НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

Мозаика войны

 


Владимир Заборский,

капитан 1-го ранга

ДЕМОБИЛИЗОВАТЬ
ИЗ КРАСНОЙ АРМИИ...

 

Мы были знакомы уже лет двадцать. Но только в конце октября 1998 года, будучи в Сочи, я увидел в местной телепередаче и услышал о нем такое, что, схватив телефонную трубку, стал названивать его теще, у которой он находился в гостях. Однако он уже уезжал. Встретились мы позже, в Москве, где, расспросив его об увиденном и услышанном в сочинской телепередаче, я и узнал от него эту удивительную историю, которую и представляю читателям.

Итак, Владимир Николаевич Лабуздко, военный врач, полковник медицин­ской службы Военно-морского флота в отставке. Родился он в 1928 году в одном из пригородных поселков под Гдовом (Ленинградская область). Вот что он поведал мне, рассказывая о необычной, а я бы сказал — о героической эпопее своего военного детства и юности.

Как водится в таких случаях, Владимир Николаевич начал рассказ с предков.

 

Я из русской семьи старого военного закала, традиций и обычаев. Почти все мои деды, прадеды, прапрадеды по обеим родительским линиям были военными, участвовали, наверное, во всех войнах и многих крупных сражениях. Я с детства этим очень гордился. Мой прапрадед был взят в солдаты из крепостных какого-то барского имения под Гатчиной. Пьяный деревенский писарь при записи деда вместо фамилии Лабазов неверною рукой вывел что-то неразборчивое. Так мы стали Лабуздко.

Прапрадед, николаевский солдат, отслужив 25 лет, дослужился до унтер-офицера и был отправлен в отставку с “пенсионом”. А прадед уже служил офицером, как те же Деникин, Корнилов и другие некоторые царские, а потом советские офицеры и генералы происхождением из крестьянского сословия. Прадед в отставку вышел подполковником и даже был причислен к дворянству.

Дед участвовал в русско-японской войне и прошел почти всю Первую мировую. Сначала он служил артиллерийским офицером в армии генерала Александра Васильевича Самсонова. В проводимой Восточно-Прусской операции эта армия имела первоначально серьезный успех. Но, как известно, впоследствии из-за подозрительно нерешительных, а фактически предательских действий командующего соседней армией генерала Рененкампфа, не оказавшего помощи Самсонову, его армия потерпела поражение. Дед об этом периоде своей службы рассказывал такие подробности, каких я ни в каких исторических хрониках и документах позднее не встречал.

Например, такой факт: Самсонов с частью войск, штабом и конвоем казаков оказался в топкой местности в районе Мазурских болот. Собрав уцелевших солдат и офицеров, штаб и конвойную сотню, Самсонов приказал прорываться из окружения и поставил задачи на прорыв. После этого, переговорив о чем-то с начальником штаба, объявил команду на привал и сказал офицерам штаба: “Ребята, дайте мне побыть одному”. После этого отъехал на коне в сторону. Через некоторое время раздался одинокий выстрел. Потом прибежал его конь, при этом вроде бы с каким-то жалобным ржанием. Все бросились искать генерала, но безрезультатно. Видимо, Самсонов, застрелившись, так и остался где-то в болоте. Но вся его группа войск, конечно с потерями, пробилась все же к своим.

В конце войны деда по ранению назначили начальником огневых (артил­лерийских) складов в Петрограде. После Февральской революции солдаты избрали его командиром части. А после Великой Октябрьской революции его денщик-порученец Федор (как говорил дед, очень толковый парень) стал комиссаром части. Так они и служили: дед — командиром, Фёдор — комиссаром. Ну, как всем теперь понятно, это были для тех революционных, трагических и героических времён обычные, хотя и странноватые служебные метаморфозы, в целом исторически себя оправдавшие. Дед уволен из РККА (Рабоче-Крестьян­ская Красная Армия. — В. З.) в 1933 году с пенсией. Награждён многими орденами за русско-японскую и Вторую мировую войны.

Отец, 1899 года рождения, после революции поступил в Медико-хирур­гическую военно-медицинскую академию (ныне Военно-медицинская академия в Петербурге). Но в 1924 году его как выходца из дворянской семьи за год до выпуска из академии исключили (как тогда это называлось — “вычистили”). Однако отец сразу же перешел в медицинский институт (здесь никаких препон ему рабоче-крестьянская власть не чинила), успешно окончил его и работал хирургом в больницах Ленинградской области.

Когда началась финская война, отец сразу же ушел на фронт. Ему присвоили воинское звание “майор” (две “шпалы” в петлицах). Всю войну прослужил хирургом во фронтовых медсанбатах. Награжден орденом Красной Звезды — для того времени, как понимают все фронтовики и “нефронтовики” нашего поколения, это была довольно высокая награда, тем более для медика. Потом отец был демобилизован и работал главным врачом и одновременно хирургом в Зеленогорске (под Ленинградом — до 1948 года он назывался Териоки), только что освобожденном от финнов.

С началом Великой Отечественной войны отец в первый же день ушел на фронт. Помню, надел оставшуюся у него военную форму, поясной ремень с наганом — и ушел... Закончил войну в Берлине главным хирургом 3-й Ударной армии 1-го Белорусского фронта. Потом служил хирургом в госпиталях Советских войск в Германии. Демобилизовался в 1955 году. Хирург высшей квалификации. За войну награждён орденом Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды, медалями “За боевые заслуги”, “За освобождение Варшавы”, “За взятие Берлина”, “За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.” — для медика вполне “приличный” наградной орденский “бант”. Я гордился и горжусь своим отцом — он с честью продолжил воинские традиции нашей семьи — добросовестного служения Родине.

Мне, матери и двум моим сестрам удалось покинуть Зеленогорск перед самым занятием его финнами — буквально на последнем пригородном поезде. И сразу же мы оказались в блокадном Ленинграде. Описывать блокаду не буду — о ней сказано много, а написано еще больше: целые тома воспоминаний, повес­тей, романов и других литературных произведений. Все ее ужасы видел своими глазами, и многие из них пришлось испытать, как говорится, на “собственной шкуре”...

В феврале 1942 года с большими трудностями нас вывезли по восстанов­ленному участку железнодорожных путей до Белой Гривы (на Ладоге), а оттуда, погрузив на машины под брезент, перебросили по Дороге жизни на другой берег Ладожского озера. Представляете, что мы почувствовали, когда нас, завшивевших, истощенных, после санпропускника накормили и выдали нам паёк: хлеб, консервы, сахар, масло! Это были неслыханные “богатства”, вернее — сокровища для умирающих от голода ленинградцев. Потом нас эшелоном вывезли в Стерлитамак, где подселили в чью-то квартиру. Началась тыловая жизнь “эвакуированных” — голодноватая, но все же это была не блокада. Помню, как дружески относилось к нам местное население! Разве сравнишь, к сожалению, с нынешними отношениями между людьми, складывающимися в нашем обществе?! И это очень печально...

Летом 1943 года я окончил 7-й класс. И тут произошло событие, которое резко изменило не только мою “эвакуированную”, но и всю будущую жизнь. В городе было много выздоравливающих после ранений солдат и офицеров. Мы, мальчишки, бегали за ними по улицам, расспрашивали “про войну”, просили дать поиграть с наганом или пистолетом. Тогда к военным относились все, тем более молодежь, с уважением и любовью. Один из солдат, получивший отпуск по ранению, Сергей Одноволов (на всю жизнь запомнил его имя и фамилию), очень любил возиться с осаждавшими его ребятами. Узнав мою фамилию, он очень удивился и сказал, что, значит, мой отец его, Одноволова, оперировал и спас ему жизнь. После этого он познакомился с мамой, сестрами и окружил меня большим вниманием и заботой. И даже подкармливал нас всех из своего пайка. Перед его отъездом я взмолился: “Сергей, возьми меня с собой на фронт!” Он долго не соглашался, но потом все же решился.

Итак, в июле 1943 года, оставив письмо матери, никому ничего не сказав, двинулся я вместе с Сергеем на фронт. На мне — солдатская гимнастерка, брюки, поношенные сапоги. Из документов — только комсомольский билет. У Сергея была выправленная на меня липовая справка, что я, сын фронтового хирурга, возвращаюсь к отцу в такую-то часть, полевая почта №... В общем, мы с Сергеем как-то проходили через заградкомендатуры, всевозможные патрули — с поездов нас, короче говоря, не снимали. Наконец прибыли мы в село Жигалово, что под Великими Луками (тоже на всю жизнь запомнил название этого села). Здесь стоял фронтовой полевой госпиталь. При нем действовала так называемая ОРМУ-19 (отдельная рота медицинского усиления), где мой отец служил старшим хирургом. Удивлению его и радости не было границ. Одноволов сдал меня, как говорится, с рук на руки отцу и убыл в свою часть. Дальнейшей судьбы Сергея я не знаю; до сих пор не могу себе простить, что по юношеской беззаботности и радости от встречи с отцом не спросил, откуда Одноволов, как его можно найти после войны, где живут его родные. Отец тоже этим не поинтересовался — да и кто из фронтовиков тогда думал о каких-то встречах “после войны” и надеялся уцелеть в боях?

На этом участке фронта, где стоял отцовский госпиталь, было затишье, и отец решил недельки через две отправить меня домой. Но я сказал, что всё равно убегу на фронт. Но и отец был непреклонен. Не знаю, что вышло бы из нашего обоюдного упрямства, но начались бои, и до отправки меня руки не доходили.

Что же представляла собой такая ОРМУ? Это были очень важные и эффективные фронтовые медицинские подразделения. ОРМУ состояла из 10—12 и более “студебекеров” и санитарных машин с медперсоналом. Эти роты бросались на самые кровопролитные участки фронта, где планировалось или начиналось наступление или же шли тяжёлые оборонительные бои. Разверты­валась ОРМУ на самых ближних подступах к передовой. Главная ее задача — оказание немедленной медицинской, прежде всего хирургической, помощи раненым, выносимым из боевых порядков войск. Ведь пока раненого доставят в медсанбат — а это два-три, иногда и более километров от передовой, — многие просто не доживали...

С прибытием ОРМУ, да и медсанбата, на место развёртывания в первую очередь ставились хирургические палатки. Из мебели и громоздких вещей — только складные операционные столы по количеству хирургов и необходимое медоборудование. Сразу же затапливались переносные портативные печки (на соляре, угле, дровах). На них водружались емкости с водой. Никаких железных коек и прочей мебели — только носилки. Их с ранеными ставили на доски, если такие были, или на вбитые в землю колья. Пока идет обустройство — бригада врачей сортирует раненых: первая, вторая, третья очереди, “безнадеж­ные”... Ha каждые носилки — соответствующую бирку. Санитары подтаскивают носилки с ранеными в очередь к столам. И пошли операции, которые не прекра­щались, пока не будет прооперирован последний поступивший раненый. Прооперированных на тех же автомашинах сразу доставляли в пункты сбора для отправки во фронтовые и тыловые госпитали. Легкораненые самостоятельно уходили в медсанбаты.

Вот так работали фронтовые ОРМУ. Иногда поступало сразу большое количество, порою сотни раненых. Бывало, отец и его хирургические сестры по двое-трое суток не отходили от операционных столов. Вы спросите: как это возможно? Все возможно, когда требуется, тем более когда от этого “возможно” зависят человеческие жизни. Ведь у поколения наших отцов, да и у большинства и военных, и “невоенных” нашего поколения тоже, понятие и принципы безупречности выполнения служебного долга были превыше всего. При большом количестве поступивших раненых обычными были и такие ситуации: чтобы хирургу не терять стерильности рук (по-медицински — “не размываться”), сани­тары при соответствующей необходимости подносили хирургу “утку” прямо к операционному столу. “Ну-ка, девки, отвернитесь!” — следовала команда, и операции продолжались. Никогда не прекращались они и во время бомбёжек и обстрелов: как же можно прервать операцию, если на столе лежит располосо­ванный или со вскрытой брюшной полостью раненый? Бывало, осколки дырявят верх палатки, а хирурги и медсестры в это время над раненым наклоняются, закрывают его своими телами.

Вот одна из характерных картин напряженности работы медперсонала ОРМУ. После двух-трех суток непрекращающихся операций закончилась последняя. Отец или другой хирург в окровавленном фартуке, в маске выходит в предоперационную, тут же падает без сил на груду кровавого, грязного белья, бинтов и сразу засыпает. Санитары бережно уносят его в палату, раздевают и бдительно охраняют сон. Отца моего любили, о нем как о хирурге ходили легенды. Я всё это, как говорится, “мотал на ус”, наблюдая, как работает полевая медицина и непосредственно участвуя в этой работе. Полагаю, у меня тогда и зародилось подспудное желание стать врачом.

Сначала я был в ОРМУ, можно сказать, кем-то вроде медицинского разно­рабочего. Но через месяц уже полностью встроился в работу медперсонала: и ноги-руки раненым держал при ампутациях, и перетаскивал их на носилках вместе с санитарами, и бельё стирал, и за ранеными ухаживал, и хоронить умерших приходилось. И вот после таких моих “подвигов” на медицинском “фронте” санитары — а они были буквально звери в смысле выучки и сноровки — и сказали отцу: оставляй сына, он вполне может любого санитара заменить. После таких “ходатайств” отец сдался и оставил меня в ОРМУ. Я официально принял присягу (в возрасте 15 лет и 2 месяцев), после чего мне выдали красно­армейскую книжку: рядовой, санитар ОРМУ-19, полевой госпиталь №... Калининского фронта, и даже определили денежное содержание: аж 60 рублей в месяц! И “вкалывал” я на полную катушку! Ну и отношение ко мне персонала стало как к фронтовому товарищу, а не как к “сынку” старшего хирурга...

Вот так и пошла моя фронтовая служба, продолжает свой рассказ Владимир Николаевич. Фронтовой путь нашей ОРМУ прошёл через Калининскую область, Белоруссию, Латвию. Потом 3-ю Ударную армию перебросили в состав 1-го Бело­русского фронта. Прошли мы через всю Польшу, причем прямо через Варшаву. Разрушена она была полностью — одни руины: груды битого кирпича, обломки зданий, останки домашней мебели, утвари, лохмотья какие-то на улицах в грудах камня и развалинах домов. И повсеместно ощущался исходящий из развалин тошнотворный, сладковатый трупный запах — развалины ещё не разбирались, расчищены были только несколько центральных улиц для прохода войск. Далее началась тяжёлая Висло-Одерская операция, — и конечно, большое количество раненых прошло через операционные столы и руки наших хирургов, медсестёр, санитаров и другого медперсонала. В апреле 1945 года подошли к Берлину. Помню щиты на дорогах: до Берлина 300 км, потом 200, потом 100. Настроение у всех в эти дни было приподнятое, хотя бои шли ожесточенные, потери были большие, раненые поступали сплошным потоком. Но в это время уже начали цвести сады, деревья в листве — все это повышало настроение, несмотря на жертвы, мучения раненых у нас перед глазами, похороны погиб­ших. Увы, на войне, особенно к ее концу, к жертвам как-то привыкаешь — это вроде бы обычный атрибут боев, сражений и их последствий, находящийся в “ведении” медиков. Да иначе и быть не должно: можно ведь просто свихнуться, ежедневно видя такое количество израненных, изувеченных и погибших от ран молодых парней, здоровых мужиков среднего и старшего возрастов, у кото­рых дома остались жены, дети, семьи. Такая вроде бы “черствость” к жертвам войны и их страданиям — естественная защитная реакция организма на войне, иначе не выживешь, просто сойдешь с катушек...

Своими глазами видел я, какие ожесточенные бои шли за Берлин: повсе­местно разрывы снарядов, фаустпатронов, грохот артиллерии... Немцы обороня­лись остервенело, бои шли буквально за каждый дом, и почти на всех стенах надписи на двух языках: “Берлин останется немецким!”...

“Неприступная крепость”, однако, вскоре пала, и весь персонал нашей роты, как и многие другие воины-освободители, расписался на рейхстаге — есть там и моя “визитная карточка”...

И вот я подхожу к очень важному эпизоду моей уже берлинской, но еще фронтовой (война-то пока не кончилась) службы. Дня через два-три после взятия Берлина патологоанатом нашей армии майор Юрий Валентинович Гулькевич вызвал меня: собирайся, будешь присутствовать при историческом событии. Шестого мая привели меня в какой-то подвал возле рейхсканцелярии, и там я увидел... обгоревший труп Геббельса! Опознал его сразу — сходство с карикатурами Кукрыниксов полное: сплющенная голова, одна нога в ортопе­дическом ботинке согнута в колене, малого роста — всего метра полтора...

 

Владимир Николаевич Лабуздко показывает редкую, никогда и нигде не публиковавшуюся фотографию: патологоанатом Гулькевич, офицеры контр­разведки фронта, группа экспертов. Майор Гулькевич производит вскрытие, а рядом Володя Лабуздко в резиновом фартуке и перчатках ему ассистирует.

Сняли с Геббельса скальп, продолжает рассказывать мой собеседник, сдела­ли вскрытие. Составили акт: труп принадлежит Йозефу Геббельсу. Потом провели экспертизу трупов его жены Магды и детей. У детей во рту обнаружили осколки ампул с цианистым калием, как об этом позже и писали в прессе.

В это время все в Берлине искали Гитлера. Слухи ходили самые разные: улетел, уплыл на подводной лодке, прячется где-то в Берлине и прочие предположения. Но числа 15-го мая встретившийся мне майор Гулькевич сказал: “Володька, не верь никаким слухам: вчера вот этими руками держал челюсть Гитлера! Хотя он почти весь сгорел, но мы его всё же опознали”. Да, именно майор Гулькевич проводил экспертизу останков Гитлера. После войны он уехал в Минск, где стал профессором, а потом академиком Белорусской Академии наук.

 

Здесь я как собеседник прервал рассказчика, усомнившись в том, что он уже 15 мая узнал такую сверхсекретную “новость”, и пояснил, почему. О поисках, обнаружении трупа Гитлера и экспертизе его останков рассказывалось в широко опубликованных в различных периодических изданиях 60-х годов прошлого столетия воспоминаниях Ирины Ржевской, военного переводчика одной из воинских частей Советских войск в Германии, обеспечивающей работу экспертной комиссии. Как сообщала Ржевская, работа этой комиссии была настолько засекречена, что ни о факте обнаружения трупа Гитлера, ни о работе экспертов, ни о результатах экспертизы не знал даже сам маршал Жуков, который в это время был командующим Советскими войсками в Германии. В одной из бесед с Ржевской в период подготовки Жуковым своих мемуаров он подтвердил этот факт и очень удивился, что даже от него эта информация была напрочь закрыта курировавшим эту “экспертизную” операцию МВД, на что, видимо, имелись жёсткие указания Сталина по секретности всего, что было связано с обнаружением Гитлера или его останков. Владимир Николаевич знал о публикациях Ржевской, но еще раз подтвердил, что о “челюсти Гитлера” именно еще в мае 1945 года он узнал от патологоанатома 3-й Ударной армии майора Гулькевича: мол, можешь верить или не верить.

 

Помню один случай, демонстрирующий, как погибают на войне и сами и губят других из-за собственного разгильдяйства, говорит Владимир Николаевич. Это было после Висло-Одерской операции. ОРМУ наша была развернута уже на западном берегу Одера. И хотя наша авиация господствовала в воздухе, но немцы нас периодически бомбили, особенно ночью. Так вот, наш повар поле­нился вечером загасить огонь в полевой кухне. Или решил погреться и лег рядом, завернувшись в плащ-палатку. Ночью любой огонёк издалека виден, всем фронтовикам это хорошо известно. Ну и пара немецких самолетов как раз и отбомбилась по этой кухне. Мы с отцом спали в соседней палатке. С грохотом взрывов первых бомб сразу же бросились на землю. Это и спасло — вся палатка оказалась изорвана осколками. Погибли и повар-разгильдяй, и еще несколько человек персонала нашей ОРМУ.

Или вот еще такой эпизод на тему: у кого какая судьбина на войне. Проез­жали через какой-то небольшой немецкий городишко. Его только что взяли — всё в сплошном пожаре. Наши студебекеры с имуществом и персоналом ОРМУ буквально продираются через улицу. Я ехал в кузове второй автомашины. Вдруг слышу грохот, оборачиваюсь и с ужасом вижу такую картину: фасад рядом находящегося четырёхэтажного дома рухнул на следующие за нами две автомашины...

 

Между тем наша беседа продолжалась.

Приключилась со мной однажды такая мимолётная лирическая история. В старом польском городе ночью мы зашли с санитарами на ночёвку в какой-то богатый особняк. Из любопытства пошёл по комнатам. Всё в сохранности: дорогая посуда, каминный зал с головами кабанов и лосей, кругом зеркала. В одной из комнат приоткрыта дверь, пробивается свет. Открыл дверь и остолбенел: за столом со свечой сидит изумительной красоты девушка, блондинка лет 16—17. Рядом безрукий парень, как оказалось, вроде бы её брат. Я довольно сносно настропалился к этому времени говорить по-польски. Выяснилось, что Тереза, так звали девушку, и её брат Юзек — беженцы из Варшавы. Я с ней разгова­риваю, глаз от неё не могу оторвать и вдруг чувствую, что засыпаю. А она смеётся: “О, пан Владек спать хочет!”. Я ушёл в свою комнату и сразу провалился в глубокий сон. Проснулся от команды: “Подъём!” Через 30 минут посадка на автомашины! Я влез в шинель, надел рюкзак, бросил автомат на грудь, — меня торопят, а я бегом к комнате, где была прекрасная паненка. И она как раз выходит из комнаты: “Ой, пан Владек отъезжае?”. “Так, Тереза, так”, — отвечаю. И тут она охватывает мою шею руками — а автомат на груди мешает — и начинает меня целовать, приговаривая: “Владек, Владек!”. Я, ничего не соображая, как в дурмане, пошел к машинам. А ведь мог дать ей номер своей полевой почты... Ну да что я в те свои 16 лет, тем более на фронте, знал и понимал в любовных отношениях?

 

А теперь последний фрагмент из воспоминаний Владимира Николае­вича.

В Германии, особенно сразу после окончания войны, в войсках случалось всякое. Бывали случаи и бандитизма, и грабежей, и грубейших нарушений дисциплины с вызывающим неповиновением командирам. Видел я и изнасило­ванных, истерзанных немок. В армии ведь всякий народец был. Да и дух мщения гитлеровцам был очень силён в войсках — почти у всех солдат и офицеров были погибшие родные и близкие, разрушенные дома, сожженные села, деревни. Так что в какой-то степени ненависть к немцам наших солдат можно было понять. Но с победами всё явственнее стали проступать признаки разложения, прежде всего морального, в некоторых частях. Солдаты напяливали на гимнастерку “реквизированные” у немцев гражданские пиджаки, какие-то кофты, на руку, а то и на обе, нацепляли по десятку часов. Да и “фронтовые сто грамм” кое-где переходили в буйные пьянки, порою с непредвиденными последствиями и чрезвычайными происшествиями. Даже командирам некоторые перестали подчиняться — как же, мы победили, нам всё дозволено! Конечно, все эти постыдные случаи ни в коей мере не носили массовый, повальный характер, а были, так сказать, “частным” явлением, своего рода “последствиями” победы и тех испытаний, которые вынесли на себе солдаты, измученные войной и последними, особенно такими ожесточенными, боями, какие были в Берлин­ской операции. При этом очень тяжело переживались всеми потери своих товарищей в этих боях, то есть в самом конце войны. Ну и, конечно, требовалась и последовала, естественно, как это понимают медики и психологи, разрядка. Но в ряде мест она выливалась, к сожалению, в безобразия и даже в бесчинства. Но такое творилось в основном там, где сами командиры распускались, не контролировали обстановку в подчинённых подразделениях и тоже безобраз­ничали вместе со своими “подопечными”.

Но такое продолжалось недолго. Где-то, по-моему, не позже чем в конце мая, во всех войсках действующей армии был зачитан приказ командующего фронтом маршала Георгия Жукова (кажется, он в это время уже был назначен командующим Советских войск в Германии); кроме того, этот приказ на русском и немецком языках был расклеен по всей Германии и напечатан в специальных листовках. Я долго хранил листовку с этим приказом, но куда-то она потом запропастилась. Однако приказ этот помню почти дословно, вот его содер­жание:

“Солдаты! За юбками немок и немецким барахлом вы теряете облик русского советского солдата, забываете о своем долге воина-освободителя... Вы должны быть примером для немцев и союзных войск...” и так далее. А вот его приказная часть: “Приказываю. Командирам частей, комендантам гарнизонов, военным патрулям: за бандитизм, грабежи, насилия — пойманных на этих преступлениях расстреливать на месте. Выявленных в бесчинствах против местного населения отдавать под суд военных трибуналов... Командирам всех степеней в срок до... восстановить требуемый порядок в подчиненных войсках”. Вот такой и по содержанию, и по стилю был издан жуковский железный приказ. И эти факты, и случаи начавшегося было падения дисциплины в войсках после победного 9 мая 1945 года, и вышеприведенный приказ Жукова из истории не выбросишь, да и не нужно выбрасывать. Это тоже история нашей Армии.

После нескольких расстрелов, о чём широко было объявлено в приказах по войскам (“во всех полках, батальонах, ротах и батареях...”) — эти приказы тоже расклеивались по всей Германии, — все безобразия и бесчинства прекратились. Дисциплина вскоре была восстановлена... Все эти “особенности” быта наших войск первых месяцев “оккупации Германии”, на мой взгляд, очень достоверно и в подробностях описал наш знаменитый писатель Юрий Бондарев в своем прекрасном романе “Берег”, а совсем недавно — Владимир Богомолов в последнем своём незавершённом романе “Жизнь моя, иль ты приснилась мне?”.

...Отца после окончания войны оставили служить в Германии, а меня отправили домой в Ленинград. На границе, в комендатуре, у меня отобрали: мою небольшую коллекцию оружия: пистолет ТТ, наган, “вальтер”, “пара­беллум” (пистолет мне подарил офицер, которого я выхаживал после ранения, а трофейного стреляющего добра на фронте было полным-полно); отобрали также и все фашистские кресты, которые я насобирал в поверженном Берлине; а вот за мои личные награды меня даже похвалили — и действительно, четыре медали — “За боевые заслуги”, “За освобождение Варшавы”, “За взятие Берлина” и “За победу над Германией...” — на груди шестнадцатилетнего паренька смотрелись весьма внушительно...

Честно говоря, чисто по-мальчишески я очень гордился своими медалями. Да и сейчас горжусь. К тому же после войны, да и потом лет 10—15, отношение к воинским наградам было не такое, как сейчас. Никто не стыдился их носить даже повседневно, не говоря уж о праздниках. Так что мне было чем гордиться среди своих сверстников.

Приехав в город на Неве, я пошёл в военкомат. Военком долго вертел в руках мои документы, потом усадил меня за свой стол и долго расспрашивал, где я воевал, за что награжден и прочее. Потом, некоторое время подумав, спросил меня: “Что же мне с тобой делать?” И, ещё раз повертев в руках мои документы, размашисто начертал на моём предписании: “ДЕМОБИЛИЗОВАТЬ ИЗ КРАСНОЙ АРМИИ КАК НЕ ДОСТИГШЕГО ПРИЗЫВНОГО ВОЗРАСТА”. Вот такую “историческую” резолюцию наложил на моё командировочное предписание военком, чем поставил точку в моей военной жизни. Началась жизнь мирная, послевоенная...

 

Поставив здесь тоже точку в воспоминаниях Владимира Николаевича Лабуздко, я подумал: о скольких ещё незаметных рядовых героях и простых тружениках Великой Отечественной войны мы так ничего и не знаем. А ведь именно они были становым хребтом и одной из главных сил в этой тяжелейшей войне, обеспечивших победу в ней.

В дальнейшем Владимир Николаевич поступил и окончил Военно-морскую медицинскую академию в Ленинграде (была такая — в хрущёвском погроме Вооружённых сил 1955—1969 годов её прикрыли). Службу военно-морского врача начал на Тихоокеанском флоте: сначала на первичных медицинских должностях, потом флагманским врачом бригады кораблей ОВРа (охраны водного района) на Сахалине. Затем служил флагманским врачом дивизии подводных лодок в Либаве (прекрасная исконная российская военно-морская база с незамерзающей гаванью, бывший порт имени Александра III; ныне отдана задаром латвийским сепаратистам), в последующем — в медицинских учреждениях центрального аппарата ВМФ. Закончил службу полковником медицинской службы в 1974 году. Жил в подмосковном Одинцове. Месяца два-три поздним летом и осенью проводил в гостях у тещи в Сочи. Катался на водных лыжах, играл с подростками и молодежью в футбол. Высочайшего класса преферансист — если не в первой пятерке, то уж в первой десятке преферан­систов мира обязательно (собственно, мы с ним и познакомились когда-то за преферансом)...

Владимир Николаевич с супругой (она тоже врач) вырастили двух сыновей — оба военно-морские офицеры. Но со службой в непрерывно “реформируемых”, а фактически разрушаемых Вооружённых силах и в ещё более разгромленном без войн и поражений Военно-морском флоте они уже распрощались. Но, видимо, не особенно нашли себя и в гражданской жизни...

 

В конце 1999 года Владимир Николаевич Лабуздко, будучи вроде бы совершенно здоровым — увы! — скоропостижно скончался...

 

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N6, 2006
    Copyright ©"Наш современник" 2006

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •