева. На тебя. Умоли сына своего, умоли Господа Бога, чтоб послал чудо... Пусть Сергей не возвра­щается... Оты­­маешь, отымай, но этого смертью не карай... Все мы в крови повинны, но ты не карай”; “Господи, прости и помилуй за то, что я написал эти гнусные слова... Я верю в тебя! Верю душой, телом, каждой нитью мозга. Верю и прибегаю только к тебе... У меня нет надежды ни на кого, кроме как на тебя. Прости меня и сделай так, чтобы лекарства мне помогли! Прости меня, что я решил, будто бы тебя нет: если бы тебя не было, я был бы сейчас жалкой паршивой собакой без надежды. Но я человек и силён только потому, что ты существуешь, и во всякую минуту я могу обратиться к тебе с мольбой о помощи... Не дай мне сгинуть, и я клянусь, что я вновь стану человеком”; “Боже! Сотвори чудо. Одиннадцать тысяч карбованцев... Всё берите. Но только дайте жизнь! Дай! Шмаисроэль!”.

Эти молитвы показательны в нескольких отношениях. Во-первых, слова Елены Турбиной об общей ответственности позволяют говорить о христианской составляющей её личности. Сознательно избегаю понятий “христианская лич­ность”, “христоносная личность”. По словам Преподобного Иустина (Поповича), спасение и обожение человека осуществляется через таинства и добродетели. Проявления же минутной добродетели мысли Турбиной — ещё не основание для сущностных выводов.

Во-вторых, символичен тот духовный перелом, который происходит в Иване Русакове: христоносные истины открывает для себя один из самых грехопадших героев, индивид, сознательно порвавший с Господом, богохульствующий в жизни и творчестве. Такой человеческий тип выбран М. Булгаковым не случайно: он — своеобразное доказательство и проявитель сущности веры, христианских идей вообще. Этот выбор писателя снимает многие вопросы о его вере — неверии. К тому же человек неверующий, не знакомый с канонами христианской патристики, не смог бы так точно изобразить духовное перерождение личности.

Через покаяние и обретённую веру Русакову даруется прощение за грех прелюбодеяния и хулу на Духа Святого. Вера героя — здесь М. Булгаков вновь следует христианским канонам — это дар Божий человеческому естеству, дар, доступный каждому: по словам святого Игнатия Брянчанинова, “мы имеем его в зависимости от проявления нашего, — имеем, когда захотим”. Подчеркнём, что речь идёт, используя терминологию Брянчанинова, о “естественной” вере, а не о вере “деятельной”, которая есть результат использования евангельских заповедей и которую “стяжают подвижники Христовы”.

Естественная вера открывает перед Русаковым горизонты мысли, недо­ступные другим героям романа. Одним из принципиальнейших является следующее суждение Ивана: “...Если бы Тебя не было, я был бы сейчас жалкой паршивой собакой без надежды. Но я человек и силён только потому, что Ты суще­­ствуешь...”. Эти слова Русакова перекликаются, совпадая по сути, с извест­ными высказываниями святых отцов и православных мыслителей. Через эти слова выражается авторское представление о человеке, не совместимое с гуманистическим идеалом автономной личности, согласно которому человек может быть добрым, совершенным без помощи Божьей.

Молитва Якова Фельдмана начинается по-русски, а заканчивается по-ев­рейски: “Шмаисроэль!” Данное обращение указывает, что это не христи­анская, а иудейская молитва, поэтому оценивать её следует с соответствующих позиций.

Фельдман, как Турбина и Русаков, просит Господа о чуде. Если Елена хочет спасти брата Алексея, то Иван и Яков — себя. Турбина и Русаков воспринимают сложившиеся ситуации как наказание за грехи — собственные и всеобщие, у Фельдмана подобные мысли не возникают совсем. Только у него обращение к Богу идёт параллельно и даже сливается воедино с мольбой к петлюровцам. Поэтому приходится гадать, кому герой предлагает одиннадцать тысяч карбо­ванцев за жизнь. Судя по словам автора, “не дал”, а молитва идёт всё же — Господу.

Такое необычное с христианской точки зрения предложение можно рас­сматривать и как акт отчаяния, и как своеобразное жертвоприношение, вроде бы вписывающееся в традицию. По свидетельству С. Пилкингтона, специалиста по иудейским культам, молитва всегда шла рука об руку с жертвоприношением. Правда, жертвоприношение Фельдмана более похоже на куплю-продажу, на сделку: подрядчик и перед Богом, и перед смертью остаётся подрядчиком.

Только несчастному еврею Господь (который в художественном произве­де­нии подчиняется воле автора) не дарует жизнь. В этом факте при желании можно увидеть проявление якобы булгаковского антисемитизма... Смерть Фельдмана символизирует и не закат империи, как считает М. Каганская, человек с богатой фантазией. Смерть подрядчика есть результат, во-первых, его неверия или недостаточной веры, во-вторых, стечения обстоятельств.

Спасение от смерти физической и духовной возможно только через искрен­нее обращение к Богу: через покаяние, молитву. Эта чётко прослеживающаяся романная закономерность, свидетельствующая о жизненной позиции автора, не замечается или по-разному дискредитируется даже в 80—90-е годы XX века. В частности, в этот период становится довольно популярным “леонтьевский” (буквалистский, буквоедский) подход. Так, М. Петровский утверждает: “Булга­ковские персонажи — искренние и горячо верующие — вполне обходятся (без литургии. — Ю. П.)…

Исступлённо, обливаясь слезами, молится о братьях (в романе, конечно, о брате. — Ю. П.) Елена Тальберг (...), но молится она, конечно, не в храме, а в своей спальне, у домашней божницы. Алексей Турбин идёт к о. Александру (...), но идёт, заметим, не в храм, а в жилище священника... Вот, казалось бы, случай Алексею Турбину попасть во Владимирский собор — там отпевают пору­банных под Киевом офицеров, но Турбин не только не попадает в храм, даже на паперть его не ступает, наблюдая всю сцену похорон издали...”.

Критик помещает эпизоды “Белой гвардии” в безвоздушно-бессобытийное, умозрительно-экспериментальное поле и подгоняет их под свою концепцию. Например, молитва Елены дома вызвана не неприятием Церкви, не своеобраз­ным протестантизмом автора, на чём настаивает М. Петровский, а тем, что эта молитва совершается тогда, когда героиня узнала и сама поняла: брат Алексей умирает. Отсюда её переживания, которые передаются автором при помощи художественных деталей разной степени выразительности: “Елена вышла около полудня из двери турбинской комнаты не совсем твёрдыми шагами”; “Ни один из них (Карась, Мышлаевский, Лариосик. — Ю. П.) не шевельнулся при её проходе, боясь её лица”. Таким образом, молитва Елены — это естественный поступок героини, это реализация её личности через немедленное почти обращение к Богу. Турбин же находился вне храма во время похорон офицеров не по религиозным соображениям, о которых в романе ни слова, а потому что выполнял приказ полковника Малышева, давшего на сборы один час.

Антихристианский мир в “Белой гвардии” персонифицированно представлен Троцким, Шполянским, Петлюрой, Козырем, другими большевиками и укра­инскими националистами. При этом Троцкий и Петлюра — дьяволы, которые воз­­глав­ляют аггелов разных мастей. Аггел — это не дьявол, сатана, как утверж­дает В. Петелин, а бес. Версия же критика — Троцкий, предводитель дьявола — есть плеоназм, ибо предводителем сатаны может быть только сатана.

Троцкий наименее выписанный герой “Белой гвардии”, что объясняется и сюжет­но-композиционной логикой произведения, и дьявольской природой Троцкого, и его политическим весом в годы создания романа. Троцкий-образ и Троцкий-человек на протяжении последних примерно пятнадцати лет — объект взаимоисключающих версий, непрекращающихся споров исследователей, в которых обязательно, в качестве альтернативы Льву Давидовичу, присутствует Сталин. При этом нередко литературоведы и критики навязывают Булгакову свои политические пристрастия.

Б. Соколов, например, на рубеже 90-х годов так оценивал события 8 января 1924 года: “Писатель проницательно осознавал, что устранение Троцкого открыло путь к единоличной и абсолютной диктатуре Сталина в недалёком будущем, и это вызвало у него обоснованную тревогу за судьбу России”. В “Булгаковской энциклопедии”, вышедшей в 1996 году, тот же автор трактует данный факт внешне несколько иначе, но, по сути, схоже: “Очевидно, он считал победу Троцкого меньшим злом по сравнению с приходом к власти Сталина... Вероятно, для писателя в образе Троцкого навсегда слились апокалипсический ангел — губитель белого воинства, яркий оратор и публицист и толковый администратор, пытавшийся упорядочить Советскую власть   и   с о в м е с т и т ь   е ё   с   р у с- с к о й   н а ц и о н а л ь н о й   к у л ь т у р о й”   (разрядка моя. — Ю. П.).

Поводом для таких утверждений послужила следующая дневниковая запись М. Булгакова: “Итак, 8-го января 1924 г. Троцкого выставили. Что будет с Росси­ей, знает один Бог. Пусть Он ей поможет”. В ней, думается, речь идёт о неопре­­­делённости положения, о возможности нового, неожиданного, ещё более неблагоприятного развития событий в стране. Характеристика Троцкого — это плод фантазий Б.Соколова. Его версия зиждется на эпизодах из ранней редакции “Дней Турбиных”: Мышлаевский сначала предлагает выпить за здоровье Троц­кого, а потом в финале пьесы говорит: “Троцкий. Великолепная личность. Очень рад. Я бы с ним познакомился и корпусным командиром назначил бы...”. Эти эпизоды ничего не доказывают, ибо таким образом проявляется позиция героя, и не более того. Если руководствоваться подобной логикой, то почему тогда не взять высказывания Алексея Турбина из “Белой гвардии”: “У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас — Троцкий”. Так поступают исследователи от А. Кубаревой до В. Лосева, видя в словах героя проявление авторской точки зрения, что частично подтверждается, добавлю от себя, оценкой Троцкого в “Грядущих перспективах”: “зловещая фигура”.

И всё же нет никаких оснований принять версию В. Лосева, типичную для части исследователей: “Возможно, Троцкий был для Булгакова олицетворением самого чудовищного врага России. Во всяком случае, таким предстаёт Троцкий в произведениях писателя”. Врага В. Лосев не называет, как и не называет произ­ве­дения. Но, судя по другим его высказываниям, под врагом подразу­мевается явно не большевизм, советская власть, а еврейство.

В этой связи одни критики и литературоведы считают, что М. Булгакову был присущ бытовой антисемитизм, который проявлялся в подчёркивании еврейской национальности несимпатичных ему людей. Другие рассматривают произведения писателя как явление СРА — субкультуры русского антисемитизма.

Еврейская тема проходит через всё творчество М. Булгакова — от публици­стики до разножанровых художественных произведений. Конечно, еврейский контекст необходимо учитывать при определении булгаковского видения личности Троцкого в “Белой гвардии”: такая логика восприятия задаётся и высказываниями Ивана Русакова, и следующими дневниковыми записями: “Новый анекдот: будто по-китайски “еврей” — “там”. Там-там-там-там (на мотив “Интернационала”) означают много евреев”; “Мальчишки на улицах торгуют книгой Троцкого “Уроки Октября”, которая шла очень широко. Блистательный трюк: в то время как в газетах печатаются резолюции с преданием Троцкого анафеме, Госиздат великолепно продал весь тираж. О, бессмертные еврейские головы”; “Это рак в груди (о книжном деле Френкеля. — Ю. П.). Неизвестно, где кончаются деньги одного и начинаются деньги другого”; “Эти “Никитинские субботники” — затхлая, советская рабская рвань, с густой примесью евреев”; “У меня нет никаких сомнений, что он еврей (французский премьер-министр Эррио, “допустивший” большевиков в Париж. — Ю. П.). Люба мне это подтвер­дила... Тогда всё понятно”; “Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника (в номерах “Безбожника”, в редакции которого, по словам еврея, сопровождавшего Булгакова, “как в синагоге”. — Ю. П.), и именно его. Не трудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены”.

В отличие от современных исследователей (М. Каганской, Б. Соколова, М. Зо­лотоносова, с одной стороны, А. Кубаревой, В. Петелина, В. Лосева, с дру­гой), М. Булгаков, констатируя национальность Троцкого в дневниках и “Бе­лой гвардии”, не ставит её во главу угла, как и не зацикливается на фигуре Льва Давидовича вообще. Он лишь объективно указывает в “Грядущих перспек­тивах” и “Белой гвардии” на его руководящую роль в годы Гражданской войны.

Приведённые записи и то, что осталось за “бортом”, дают основание предположить: для Булгакова национальная составляющая личности, по большому счёту, имеет значение лишь настолько, насколько она противостоит традиционным христианским основам бытия. Отсюда мотив “Белой гвардии”: Троцкий — антихрист, большевистская Москва — город дьявола.

Вообще нельзя говорить о закреплённом смысловом значении за словом “еврей”. Оно употребляется в романе в разных контекстах не только как символ революции, но и империи. Так, из хора голосов во время встречи Петлюры следует, что “жид”, “офицер” и “помещик” одинаково ненавистны толпе, все они подлежат уничтожению.

Примечательно, что смерть именно еврея (ещё одно — теперь художествен­ное — опровержение антисемитизма М. Булгакова) вызывает эсхатологические размышления автора, в которых национальная ипостась личности естественно и незаметно переходит в общечеловеческую. (Другое дело, что жидовская мор­да… шпион — это выкрики пьяного петлюровца, которые могут не нести ника­кой реальной подоплёки.) Писатель, по-библейски говоря о жизни и смерти, пре­сту­плении и наказании, утверждает ценность любой личности. Позиция М. Бул­­гакова в этом и некоторых других вершинных эпизодах романа — это позиция христиан­ского гуманиста, который человека воспринимает без сословных, национальных, религиозных, расовых ограничений как существо, созданное по образу и подобию Божьему.

Показательно, что в современных интерпретациях “Белой гвардии” на смену социально-классовому подходу пришёл национально-государственный. Правда, нередко он сводится к примитивной “левой” парадигме “метрополия — колония”. Так, исследовательница из Израиля М. Каганская неоднократно утверждает, что “Белая гвардия” — имперский роман.

Эта идея была подхвачена профессором МГУ Е. Скороспеловой и спрое­цирована на пьесу “Дни Турбиных”: “Драматург остановился на событиях, свя­зан­ных с бегством гетмана Петлюры, что с цензурной точки зрения было наибо­­лее приемлемо”. И в качестве аргументации профессор приводит суждение   М. Каганской о “Белой гвардии”, воспринимаемое как аксиоматичное: “Противо­стоит великодержавность — сепаратизму, метрополия — колонии, Россия — Украине, Москва — Киеву”. Не меньшее недоумение вызывает вторая часть рассуждений М. Каганской, принятых Е. Скороспеловой, рассуждений, из которых следует, что П. Скоропадский — символ московской, русской великодер­жавности.

Данная версия не нова. Ещё С. Петлюра и его сторонники упрекали Ско­ропад­ского в “москофилии”. И если бы не типично-показательная реакция про­фес­сора МГУ на этот миф, я бы не стал приводить следующие факты. Сошлюсь не на мемуары В. Шульгина и других правых, которые, с точки зрения каганских-золотоносовых, заранее и всегда не правы. Сошлюсь на свидетель­ство Н. Васи­ленко, министра в правительстве П. Скоропадского, и В. Вер­над­­ского, прези­дента Украинской Академии наук.

Н. Василенко выдвинул идею “Украины до Сухума”, и он же предполагал, что “после такого шовинистического (украинского. — Ю. П.) министерства будет стремление к унитарной России”. В. Вернадский в своих дневниках отмечал как то, что и для русских создаётся “совершенно невозможное положение”, так и “повсеместное сопротивление” национальной политике правительства Скоро­падского: “Сейчас в Полтаве очень тревожное чувство в связи с начинающейся насиль­ственной украинизацией... Небольшая кучка людей проводит, и начи­нается отношение такое же, как к большевикам”; “Любопытно отношение к украинскому вопросу творческих сил в Полтаве — отрицательное”; “Палиенко рассказывает, что в Харькове резкое движение против украинцев, не сравнимое с Киевом”; “Крым не хочет “воссоединяться” с Украиной. Рассказывали, что в Крыму официальный язык — русский, допускаются немецкий и татарский. Пропущен украинский”.

Этот исторический контекст не учитывается многочисленными авторами, упрекавшими М. Булгакова и его героев в украинофобии. Так, ещё в 1929 году украинские писатели требовали от Сталина снять пьесу “Дни Турбиных”, ибо в ней унижается украинский народ и она пронизана великодержавным пафосом единой и неделимой России. Незадолго до этого, видимо, руководствуясь той же логикой, вопреки воле М. Булгакова, на генеральной репетиции МХАТа была изъята “петлюровская” сцена — избиение и гибель еврея. А впрочем, еврея ли? Но дальше всех в этом направлении пошла, уже в наши дни, М. Каганская. Она, в частности, утверждает: “Ничего украинского не признавал в Киеве и Бул­га­ков. Потому и не захотел вписать в роман настоящее имя города (...) Вот Булгаков пишет: “...наступил белый, мохнатый декабрь”. Неправда: в Киеве наступает не безличный двенадцатый месяц, а “грудень”(...).

И роман называется не “Белая Армия”, — как принято именовать регулярные части, сражавшиеся с большевистской напастью, — но “Белая гвардия”, ибо гвардия — это Империя. Вот и выходит, что петлюровщина — не что иное, как бунт давно покорённого варварского племени (...). И выглядят петлюровцы как варвары: “чёрные в длинных халатах”, на головах — тазы (...)”.

Комментировать подобные высказывания, мягко говоря, не очень продук­тивно. Отмечу лишь “новаторскую” трактовку М. Каганской художественных тропов. Она, пожалуй, первой увидела в сравнении, метонимии проявление имперскости. Но если бы исследовательница не была столь пристрастна, то наверняка бы заметила, что в романе в тазах гораздо чаще “фигурируют” немцы, чем петлюровцы: “Но однажды, в марте, пришли в город серыми шеренгами немцы, и на головах у них были металлические тазы, предохраняющие их от шрапнельных пуль”; “к слову говоря, пешки очень похожи на немцев в тазах”; “Поэтому заходили по ночам немецкие патрули в цирюльных тазах”; “И тазы немецкие козырнули”; “пролетят немецкие машины, или же покажутся чёрные лепёшки тазов”. И если украинцев М. Каганская упрекает в неправильном отношении к Булгакову (“На нынешней Украине Булгакова сильно не любят. А надо бы ненавидеть”), то что же она посоветует “бедным” немцам, которые не только в тазах, но и “похожи на навозных жуков”?

Известные высказывания героев “Белой гвардии”, которые оцениваются как антиукраинские и киевским исследователем В. Малаховым, не есть собствен­но антиукраинские, имперские и т. д. Они порождены прежде всего той само­стий­ной национальной политикой, о которой говорилось выше. Через эти выска­зывания Булгаков объективно отразил господствующие настроения среди населения, украинского в том числе.

Тема любви и войны, заявленная в “Белой гвардии” уже в первом абзаце как звёздное противостояние Венеры и Марса, получает далее онтологическое развитие как тема жизни и смерти. Кончина матери Турбиных воспринимается её сыновьями как несправедливость, недоступная человеческому разумению. Смерти, вызванные Гражданской войной, усиливают чувство метафизической несправедливости. А идея возмездия, наказания, лейтмотивом проходящая через весь роман, не является качественно равноценным полюсом, полностью или частично уравновешивающим эту несправедливость, о чём открыто, с явной горечью сказано лишь в конце “Белой гвардии”.

Узаконенная земная несправедливость неприемлема для многих героев романа, поэтому они пытаются найти то, что не уничтожается смертью. Эти идейные, духовные, онтологические искания героев происходят в двух времен­ных плоскостях: во времени-современности и времени-вечности. Приём монта­жа, активно используемый М. Булгаковым, позволяет ему рассматривать судьбу отдельного человека и Гражданскую войну в целом с позиций вечности, а также осовременивать вечные чувства, проблемы, явления. Так, бассейн из школьных задач главных героев становится “проклятым бассейном войны”, вмещающим в себя три года метаний в седле, чужие раны, унижения и страдания. А медаль Максима (во время обучения Алексея Турбина в гимназии), “медаль с колесо на экипаже”, ассоциируется с колесом истории, судьбой, которая так быстро про­катилась.

Вечный план повествования не только расширяет хронологические рамки повествования, но и делает реальные исторические лица из прошлого своеоб­разными современниками, участниками событий. Помпеи и “ещё кто-то выса­дившийся и высаживающийся в течение двух тысяч лет” стоят в одном ряду с Алексеем Турбиным, ступившим на гимназический плац в декабре 1918 года. Тот же герой, чей голос в данном случае сливается с авторским, обращается к императору Александру I: “Разве ты, ты, Александр, спасёшь Бородинскими полками гибнущий дом? Оживи, сведи их с полотна! Они побили бы Петлюру”.

При помощи такого приёма, несущего разные смысловые нагрузки, создаётся и эффект “перекрёстка” жизни как постоянного повторения общих ситуаций, определяющей среди которых является ситуация выбора. На “перекрёстке” оказываются прямо — почти все и косвенно — все герои романа.

В. Турбин, обращая внимание на эту неслучайную закономерность в художественном мире романа, делает следующий вывод: “...Улица пересекается с улицей, образуется пере-крёст-ок — сиречь, крест, распятие. Разумеется, распятие в контексте всех атрибутов современной цивилизации.

Участь евангельских мучеников достаётся обыкновенным людям. (...) Удел, однажды выпавший святому Иоанну Крестителю, ныне переходит к незлобивому иноверцу Фельдману...”. В размышлениях критика всё натяжка: и в отношении креста-распятия, и участи евангельских мучеников, и Фельдмана.

Думается, М. Булгаков использует традицию, согласно которой “перекрё­сток” — это, как сказано в словаре В. Даля, “место роковое и нечистое”, “тут совер­шаются чары, заговоры... На перекрёстке нечистый волен в душе человека”. И герои “Белой гвардии” в различных ситуациях, от любовной до военной, делают в конце концов метафизический выбор, выбор между Христом и антихристом, что, правда, редко кем из них осознаётся.

Сознательно вводя в роман высший критерий личности и жизни вообще, писатель следует христоцентричной традиции русской литературы. Поэтому в ключевых сценах романа появляются Елена Турбина, Иван Русаков, Петька Щеглов — герои, которые символизируют силу и разные грани христианских идеалов, противостоящих мечу войны, смерти физической.

Идея возмездия, расплаты, лейтмотивом проходящая через всё произве­дение, не случайно заменяется идеей Бога, христианской любовью, детской непорочностью. Символично, что меч на Владимирском соборе вновь превраща­ется в крест. К небу, престолу Бога, к вечным ценностям, которые символизирует оно, открыто призывает обратиться М. Булгаков, обратиться к тем ценностям, которые в большей или меньшей степени забыли, через которые переступили почти все герои романа.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N3, 2007
    Copyright ©"Наш современник" 2007

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •