НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Николай РЫЖКОВ

Разрушители Державы

“Почему вы нас тогда не убедили?”

 

Одна пожилая женщина, узнав меня на улице, невольно выразила, по-видимому, мысль многих: “Николай Иванович, почему вы нас тогда не убе­дили?!”.

Потребовалось несколько тяжелых и горьких лет, чтобы пелена у людей — с глаз, душ, разума — спала, они задним числом услышали и осознали то, что предлагалось их вниманию, о чем их предупреждали, к чему призывали, казалось бы, в недалеком и вместе с тем уже ставшем таким далеким прошлом.

В тех областях — в народном хозяйстве, в экономике, — которыми мне довелось заниматься в первую очередь, в разные годы было много положительного, но, к сожалению, имелось и немало просчетов. Мне не раз приходилось говорить, что экономика слишком во многом — и с каждым годом все более — становится заложницей политики. Сначала, в первые два-три года, когда экономика функционировала по прежней, планово-распоря­ди­тельной модели, темпы ее роста были достаточно высоки и стабильны. Но экономическую жизнь страны лихорадило от все новых и новых замыслов Горбачева. Ездил он по стране много, обещал еще больше. Сегодня — ускорение, завтра — научно-технический прогресс, затем — село, метал­лургия, электроника и т. д., и т. п.

Мы пытались остепенить его, подсказать, что сваливание всех проблем и задач в одну кучу наносит вред экономике, но не тут-то было: “Вы не понимаете, что люди ждут этого!”. Народ действительно ждал и жаждал серьезных, коренных перемен в стране, то есть одного, другого, третьего.... Экономика, однако, сама по себе весьма инерционна. Для необходимого маневра требуется время, а постоянно дергать ее — только мешать развитию. Через 3—4 года народ разочаровался в перестройке, и власть перестала пользоваться уважением. Заболтали дело.

Я прекрасно понимал, что существовавшая экономическая модель, решившая в свое время многие глобальные государственные и социально-экономические проблемы, практически исчерпала себя. Нужна была новая модель, которая бы стимулировала развитие народного хозяйства без радикальных потрясений. После многомесячных исследований и тщательных проработок наше правительство в мае 1990 года внесло в Верховный Совет программу перехода экономики на социально ориентированные рыночные отношения с необходимым механизмом государственного регулирования. Мы представили три возможных варианта новой экономической модели. Два — для справки: рекомендовать их мы не сочли возможным, ибо они были чреваты большими издержками для населения (кстати, один из них, наиболее радикальный, взяли на вооружение Ельцин с Гайдаром в 1992 году). И один — основной, рассчитанный на плавный (в течение 6—8 лет) переход на рыночные отношения.

В дни I Съезда народных депутатов РСФСР шла чрезвычайно активная борьба за кресла председателя Верховного Совета России и председателя правительства республики. На должность председателя Совета министров республики было несколько кандидатур, причем две — из нашей “команды”. Я имею в виду моих заместителей Л. Воронина и И. Силаева. По-прежнему котировался бывший Предсовмина России А. Власов. Резко выдвинулся вперед директор подмосковного Бутовского кирпичного завода М. Бочаров, очень много сделавший для поддержки Ельцина на выборах в депутатский корпус. Но, похоже, тот понимал, что уровень республиканского премьера должен быть, мягко говоря, несколько выше уровня директора небольшого кирпичного производства, и не торопился возвышать его. Чтобы поднять свои шансы, Бочаров заявил, что у него есть программа перехода к рынку за 500 дней.

Эти сверхреволюционные экономические откровения, вынесенные на депутатский суд Бочаровым, я читал раньше. Еще в начале весны 90-го года группа Л. Абалкина готовила к сессии Верховного Совета СССР правительст­венную концепцию по переходу на рыночные отношения и в связи с этим знакомилась с бесчисленными проектами, инициативно сочиненными как организациями, так и отдельными учеными. Два молодых экономиста — Задорнов и Михайлов — подготовили к обсуждению программу под названием “400 дней”. Ее целью было предложить план радикальных действий для избираемого в марте того же года президента страны.

Однажды после ежедневного вечернего обсуждения принципиальных вопросов экономической реформы мне сообщили о существовании такого документа. Я не воспринял это всерьез и посоветовал не отвлекаться на второстепенные дела. Однако эта программа каким-то образом попала в руки Бочарову. Тот внес в нее свой “творческий вклад”: заменил цифру “400” на “500”, добавил по нескольку дней на каждый этап и, не изменив ни слова, выдал за свой собственный оригинальный проект. Более того, в каком-то сибирском издательстве он выпустил ее в свет под своим именем. И чуть ли не одновременно эта программа, только с цифрой “400”, вышла в Москве под фамилиями упомянутых двух экономистов и Г. Явлинского, который в то время работал в Комиссии Совета Министров СССР под руководством моего заместителя Л. Абалкина.

В общем, плагиат был налицо. Г. Явлинский был вынужден даже заявить в “Московских новостях”: “Программа “500 дней”, с которой Бочаров выступил перед Верховным Советом России, с самого начала задумывалась как союзная...”.

Впрочем, литературное воровство и мелкотравчатая суета Бочарову не помогли: в премьеры он не прошел. А Явлинский, напротив, сумел потом при поддержке академика С. Шаталина, Горбачева и Ельцина сделать себе громкое имя на нереалистичной, экономически иллюзорной теории своих молодых коллег. В том же интервью он противопоставил себя опытным ученым: “Hy a то, что у сторонников программы “500 дней” будут оппоненты в лице таких видных экономистов, как Абалкин, Шаталин, Ясин, думаю, пойдет на пользу делу”. В двух последних Явлинский ошибся — они предпочли перейти на сторону экстремистских “500 дней”, а Шаталин еще и авторство с ним поделил: программа стала называться — Шаталина — Явлинского! А сам Григорий Алексеевич пересел в кресло заместителя председателя Совета министров РСФСР.

В 1991 году уже прославленный своими (или все же не своими?) “500 днями” Явлинский побывал в США. Оттуда от привез американский анализ экономи­ческой ситуации в СССР: там черным по белому было написано, что на тяже­лей­ший рыночный рывок потребуется никак не менее 6—8 лет, и был назван нами же намеченный срок — 1997 год…

…В конце июля 1990 года, перед уходом в отпуск, Горбачев четко определил свою позицию в отношении экономической программы прави­тельства, “благословение” которой дал еще в мае на Президентском совете. И вдруг в начале августа открылось, что между лидерами Советского Союза и России возник сговор за моей спиной. Какой? На этот вопрос отвечает телевизионное интервью Ельцина, прошедшее в эфир 3 августа. Выдержки из этого выступления приводят к неоспоримому выводу о том, что президент страны уже тогда встал на путь недопустимых компромиссов, которые в дальнейшем привели к разрушению государства.

Я привожу эту часть интервью дословно, не внося никаких коррективов:

“— Вы как-то в своем, в нашем интервью уже упоминали о том, что вы собираетесь предложить программу России Центру. И также упомянули, что независимо от того, будет ли Центр, примет ли Центр эту программу или нет, вы будете настаивать на том, что у России должна быть своя экономи­ческая программа. Скажите, пожалуйста, если Центр все-таки не примет, так сказать, вашу программу, каковы могут быть ваши действия в этой ситуации?

— Я уже сегодня могу сказать, что Центр примет, потому что сегодня в “Известиях” опубликовано, что Горбачев и Ельцин подписали вдвоем вот специальное, ну, как бы сказать, договоренность, что ли, что, основываясь на концепции российской программы, создать такую группу, которая бы сделала на ее основе союзную программу.

То есть не ту программу правительства союзную, которую сейчас крити­куют и которая, конечно, не будет, я думаю, принята, вот. И это приведет к отставке союзного правительства, а программу, именно основанную на рос­сий­ской основе, концепции российской. И мы с Горбачевым такой документ подписали именно в тот период, когда я находился здесь (Ельцин тоже был в отпуске. — Н. Р.). Мы разговаривали по телефону несколько раз, а потом подписали такой документ. Я обратился к нему с таким предложением письменно, что выход только такой, что мы предлагаем российскую прог­рамму, чтобы нам не иметь свою денежную единицу, потому что если Союз не принимает, тогда мы должны внутри России, реализовывая эту прог­рамму, иметь свою денежную единицу. Мы бы пошли на это”.

Многие средства массовой информации, особенно газета “Известия”, немедленно сделали далеко идущие выводы, что возник союз авторитетов — Горбачева и Ельцина, что “имперский диктат Центра” будет исключен, что создаваемая программа станет основой экономической части Союзного договора, что эта договоренность будет способствовать реальному объединению суверенных республик и т. д. Между строк читалось: долой правительство Рыжкова, оно мешает радикальным переменам в политической и экономической жизни страны! Мне и моим соратникам было совершенно очевидно, что политический и экономический экстремизм приведет к разру­шению государства, изменению общественного строя. С этим мы согла­ситься, разумеется, не могли, понимая, что, по существу, речь идет о националь­ной катастрофе, а не о реформировании политической и экономической системы.

Итак, образовались, по сути, два центра по разработке программ пере­хода к рынку. Мы готовили свою к 1 сентября — к сроку, отпущенному нам Верховным Советом СССР. Работали в “Соснах”. А в другом подмосковном пансионате, “Сосенки”, находились “шаталинцы”. К слову сказать, не было, по-моему, журналиста, который не побалагурил бы в связи со столь забав­ным совпадением: “Сосны” и “Сосенки”.

По предложению Л. Абалкина, 21 августа мы с ним приехали в “Сосенки” с надеждой найти компромисс и консолидировать силы для решения общей задачи. Приехал туда и новый премьер-министр России И. Силаев. Сели друг против друга, я рассказал о работе над правительственной программой, попытался обозначить общие точки двух программ, вновь призвал к объединению усилий. Где там! Мы попали в стан откровенных врагов, для которых само наше появление было чрезвычайно неприятным происшест­вием. И разговаривали-то с нами, как мэтры с приготовишками, чуть ли не сквозь зубы — куда исчезла хваленая интеллигентность научной элиты! Три часа прошли бессмысленно. Убеждать, по моему разумению, можно тех, кто умеет и хочет слушать и слышать. Мои собеседники этого не умели.

…Сейчас никто уже не вспоминает, что у истоков нынешних “радикаль­ных” рыночных реформ стояли мои тогдашние собеседники. Сегодня, когда и Державы нет, а Россия и другие бывшие союзные республики переживают многолетний социально-экономический кризис, фамилии Шаталина, Явлинского, Ясина и иже с ними забываются, а двое последних еще и пытаются откреститься от содеянного. Может быть, им удобно в нынешней разрухе все “забыть”. Но хочу напомнить: начинали они. Потом уж их идеи подхватили новые радикалы-рыночники — Гайдар, Чубайс, Б. Федоров и др.

Горбачев по-прежнему отдыхал на Черном море, мне практически не звонил, не интересовался ходом работы, в которой, казалось бы, должен был быть кровно заинтересован. Все это еще раз подтверждало, что у него имелись иные соображения и другие люди, на которых он ориентировался. В 20-х числах августа 1990 года президент вдруг прервал отпуск, вернулся в Москву и встретился с разработчиками “500 дней”. Никого из команды союзного правительства на эту встречу не позвали. Да мы и понимали уже, что ни о каких скоординированных экономических предложениях к Союзному договору речи не идет, что на сессию будут представлены две кардинально разнящиеся программы.

Проблемами стремительно надвигающегося 91-го года вообще никто зани­мался. Между тем Совет Министров бомбардировали телеграммами, телефонными звонками руководители союзных республик, регионов, предприятий, которые пребывали в растерянности: как им работать? По каким законам и правилам жить, если борьба, даже война этих законов и правил уже вовсю разворачивалась на территории Союза и обретающих одна за другой суверенность республик?

Многим руководителям предприятий Ельцин предлагал выйти из союзного подчинения и перейти под юрисдикцию России, уменьшая им за это налоги. Экономика будущего года грозила развалиться до того, как начнет действовать та или иная программа. Да и то, что предлагалось в программе “500 дней”, шло вразрез с принятыми Верховным Советом СССР законами.

На второй день после досрочного приезда президента страны из отпуска я, по предложению моих заместителей, потребовал у Горбачева встречи в ближайшие дни с членами Президиума Совета Министров СССР. 23 августа такая встреча состоялась. Она длилась 6 часов. Первым выступил я, а затем высказались все члены Президиума. У меня сохранился конспект моего выступления, который, возможно, передаст остроту поднимавшихся нами проблем и общего состояния в стране.

“Наша просьба об этой встрече вызвана тем, что назрела крайняя необхо­димость откровенного разговора правительства и президента страны по ряду жгучих, неотложных проблем.

Первая из них связана с тем, что социально-политическая обстановка в государстве в целом и в большинстве союзных республик чрезвычайно обост­ряется. В стране складывается тяжелейшая ситуация, ведущая к непредска­зуемым процессам в политической и экономической жизни. Страна втяги­вается в сложнейший политический и экономический кризис.

Вторая проблема, по которой хотелось бы определить наши позиции, заключается в том, как мы будем жить в экономике в 1991 году.

Третья. Судьба Союза в целом.

Нерешенность этих проблем будет иметь тяжелые последствия: хаос в экономике и тяжелый политический кризис.

В то время как вся ответственность за состояние дел в стране фактически возлагается на ее правительство, все делается для устранения его из системы управления государством. Правительство сегодня является последней реальной силой, которая противодействует нарастанию деструктивных, дестабилизирующих факторов. Возможный уход правительства изменит баланс и расстановку политических сил в стране.

Не менее острая проблема — потеря управляемости. Это чрезвычайно опасно. Она выражается прежде всего в том, что не выполняются решения правительства, игнорируются указы президента, объявляется верховенство республиканских законов над союзными, принимаются декларации о полном государственном суверенитете и т. д. Если раньше в этом вопросе лидировали республики Прибалтики, то сейчас это приобрело более серьезный размах — во главе этих действий встали Россия и Украина. В то же время ответст­венность за все, вплоть до табака, ложится на центральное руководство.

При кажущейся на первый взгляд стихийности этих процессов начинают все более четко обозначаться формы разрушения существующих государст­венно-политических структур. Фактически под вопрос поставлено существо­вание самого Союза как единого государства. Вокруг этого развернута острейшая политическая борьба. Вопрос стоит ребром — будет ли СССР существовать как единое государство, будет ли оно юридическим лицом в мировом сообществе или его не будет, а Россия станет правопреемником СССР. (Это говорилось за год до сговора в Беловежской пуще. — Н. Р.)

Делаются попытки внести коренные изменения не столько в экономи­ческие отношения между республиками и Союзом ССР в целом, сколько в характер самого строя, пересмотреть основополагающие политико-эконо­мические принципы, отвергнуть существующий политический строй.

Под воздействием всего этого экономика все больше и больше теряет жизнестойкость. Начался нарастающий процесс не только спада объемов производства, но и разрушения единого народнохозяйственного комплекса. Этот процесс, если не принять экстренных мер, может завершиться катастро­фой. Широко распространившаяся во многих республиках практика ограни­чений прав предприятий и, как следствие, массовый разрыв прямых связей между ними, отказ от заключения договоров и поставок продукции, а также игнорирование действующего законодательства, налогообложения и формирование местного, республиканского и союзного бюджетов может уже в ближайшее время парализовать функционирование народного хозяйства. Образовался замкнутый круг: политическая дестабилизация прямо сказы­вается на экономике, экономическая — на политическом положении.

Правительство на протяжении последних месяцев, невзирая на все усиливающуюся критику, работает интенсивно в двух направлениях. Завер­шается подготовка программы перехода к регулируемой рыночной эконо­мике и ведется разработка основных параметров экономического и социаль­ного развития страны на 1991 год. Однако результативность этой работы сегодня крайне низка из-за прямого неприятия правительственных решений и усиления центробежных сил.

Сегодня практически все предприятия не имеют планов своего развития на будущий год. Нет ясности в организации их материально-технического снабжения, валютного обеспечения, в вопросах цен, налогообложения. По тем же причинам во многих республиках парализован процесс формирования местных бюджетов. Принятые Верховным Советом СССР по этим вопросам законы многими республиками не признаются. Конституция игнорируется.

Идет процесс массового, внутренне рассогласованного принятия всевоз­можных решений и постановлений отдельными союзными республиками, которые по существу ведут к разрушению всей сложившейся системы в стране. Такова реальная ситуация. И независимо от того, какова мера вины правительства в этом вопросе, главное сегодня заключается в том, чтобы объединить все усилия для предотвращения хаоса в функционировании народного хозяйства.

Анализ подходов союзных республик к выработке взаимоприемлемых решений по вопросам развития экономики, консультации, проводимые в Верховном Совете СССР, непосредственная работа с представителями республик над программой перехода к рынку, расширенные заседания Совета Министров СССР с участием руководства всех республиканских правительств показали, что любая программа перехода к рынку иллюзорна и нереальна, когда отсутствует Союзный договор и нет четкого определения, в условиях какой государственности мы будем жить в перспективе. Между тем трудно ожидать, что в ближайшее время Союзный договор может быть заключен. Это процесс чрезвычайно сложный и может оказаться длительным.

Но мы не можем остановить жизнь страны, работу над планом ее разви­тия на 1991 год, реализацию уже принятых крупных социальных программ, затормозить практическую хозяйственную деятельность предприятий, отказаться от первых реальных шагов функционирования экономики в новых условиях. Президиум Совета Министров СССР детально и всесторонне проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что единственно реальным путем выхода из создавшегося положения является заключение, до принятия нового Союзного договора, Экономического соглашения между республи­ками и Союзом в целом, на основе которого можно было бы организовать всю работу по разработке плана на 1991 год. Эта программа должна включать в себя взаимосогласованные принципы организации планирования на предприятиях, применение системы налогообложения, новую ценовую политику, которая приемлема для всех республик, систему материально-технического обеспечения, формирование валютных фондов предприятий, республик и Союза, а также решение других принципиальных вопросов, без которых не сможет прожить ни одно хозяйственное звено и ни одна респуб­лика в будущем году. Это один из главных вопросов, который Президиум правительства хотел бы обсудить на этой встрече...”.

Выступления членов Президиума Совмина затрагивали примерно эти же вопросы, может быть, с большей детализацией и конкретикой.

Таково было наше видение истинного положения дел в стране в то слож­нейшее время, понимание смертельной опасности, все больше нависавшей над ней. Думаю, читатели оценят весь драматизм такой ситуации, когда видишь, что страну ведут к гибели, предлагаешь реальные пути ее спасения и при этом наталкиваешься на непреодолимую преграду — тупое безразличие к судьбе Родины или прямое предательство.

30 августа в Кремле, по итогам нашей встречи у Горбачева, в зале заседаний Верховного Совета СССР собрались представители двух советов при президенте и многочисленные приглашенные. Совершенно неожиданно накануне поздно вечером из канцелярии президента был разослан материал на 18 страницах для рассмотрения его на этом заседании. Подготовлен он был группой Шаталина и представлял некую выжимку из проекта “500 дней”. Ни о каких предложениях о том, по каким правилам жить в будущем году, там и речи не было. Были лишь самые общие рассуждения о переходе на рыночные отношения, роли и месте союзных республик.

Стало совершенно ясно, что предпринята попытка увести совещание от решения конкретных вопросов, независимо от того, что произойдет со страной через несколько месяцев, привлечь на свою сторону союзные республики и при их поддержке перейти на “общесоюзное поле”. Я часто задаю себе вопрос: ведал ли ныне покойный Станислав Сергеевич Шаталин о последствиях своих шагов? Думаю, он просто был использован более опытными политиканами для достижения их целей. И какие бы хорошие ни были у нас отношения, я должен сказать прямо: в разрушении государства он, сам того, уверен, не желая, сыграл не последнюю роль.

Заседание проходило два дня. Один за другим на трибуну выходили ораторы и, как по мановению дирижерской палочки, говорили не о хлебе насущном, а противопоставляли те злополучные 18 страниц предложениям правительства. Одним из первых выступил Ельцин:

— Правительство Рыжкова должно немедленно уйти в отставку!

Не скрывал свою неприязнь к союзному правительству и первый замести­тель председателя Совмина Украины В. Фокин. Более желчного и наглого выступления от имени этой республики я не слышал до сих пор. Человек рвался к власти. За будущую похлебку он был готов на все. Руко­водство Украины уже не устраивал опытный премьер Виталий Андреевич Масол.

Даже официальные профсоюзы в лице их лидера Щербакова в стороне не остались: он тоже вылил достаточно грязи на правительство. Любопытно, где этот профсоюзный лидер сейчас, когда цены мчатся вверх со скоростью ракеты, а народ, то есть члены профсоюза, нищает? Почему он молчит?

На второй день выступления стали еще жестче. Ночь помогла сгруппи­ровать антиправительственные силы. Экономическое соглашение осталось в тени. Мало кто вспоминал о нем. Под конец заседания меня опять выбросило на трибуну. На этот раз у меня не было заготовленных тезисов. Шла жестокая битва, и обращаться к разуму этих людей было равносильно гласу вопиющего в пустыне. Нервы были возбуждены до предела. Они не выдержали. Я бушевал на трибуне, гневно бросал обвинения политиканам, тащившим страну в пропасть.

— И если бы мы не несли ответственность перед народом, — в заключение сказал я, — мы бы ни одного дня не работали в такой обстановке. Только это останавливает нас.

С трибуны я сошел как в тумане. Вместе с заместителями вышли с заседания. Все были подавлены, я — тем более: переживал и за то, что не мог сдержаться. И все же у нас хватило сил и разума, чтобы сделать коллектив­ный вывод: уходить сейчас нельзя. Это будет не только наше поражение. Надо бороться.

После окончания депутатских каникул в сентябре 90-го года возобнови­лась работа Верховных Советов СССР и РСФСР. В союзном парламенте проходили бурные дебаты по переходу экономики на рыночные отношения: несмотря ни на что мы к 1 сентября, — как было решено в мае — представили необходимые материалы. Программа “500 дней” была также в центре дискуссий. На одном из заседаний Верховного Совета СССР Горбачев в своем выступлении по итогам предварительного обсуждения четко сказал, что ему больше импонирует именно эта программа. Впервые он заявил об этом во всеуслышание. Честно говоря, именно в тот момент я подумал о ставшей практически необходимой отставке, о чем и сказал на пресс-конференции в тот же день:

“Если будет принято решение, которое не совпадает с позицией прави­тель­ства, то правительство не сможет его выполнять... Я могу выполнять свои функции только тогда, когда я в это верю. Если же я не верю или вижу, что будет нанесен большой вред, то к этому делу я свою руку прикладывать не стану”.

Но пока никакого решения Верховного Совета и президента не было. После перерыва депутат Бурбулис — как читатель помнит, на I Съезде выдвигавший Ельцина на пост председателя Верховного Совета СССР, — примчался из Белого дома с горящими глазами и с восторгом сообщил, что Верховный Совет РСФСР в 14.00 принял программу “500 дней”. “Российская Федерация определилась”, — гордо сообщил он, давая понять: Верховный Совет Союза может обсуждать что угодно — все равно Россия поступит по-своему. Опять пошумели, покричали, подрались за места у микрофонов в зале. А в итоге утвердили аморфное постановление, где “приняли к сведению” сообщение Совета Министров СССР, “сочли целесообразным” рассмотреть все материалы по этому вопросу и “отметили” все же, что Президиум Верховного Совета “недостаточно подготовил” данный вопрос — шпилька А. Лукьянову...

Да, в те дни в Кремле шли непрерывные дискуссии, споры. Схватки. Много раз нам снова и снова приходилось высказывать позицию правитель­ства и на пресс-конференциях. Приведу выдержку из стенограммы одной такой встречи с журналистами.

“Николай Рыжков:

— Страна во многом не подготовлена к форсированному переходу к рынку, не готово и общественное сознание. Поэтому мы за взвешенный вариант. Твердость, с которой правительство отстаивает свою позицию, имеет объяснение. К подготовке новых предложений привлекались серьезные научные силы, в них учли предложения парламента, а также альтернативные проекты реформы. Затем были проведены моделирование предстоящих нововведений, математический анализ всех плюсов и минусов. При этом расчет шел по двум вариантам перехода к рынку — радикальному, который проповедуют немало известных советских экономистов, и умеренному, который предлагает правительство.

Модель первого варианта (почти немедленный перевод цен на свобод­ные, практически полное исключение госзаказа и т. д.) показала резкий спад в первые годы объемов производства, занятости, жизненного уровня...

Анализ второго варианта также показывает спад, но более пологий, медленный. Снижение уровня жизни населения в целом по стране прои­зойдет, но меньше, чем по первой модели. Соответственно, и оздоровление экономики будет идти дольше”.

Наступала бурная осень 90-го. Изнуряющие дебаты в Верховном Совете СССР, митинги с требованием отставки “правительства нищеты”, решение парламента России об отставке Совета Министров СССР (против 1 и воз­держались 16), шквал критики в средствах массовой информации.

В ходе генерального наступления на правительство отношения республик с Центром становились все более сложными. Конфронтация (в первую очередь России) с центральной властью приобретала нарастающую остроту. Союзная власть быстро становилась аморфной и неустойчивой.

Нараставший политический разброд губительно сказывался на эконо­мике, а ее ухудшение, в свою очередь, усиливало деструктивные процессы в стране. Мы оказались в замкнутом, можно сказать — порочном круге. Но все наши попытки прорвать его встречали яростное сопротивление.

А до моего ухода со сцены оставалось чуть больше месяца...

Почему я дотянул до инфаркта? Почему не ушел в отставку тогда, когда сказал об этом и Горбачеву, и позже — на пресс-конференции после тяжелого для меня заседания сессии? Почему терпел, когда все, включая Горбачева, наотмашь били по мне и правительству? Неужели самолюбия не хватило? Или кресло премьера было так дорого?

Нет, отвечу я, не потому. Держало обыкновенное чувство долга. Оконча­тельное решение уйти в отставку было принято мной после ноябрьской сессии Верховного Совета, где Горбачев выпалил свои восемь пунктов спасения. Объявил же ему об уходе в начале декабря, еще до IV Съезда. Так что болезнь лишь ускорила все это на одну-две недели.

Как-то я разыскал страничку моего интервью, данного уж и не помню кому. Наверное, какой-то иностранной газете. Там был такой вопрос: “В послед­нее время правительство постоянно подвергается критике, вплоть до требований об отставке. Вы не похожи на тех, кто держится за кресло, подчиняя свои действия карьерным устремлениям. Что ж тогда заставляет вас так настойчиво проводить в жизнь свою линию?”

Ответил так: “Дело в том, что кое-кого не устраивает политическая линия правительства, его твердая позиция в том, что касается сохранения нашего государства, недопущения хаоса в народном хозяйстве, обеспечения со­циаль­ных гарантий тем, кто живет на зарплату, пенсии и стипендии, кто может не выдержать ударов рыночной стихии, если будут сняты все или почти все регуляторы. Спекулируя на этом, кто-то утверждает, будто правительство не может избавиться от консервативного мышления. Неправда! Правительство открыто для всего, что может помочь выходу из кризиса. Но, будучи ответст­венным перед народом, правительство не имеет права идти за теми, кто пред­лагает ломать до основания все и вся, а там будь что будет. У правитель­ства нет более важной задачи, чем обеспечить переход к рынку с наимень­шими издержками для народа. Тот, кто обвиняет правительство в забвении этого, либо некомпетентен, либо, мягко говоря, не очень порядочен... Но если народ, его представители в Верховном Совете сочтут, что правительство действует в ущерб интересам общества, то пусть они решают вопрос о нашей судьбе”.

Все, что было сказано тогда, я готов повторить и сейчас. Видимо, мое поко­ление было так воспитано: довести дело до конца, не склоняться перед трудностями, исчерпать все возможности — и лишь потом уходить. Кстати, в дни, когда я заявил журналистам о своей возможной отставке, в Совет Министров пришло множество телеграмм с требованиями не сдаваться. И требовали этого не только мои ровесники, но, что особенно радовало и вселяло надежды на лучшее будущее страны, совсем молодые: подождите, не уходите, не бросайте начатое...

Все равно пришлось уйти. Вынудили.

В конце декабря по моей просьбе состоялась встреча один на один с Горбачевым, на которой я сообщил, что принял окончательное решение об уходе с поста главы правительства страны. Он воспринял это довольно спокойно и даже с облегчением. Он был, как и я, готов к этому нелегкому разговору. Попросил меня высказать мнение о будущем преемнике.

В заключение встречи я сказал Горбачеву:

— Помяните мои слова. Сейчас вас заставляют убрать правительство. Это лишь первая жертва среди многих. Потом придет черед Верховного Совета СССР, а потом — и ваш. Подумайте о судьбе страны, пока еще есть какое-то время...

Как всегда, он не захотел услышать то, что ему было не по душе. Такой специ­фи­ческий род глухоты...

Сегодня, оглядываясь назад, анализируя произошедшее, я прихожу к однозначному выводу: мы были правы. Нас объявили консерваторами, а мы были нормальными, здравомыслящими людьми, болеющими за дело, за народ и страну.

Мое правительство выходило из этой битвы достойно, не сломленным, с верой в свои идеалы. Жизнь подтвердила нашу правоту.

На 12 июня 1991 года (первая годовщина провозглашения суверенитета России) были объявлены выборы президента РСФСР. И уже в апреле посыпались звонки из областей, республик, от трудовых коллективов и многих общественных и политических деятелей с просьбой дать согласие баллотироваться в президенты России. У меня было полное моральное право отказаться, сослаться на не так давно перенесенную болезнь. Но тогда бы я до конца своих дней корил себя за то, что даже не попытался вступить в борьбу.

Следя за бурными событиями того страшного для страны года, я понимал, что наступает пик противостояния всех ветвей власти России и СССР. И если победит на выборах Ельцин, то судьба страны будет предре­шена. Если же победит другой, в том числе и Рыжков, то еще можно предотв­ра­тить катастрофу и с помощью взвешенных реформ, нормальных взаимо­отношений Центра и республик не допустить разрушения государства. Вместе с тем я понимал и то, что в обстановке неприятия народом Горбачева и его политики, полного разброда в стране, вызванного той же оппозицией Ельцина, победить будет трудно. Народ был одурачен. Многие пребывали в ожидании рая небесного на 501-й день и видели в Ельцине спасителя Отечества. Главная же моя надежда была на то, что, может быть, мой голос предостережения будет услышан.

Не буду останавливаться на всех перипетиях избирательной кампании. Там было все: и клевета, и грязь, и помои. Все было пущено в оборот. Да и фамилия моя часто ассоциировалась с Горбачевым. Все мои попытки объяс­нить людям, что это далеко от действительности, что пути наши давно разош­лись, что он предал идеалы перестройки и тех людей, с которыми ее начинал, доходили не до всех. Люди голосовали не только за Ельцина, но и против Горбачева. И мои противники немало потрудились, “связывая” меня с ним.

Чтобы иметь представление о том времени и сложившейся ситуации, приведу выдержки из публикации в газете “Советская Россия” за две недели до голосования. На страницах этого авторитетного издания я отвечал на наиболее острые вопросы, заданные мне во время поездок по стране. Название публикации — “Я предлагаю другой путь…” — говорит само за себя.

“Как он смел выставить себя на пост президента России? Всем же ясно, что народ выберет Ельцина”. “Вас что, Горбачев или ЦК обязал?”

— Согласие баллотироваться я дал по собственной воле. Ни ЦК меня не обязывал, ни Горбачев. За пять лет работы председателем Совета Министров страны я испытал, что такое власть, вкусил ее “прелести”, знаю, насколько это тяжелый и часто неблагодарный труд.

Однако положение в стране и России ухудшается, оно критическое. И я не уверен, что программа Ельцина, с которой он выступает сейчас, изменит поло­жение дел к лучшему. Все будет наоборот. Поэтому я не мог оставаться в стороне, безучастно наблюдать за развитием событий. Вот что движет мною...

Теперь о программах по переходу к рынку. Летом прошлого (1990) года, вы помните, их было две — правительственная и “500 дней”. Последнюю еще называли программой “шоковой терапии”, отношение к которой у меня однозначное. Убежден, что перевод экономики на новые рельсы неизбежен. Кстати, я был одним из первых, кто говорил, что мы исчерпали свои возможности в жесткой планово-распределительной системе, что по-старому мы дальше двигаться не в состоянии и что нужно переходить на более гибкие формы экономических отношений. Но наша формула была — регулируемый рынок, плавный, постепенный переход к нему. Когда рушится что-то старое и тут же взамен создается новое, все просчитывается, прогнозируется, а не сметается одним махом, в короткий период.

Я категорически против таких мер, против “шоковой терапии”, считал и считаю, что попытка перехода в течение нескольких месяцев на новые экономические отношения чревата серьезными последствиями.

Чтобы переходить на свободный рынок, нужно создать соответствующие структуры. А сказать: все, с нового года госзаказа не будет, как это предла­гается сейчас, надейтесь только на себя, — это несерьезно. Сегодня трудно, но если с нового года вообще никакого регулирования не будет, то многие предприятия не смогут работать. Особенно машиностроительные, которые имеют огромные кооперационные связи между собой.

Или другое: я за многообразие форм собственности. Надо находить такие формы, чтобы человек действительно был собственником своих средств производства. А что касается мелких предприятий — каких-то мастерских, кафе, магазинчиков и т. д., то здесь у нас будет и частная собственность. Но при этом я за то, чтобы приоритет был у людей, которые работают на этих мелких предприятиях, чтобы они в первую очередь могли приобрести их. Пусть они сами решают свою судьбу, а не на торгах, аукционах, где побеж­дают те, кто ворочает миллионами.

Что же касается крупных предприятий, так есть акционерная, коллектив­ная собственность, когда, к примеру, каждый работающий член коллектива наделяется средствами производства и имеет свою долю прибыли, так называемые народные предприятия. Надо идти и по этому пути. В сельском хозяйстве я категорический противник частной собственности на землю для товарного производства, ее купли и продажи. (Поясню: говоря о “земле товарного производства”, я не имею в виду, конечно, приусадебные, садово-огородные и дачные участки.)

Каждый человек должен иметь право работать на земле, выбирать, что ему по душе: хочешь быть фермером — пожалуйста, оставаться в колхозе — на здоровье. Я и за то, чтобы передавать арендованную землю по наследству. Но продавать?..

“Как вы относитесь к приватизации нерентабельных предприятий?”. “Вы консерватор, вы против жилищной реформы, а значит, тянете нас в застой­ные времена”.

— Категорически не согласен с теми, кто призывает до нового года “разобраться” с убыточными предприятиями и насильственно их приватизи­ровать, то есть пустить с молотка. Такая поспешность — дело опасное.

Возьмем ту же угольную промышленность — она имеет от государства 23 миллиарда рублей дотаций. Что же произойдет, если шахты купят наши доморощенные или иностранные бизнесмены? А о миллионах безработных кто подумал? Поэтому я понимаю, что нерентабельное предприятие — это действительно наше несчастье, это гиря на ногах экономики страны, но провоз­глашать лозунг принудительной приватизации преждевременно. Сегодня у нас 25 процентов колхозов — убыточные, что же, делать коллективи­зацию наоборот? А может, разобраться в каждом отдельном случае, помочь хозяйству встать на ноги, в том числе за счет введения новых форм собст­венности?

О приватизации жилья. Год назад этот вопрос обсуждался на Президент­ском совете. Предлагалось: давайте делать рынок жилья, чтобы человек мог свободно продать и купить квартиру. А с целью ускорения создания такого рынка предлагалось резко увеличить квартирную плату, особенно за излишки площади. Вроде бы звучит привлекательно. Но я тогда выступил категори­чески против. Нельзя так легко подходить к этой проблеме, глубоко не изучив ее, не просчитав. У нас, к примеру, сегодня в СССР 60 миллионов пенсионе­ров, из них, по данным, которыми располагаем, 30 миллионов человек имеют излишки жилья — кто пять, кто десять квадратных метров, а кто и больше. Так сложилось — уехали дети, умерли муж или жена... Как же этих стариков вырывать из своих гнезд, домашний очаг ведь не просто стены. Это больше проблема моральная, нравственная. Но и материальная: представьте, если за излишки жилья они станут платить по той “кривой”, которая предлагалась, — никакой пенсии не хватит.

А разве по силам купить квартиру молодым и малоимущим семьям? Разве не ясно, куда уплывут квартиры?

Вот такой я консерватор в этом вопросе — был и остаюсь им.

“Рыжков — автор повышения цен”. “Уходя в отставку, он посоветовал Павлову поднять цены”.

— Да, мы постоянно говорили о том, что в вопросах ценообразования было отставание. Надо было отрегулировать цены, но сделать это еще в 1988 году, тогда бы все прошло с меньшими потерями, чем сейчас.

По расчетам, общая сумма повышения цен в 1990 году должна была составить 160 миллиардов рублей, причем предусматривалась полная компенсация за ряд продуктов, детский ассортимент почти не затрагивался. Однако наполучал я шишек за “непопулярные меры”, хотя с тем, что надо отрегулировать цены, были согласны почти все руководители и ведущие экономисты страны. (Забегая вперед, хочу напомнить, что Ельцин с Гай­даром со 2 апреля 1991 года подняли цены практически в два раза по сравнению с тем, что предлагалось нами, а на многие товары — и в три раза. Вскоре эти цены стремительно выросли в сотни, если не в тысячи раз, отбросив миллионы людей в непроглядную нищету. Были забыты все громо­гласные заявления и даже рельсы, на которые обещал лечь Ельцин в случае повышения цен. Все это больно ударило по народу.)

“Ваши отношения с М. Горбачевым?”, “Были ли у вас разногласия с ним?”, “Если вас изберут президентом России, не окажетесь ли вы во всем согласны с ним?”, “Почему вы ушли в отставку?”

— Сейчас у меня никаких отношений с М. Горбачевым нет. Я не участвую ни в каких совещаниях, не являюсь советником.

Раньше, примерно до 1987 года, особых разногласий у меня с ним не было. Если помните, перестройка тогда набирала темпы, на подъеме была экономика страны. Однако и тогда я занимал независимую, самостоятельную позицию: считал возможным высказываться принципиально, даже если и оставался на Политбюро в меньшинстве. Вспомним ту же антиалкогольную кампанию. Я выступал против тех методов, которыми ее предлагалось осу­ществлять.

В последнее время, особенно в 1988—1990 годах, у нас были большие разногласия с Горбачевым. О них я говорил прямо, в глаза — и на Политбюро, и на Президентском совете. Например, о той же приватизации жилья.

Особый пункт — программа перехода к рынку. Правительственная программа дважды рассматривалась на Президентском совете, я представлял ее там, ее критиковали, дополняли, в конце концов сказали: хорошо, товарищ Рыжков, выходите с ней на Верховный Совет СССР. Я знал, что будет острая критика. Особенно из-за ценового фактора. Но как иначе я мог поступить в то время, если с 1988 года в каждом документе говорилось: вот когда подойдем к реформе розничного ценообразования, то обязательно посоветуемся с народом. Поэтому я и вышел на трибуну, честно сказал, как мы видим все это дело. И принял на себя весь огонь...

Я всегда был искренен в своей позиции. Единственное, что ставлю себе в укор, так это то, что нужно было на год раньше сказать то, о чем я говорил в декабре прошлого (1990-го) года на Съезде народных депутатов СССР. Что перестройка в том виде, как ее задумали в 1985 году, не состоялась.

Что касается моего ухода. Главная причина была в том, что за несколько недель до Съезда я сообщил Горбачеву, что не согласен с проводимой экономической и политической реформой, поэтому заявляю о своей отставке.

Но как бы то ни было, я остаюсь на своих позициях. Считаю, что тот поворот, который сегодня делается, ведет страну к “шоковой терапии”, а это остро отразится на жизни народа.

Мы знаем это, например, по Польше. Да, там сегодня все лежит на при­лавках, но простому человеку купить не по карману. Насытить рынок таким образом, за счет снижения потребления, большого ума не надо, я мог сделать это в одну ночь: поднять как следует цены — и в магазинах изобилие. Я же сторонник другого: надо найти такое равновесие, чтобы и товары были, и человек мог приобрести их.

“Сначала экономику страны развалил, а теперь в российские президенты нацелился”.

— Давайте вспомним о том, что происходило в стране в течение пяти лет. Считаю, что первые три года мы развивались нормально. А потом пошла полнейшая неразбериха: и война законов, и забастовочное движение, и нарушение договорных связей...

Да, в целом страна развивалась не так, как хотелось бы, в том числе и мне. Но, как известно, все познается в сравнении. Поживем — увидим, что будет, если победит Ельцин...

“Как вы относитесь к Б. Н. Ельцину?”

— Его я знаю давно, мы вместе с ним работали в Свердловске. Он — в областном комитете партии, я — на заводе.

Я не согласен с его программой по социально-экономическому развитию России, о чем уже сказал. Не понимаю и его поведения, его методов действия. В КПСС он сделал карьеру, дошел до кандидата в члены Политбюро, руководителя столичной партийной организации, а потом стал топтать все, на чем он воспитывался и что он сам насаждал с помощью партийной дисцип­лины на протяжении двух десятков лет. Это уже не позиция. А его “война” с Центром? Ему все время кто-то мешает.

Прямо говорю: “Если меня изберут президентом России, буду бороться за нее, защищать ее интересы. Но при этом буду проводить линию на сохранение Союза”.

Это говорилось 30 мая 1991 года. Прошли годы. Читатель может оценить мое тогдашнее видение перспектив в случае победы Ельцина. Что-то я мог недооценить, но в целом жизнь подтвердила мои опасения за судьбу народа и государства. Из шести кандидатов я завоевал второе место в президентской избирательной гонке. Крайняя ее поспешность тоже входила в стратегические расчеты команды будущего президента: не дать народу долго думать. И эта задача была решена...

Грянул август 1991 года. Он знаменателен тем, что стал переломным пунктом в процессе разрушения СССР. Анализируя те события, можно сделать вывод, что у “путчистов” не было четкой программной цели. В акцию ГКЧП не были вовлечены никакие организованные политические силы. Политбюро не вело никакой деятельности, не принимало никаких докумен­тов, “путч” застал штаб партии врасплох. 20 августа в Москве находилось примерно две трети членов ЦК, но секретариат от проведения Пленума отказался. Дела, возбужденные после августа в отношении региональных партийных лидеров и некоторых секретарей ЦК, были закрыты ввиду полной непричастности этих организаций к событиям в Москве. Народ в массе своей остался безучастным к ним, что говорит о его уверенности в том, будто это был политический конфликт между узкими группировками.

И сразу же победившая сторона наносит смертельный удар — по КПСС. Ближайший соратник Ельцина Г. Бурбулис пишет записку Горбачеву:

“В ЦК КПСС идет форсированное уничтожение документов. Нужно срочное распоряжение генсека — временно приостановить деятельность здания ЦК КПСС. Лужков отключил электроэнергию. Силы для выполнения распоряжения президента СССР — генсека у Лужкова есть. Бурбулис”. И на ней резолюция от 23 августа: “Согласен. М. Горбачев”.

Вызванный на сессию Верховного Совета РСФСР Горбачев подвергся невероятным унижениям со стороны Ельцина, своего бывшего партийного соратника, который обращался с ним как с нашкодившим учеником. Прямо в ходе заседания сессии под улюлюканье ставших в одночасье антикомму­нистами депутатов Ельцин подписал указ о роспуске КПСС.

Все это действо транслировалось по телевидению, передавалось по радио. С этой минуты Горбачева не стало, осталась одна лишь оболочка. Он полностью проиграл эту смертельную для страны игру. Перестройка, объяв­ленная под фанфары шесть лет назад, лопнула, как мыльный пузырь.

В тот же день секретариат ЦК КПСС принял постановление о том, что “ЦК КПСС должен принять трудное, но честное решение о самороспуске, судьбу республиканских компартий и местных партийных организаций определят они сами”.

На следующий день Горбачев согласился с запретом партии и, сложив с себя полномочия генсека, призвал ЦК самораспуститься. Так он похоронил партию, в которой был с юношеских лет, которая вела его по жизни и с которой он дошел до высшего государственного поста. А разгром партии открывал путь к беспрепятственному уничтожению и нашей Державы.

Кремлевский Дворец съездов. 2 сентября 1991 года. В 10 утра открылся внеочередной V Съезд народных депутатов СССР. Первое заседание продол­жалось 10 минут. По поручению президента СССР и высших руководителей десяти республик Н. Назарбаев огласил специальное “Заявление”. В нем предлагалось подготовить и всем желающим республикам подписать Договор о Союзе суверенных государств, безотлагательно заключить экономический союз для нормального функционирования народного хозяйства.

Вместо Съезда народных депутатов и Верховного Совета СССР намеча­лось создать Совет представителей народных депутатов по принципу равного представительства от республик, учредить Государственный совет в составе президента СССР и высших должностных лиц союзных республик, а для координации управления народным хозяйством и согласованности прове­дения экономических реформ — межреспубликанский экономический комитет.

Предполагалось заключить соглашение на принципах коллективной безопасности в области обороны в целях сохранения единых Вооруженных сил. В “Заявлении” также высказывалась просьба к Съезду народных депутатов поддержать Обращение союзных республик в ООН о признании их субъектами международного права и рассмотрении вопроса об их членстве в этой организации.

Уже в те часы депутатам стало ясно, что Советский Союз фактически прекра­щает свое существование. Все прекрасно понимали, что это практи­чески нежизнеспособная конструкция и предлагается она от безысходности, из-за стремления сохранить хотя бы основы единого государства.

У меня, как и у многих депутатов, сложилось твердое мнение, что это был не съезд победителей, как его представляли падкие до сенсаций СМИ, а съезд побежденных, которые понимали, что страна с ускорением катится под откос и депутаты своей деятельностью во многом способствовали этому. Большая их часть находилась в угнетенном, я бы даже сказал, подавленном состоянии. Казалось, что мы присутствуем на коллективных похоронах.

В ходе этого необычного Съезда звучали и интересные соображения. Например, председатель Верховного Совета Украинской ССР Л. Кравчук (один из трех разрушителей СССР в Беловежской пуще) внес предложение: в целях предотвращения экономического хаоса незамедлительно создать межреспубликанский, межгосударственный орган, совет или комитет, наделить его правами и полномочиями, чтобы он мог обеспечить жизне­деятельность всех отраслей народного хозяйства, а значит, и удовлетворить потребности людей. Он, правда, “постеснялся” напомнить, что ровно год назад — с трибуны Верховного Совета СССР — я призывал республики подписать такое Экономическое соглашение на 1991 год, но это предложение, как помнит читатель, было встречено в штыки...

Господин Кравчук, да и другие руководители республик почувствовали разрушительные последствия экономического хаоса, который сами и создали в преддверии 91-го года.

Кравчуку вторили и другие трезвые голоса, к примеру, А. Орлов с Южного Урала: как депутат от промышленного региона он поддерживал создание межреспубликанского органа по регулированию межреспубликанских экономических отношений. “Если этого не будет, — заявил он, — если Съезд не примет данного решения, то такое регулирование возьмет на себя какая-то республика. Или свои проблемы республики будут решать силой, а что это означает, всем понятно. Республики в отдельности не смогут в ближайшие 10—15 лет обрести свою экономическую самостоятельность”.

В целом атмосферу определяла тревога за судьбу общества, осознание растущей угрозы общенациональной катастрофы. Помню, например, слова А. Журавлева из Белоруссии: “По чертежам, которые нам предложены проектом Союзного договора, Союз как страну создать нельзя. Это будет не страна, это будет не государство... Такой страны, которая предусмотрена этим проектом Союзного договора, нет и быть не может”.

А депутат из Донецкой области А. Н. Саунин предупреждал: “Граждан беспокоит (как они пишут) распад, предстоящий раздел Союза, установление границ, потоки беженцев. Они считают, что наряду с экономическим кризисом это приведет к катастрофе, новым национальным конфликтам, возможно, более тяжелым последствиям”.

Но верховные руководители СССР и РСФСР Горбачев и Ельцин всячески убеждали депутатов, что предложения в “Заявлении” — это веяние времени, выражающее необходимые демократические перемены в жизни страны.

Выступление Ельцина на том внеочередном съезде — это речь победителя, опьяненного успехом. Он заявил, что как президент России он с этими проблемами обязательно справится. Как это у него получилось, известно теперь каждому...

В самом сложном положении находился Горбачев. Ему надо было как-то попытаться сохранить лицо, оправдаться перед съездом за содеянное — ГКЧП, развал КПСС и государства, анархию в стране.

Готовя этот материал, я еще раз тщательно изучил стенограмму внеоче­редного V Съезда народных депутатов. Хочу напомнить, что более восьми­десяти процентов депутатов были коммунистами. И только один-два высту­паю­щих затронули проблему КПСС. Позволю себе процитировать слова депутата А. П. Яценко — ректора Новосибирского инженерно-строительного института:

“М. С. Горбачев руководил не только страной, но и был генеральным секретарем партии. И руководил так, что отдельные работавшие рядом с ним руководящие работники оказались причастными к этому путчу... Это каким же надо быть руководителем, чтобы не знать и не чувствовать, кто твой единомышленник и кто тебя поддерживает! Вы же, Михаил Сергеевич, генеральный секретарь партии, ее “капитан”, покинули свой “капитанский мостик” в самое тяжелое для партии время, бросили на произвол судьбы ее рядовых членов”.

Звучали и иные голоса. Силаев, глава правительства России, мой бывший заместитель, очумевший от августовских событий, предлагал без суда и следствия расстрел членов ГКЧП. Он с удовлетворением заявил: “Да, прежний унитарный Союз умер. Но вот что следовало бы сказать “плакальщикам” по “великой державе”: попытки реанимировать имперский труп все равно что “мертвому припарки”. Мы будем опираться на другие ценности и другие идеи”. И ценности действительно появились... перекочевав из карманов населения и государства в личные сейфы современных буржуа. И новые идеи появились, вытеснив былые: прибыль любой ценой, деньги определяют все.

Отрезвляющим было выступление Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II. Я с удовольствием процитировал бы все его выступление, но ограничусь отдельными выдержками:

“Уважаемые братья и сестры, народные депутаты! Неизмеримо велика ответственность нашего настоящего внеочередного Съезда. Я призываю всех вас проникнуться чувством этой ответственности не только перед нынешним поколением наших сограждан, ожидающих от нас, их полномочных представителей, слов и решений, которые могли бы вдохнуть оптимизм в смятенные сердца и надежду на справедливое разрешение стоящих перед страной проблем, но и ответственности перед нашими предками, перед теми, кто возводил наш общий дом не на песке произвольных умозрений, не на демагогии, властолюбии, эгоизме и зависти, — на камне веры, верности и жертвенной любви. Несть числа этим сынам и дочерям из всех народов нашей страны, которые своими подвигами, жизнью, талантами, умением созидали подлинную славу нашего Отечества.

Велика наша ответственность и перед грядущими поколениями, жизнь которых будет судом нашим словам и нашим поступкам. Основания для будущего заложены в прошлом. А прошлое — это общность, наша истори­ческая общность. Помимо нашей воли она стала неотъемлемой частью наших национальных традиций. Пренебрегать этим, отрицая, отрекаясь от этого в сумятице перемен, означает подвергать опасности наше национальное будущее. История последних десятилетий дала нам множество прискорбных примеров забвения традиций, печальных последствий такого забвения”.

Вот этим напутствием нашего православного духовного лидера я и закончу рассказ о внеочередном Съезде народных депутатов. Он стал поминальным колокольным звоном по единой великой Державе, которую наши предки собирали сотни лет.

Через три месяца ее не стало. В заключение этой скорбной темы я хотел бы привести слова, сказанные несколько десятков лет тому назад нашим соотечественником, знаменитым философом и мыслителем, патриотом земли Русской Иваном Александровичем Ильиным, прах которого недавно вернулся на свою Родину — в Россию:

“Россия есть организм природы и духа — и горе тому, кто его расчле­няет!.. Горе придет от неизбежных и страшных последствий этой слепой и нелепой затеи, от ее хозяйственных, стратегических, государственных и национально-духовных последствий. И не только наши потомки: вспомнят и другие народы единую Россию, испытают на себе последствия ее предна­меренного расчленения”.

 

 

(Продолжение следует)

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N4, 2006
    Copyright ©"Наш современник" 2006

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •