НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

ВИКТОР  ЛИХОНОСОВ

ПРОЩАЙ,  ТАМАНЬ?

 

Все эти господа не прочли и четырёх книг за свою жизнь.

Стендаль

 

Тем, кто поклоняется своей национальной истории и культуре, защищает её, кто не смиряется с “государственной необходимостью” наступать же­лезной ногой на святыни, кто с умом прочитал горы книг и усвоил достоинство родной и мировой культуры, всё время приходится “обращаться за помощью”, посылать письма “ответственным товарищам”, которых ещё в ХIХ веке так хорошо разглядел Стендаль. Да, писать, объяснять и умолять, порою благодарить за случайную мизерную поддержку. Это хорошо, если “ответственные” — местные и немножко сочувствуют пенатам. А если они чужие?

На Кубани всё меньше аборигенов, кубанских казаков и адыгов, каза­чество за годы советской власти растаяло и живёт незаметно, само себя не осознавая, и куда ни пойдёшь — начальство почти всюду приезжее. Они нагрели себе гнёздышко на юге, возле моря и гор, у тихих речек, в горах и станицах, не нарадуются (о, куда они попали!), часто произносят в тостах “богатая земля”, но сама историческая земля эта для них не святая, и все воспоминания коренных жителей о праотцах и порядках ни о чём их душе не говорят, родных слёз не вызывают, святые кубанские даты, славные герои забытыми не кажутся — в сознании одна курортная пустота!

Эти господа, понастроившие на плодоносных кубанских землях и на горных холмах особняков, даже в острые мгновения истории не чувствуют себя  р у с с к и м и,  хотя в анкетах механически пишут это слово.

Много народов оккупировало Тамань под временное кочевье. Аланы, греки, хазары, генуэзцы, турки. Обрели и укрепили приморский угол запорожцы. Но вот наскочили, выявились новые невиданные захватчики, и национальность у них особая: хищники, воры, предатели.

Началось это после переворота в 1991 году.

Последние прихвостни социализма в одну ночь стали созидателями капитализма. Стало не страшно выгребать из личных сейфов тайные накопления, отсчитывать взяточные суммы за всякие подписи и штампы, выкупать у бабушек или нарезать от колхозов огороды и завозить туда итальянский кирпич для дворцов. В Темрюке и по окрестностям стали возникать памятники, единственные по назначению в новейшей истории: внутри можно спать, завтракать и обедать, справлять нужду и принимать равных себе по богатству гостей. История, возможно, не забудет, как идейно переодевшиеся советские татаро-монголы не из диких степей, а из вчерашних номенклатурных кабинетов вторглись на родную землю с мешками украденных денег и вонзили копья в 629 гектаров.

И на земле Таманской, на последней пяди Киевской Руси, затеяна была к 200-летию высадки запорожцев грандиозная стройка терминала “Темрюк­нефтегаз”.

Большие деньги потекли в терминал. Они и потопили все. Газеты были подкуплены в первую очередь. Заголовки статей задавили упрёком патриотов Тамани, выходивших на митинг протеста. “Уникальный шанс”, “Для произ­водства и людей”, “Чисты их помыслы”, “Выйдем ли мы из пещеры?”. В Тамань с неба спустились одни благодетели.

“Мы все ещё бедны. А деньги пойдут школам и больницам, на строи­тельство жилья и помощь малоимущим. И это деньги, которые пока что горят вместе с газом в тюменских факелах”.

А ведь знали, что больше всего денег пойдет не на благотворительность, а в собственный карман. Миллионы! Бухгалтерия добра была обманом с самого начала.

Но какими словами закидали народ:

“Выйдем ли мы из пещеры?”. “Считаю, что если народ не стремится к прогрессу, он обречён”.

“После поездки в Финляндию я возвратился в нашу станицу, к нашей печальной действительности, к нашему быту и укладу жизни, словно в пеще­ру, словно в каменный век”*.

“Слушаю тех, кто на каждом углу кричит: мол, терминал — это катаст­рофа, и думаю, что мы или лишены способности к простому анализу, или не хотим видеть жизнь такой, какая она есть…”.

“…мы отстали во всём и по укладу жизни отброшены назад по сравнению с цивилизованным миром на добрую сотню лет. Нам не надо бояться прог­ресса, когда-то надо начинать. Финляндия, к примеру, была самой отсталой окраиной Российской империи, а сейчас на нашем сырье разбогатела, жизнь сумела построить на зависть…”**.

“НЕ ОСКУДЕЕТ РУКА” — заголовок похвальной статьи о терминалистах “Темрюкнефтегаза”. “В сущности, именно с благотворительной деятельности и начал своё становление филиал “Темрюкнефтегаз”.

Да, починили крышу Покровской церкви. И настоятель о. Павел, приехавший в Тамань из Белоруссии, горячо защищал идею терминала.

“Разве терминала надо бояться, разве от него беда исходит? Не это страшно, а то, что пустота коснулась душ человеческих, что скверна разъедает сердца людей и живут они теперь без божьего благословения***, без божьей благодати, без душевного успокоения и неповторимого чувства возвышен­ности и благочестия.

…Так не это ли страшнее терминала? Кстати, люди верующие к будущему строительству относятся с пониманием и верой. На всё воля божья. По заветам Господа нашего, любое деяние, направленное на благо людей, дело богоугодное.

…И, пожалуй, по-настоящему ощутимую помощь получаем от “Темрюк­нефтегаза”, который начал свою деятельность с благотворительности. Люди, работающие там, внушают доверие чистотой своих помыслов. Поддержим их, дорогие соотечественники. Храни вас Бог!”.

А жители протестовали, собирались на площади. Грешно противоречить святым отцам, их византийской политике, но с кем же вы, батюшка, — с народом или с начальством, не умеющим сложить для молитвы персты? Терминал — бесово-чернобыльское деяние на последнем клочке Киевской Руси (после отпадения Украины). Меня не удивляют бухгалтеры ельцинской поры, спецы разных мастей. Мою душу клонят к печали пастыри, историки, писатели, музейщики, мотивом всей жизни которых должны звучать слова Господа: “…и не хлебом единым жив человек…”. В этом их миссия — служить духу, истине, красоте, памяти о “воде протекшей”. Хозяева будут обещать зла­тые горы, ковырять землю — что с них взять? Но мы-то не можем осенить благословением склад и хозяйственные дворы, поставленные на древних могилах. Иначе… для чего мы существуем?

Некоторые простаки тотчас поверили в блага земные и захлопали в ладоши. Простаки — это великое горе в любой земле. В революцию они подхва­тывают лозунги “Земля — крестьянам” и не могут представить, что землю отнимут. Простаки пошли за Ельциным, не понимая, что такой ухарь погу­бит страну.

Попалось на удочку и расхваставшееся своим  возрождением казачество. Что вдруг стряслось с потомками запорожцев? Кишка тонка в борьбе с бесура­манами? Перевелись писари, и некому составить складное письмо турецкому султану в районе? Ну и казачество… Топнули бы чугунно: не допустим этой нефтегазовой гадости! не дадим пакостить нашу землю! Нет, скисли казаки, сделались мягкими, как телятина. Не радо ли обогащению за счёт угнетения таманской святыни и верховное казачество? Помалкивали вожди. Наказный атаман Бабыч открыл в 1908 году Тузлянскую грязелечебницу — для здоровья казаков; терминал принесёт смрадную заразу — и все большие и малые атаманы при царе Ельцине отвели очи. Историю-то свою надо любить не только по торжественным дням. Так?

Слава Богу, авантюра как-то сама незаметно прикрылась, исчезла куда-то громоздкая техника, закрылась контора, всё вроде кончилось.

Вдруг появились новые татаро-монголы — фирма “Тольяттиазот”. И всё те же речи: “Через два года вы Тамань не узнаете”.

Нынче почти все воротилы — академики, доктора наук, президенты, авто­ры самодельных книг. И те же журналисты обслуживают их. Одни и те же газеты.

В 2002 году загремело на Тамани странное имя: Махлай!

Послушайте, что он сказал: “Жить так, как живёт сегодня Тамань, в ХХI веке стыдно”.

Пришёл радетель земли таманской, правда? Да, снова пришёл какой-то в доску родной человек, заботливый и чуткий. Наверное, уже на другой день прямо от стыда сгорел: как бедно живут люди! Надо помочь. Устроит коммуникации, возведёт зерновые терминалы, и тогда “уверяю вас, на Тамань пойдут инвесторы”. И подумать только: “Приняли на работу больше ста жителей”. Это Махлай назовёт “новыми рабочими местами”. О, что ещё будет! “Появятся курортные базы, санатории и туристические комплексы. Через два года берег будет другим: прекрасные дороги, санатории, прогулочные катера и обустроенный берег. Это другая жизнь”.

Все поняли? “Другая жизнь”. Другая! Сытая, удобная. Кто против? Махлай пришёл — радуйтесь ! Он ведь ещё в Тольятти понял, что “потомки казаков, высадившиеся здесь, заслуживают другой жизни”. Другой, слышите? Бога­той, как у самого Махлая. “Развивать социалку” — его великая цель. “Приез­жайте на Тамань через два года, — повторял он всем газетам, — и вы её не узнаете”.

“Я открыл для себя Тамань, познакомился с её историей, прочитал биб­лио­теку книг. И очаровался, влюбился в этот уникальный уголок земли”. Наконец-то в окрестностях Тамани после преподобного Никона, Палласа, Лермонтова, Пушкина, Дюбуа де Монпере, Сумарокова и других путешествен­ников появился богатырь, который, наверное, построит дом и будет жить здесь, работать и украшать великую землю. Сам батько Кондратенко благословил его на немокрое дело. Так говорят.

Я выпячиваю Махлая, а виноватых-то пруд пруди.

Не через два года, а через три увидел я Тамань.

И не узнал!

Какие исковерканные мы люди, русские! Какое у нас повсеместное пус­тое, исторически неграмотное, скачущее по мероприятиям начальство, как оно не любит читать книги и терпит культуру как вынужденное зло! Почему они такие? Где они родились, где живут и будут умирать? Или они уедут (а то и удерут от возмездия) в Англию, в Австрию, в Швейцарию? Ты им скажешь: как загадили Тамань, уничтожили её тихий облик! Они разведут руками, удивятся, опозорят вас: как?! Да вы гляньте, гляньте, какие дома выросли! Какой базар! Спуск от каменного Антона Головатого выложен плиткой! Вам бы только критиковать.

И это русские люди?

Тамань уже сейчас похожа на проходной двор, а что будет дальше?

Чужие люди, натаскавшие в карман денег, захватывают прибрежные земли, выгодные усадьбы, строения, реликтовые исторические углы. Вдоль дороги у Сухого озера, почти до самой трёхэтажной гостиницы, которую тоже кто-то купил, поставлены каменные дома. Кто дал разрешение? Кто из Комитета охраны памятников проспал или за взятку позволил своей подписью губить историческую примету Тамани? “Да оно уже всё озеро продано! — говорят мне жители. — Застроят. Всё”.

От площади, сбоку которой стоит на высоте памятный танк, хороший вид открывался на озеро и белые камешки домов на горизонте. Теперь на месте бывшего некрополя белые торговые ряды ларьков. От лермонтовского музейного подворья внизу по берегу — новые рестораны. Искупался, выпил, закусил, “оторвался”. Чьи рестораны? Темрюкских господ? Пристань (на государственной-то границе) отдана в частные руки. Генеральный план застройки Тамани никто не отменял, но он уже нарушен, растерзан воль­ностью богачей. От вековой древности скоро ничего не останется. Даже берег, последнее напоминание о Тмутаракани, будет загажен “индустрией туризма”. С некоторых пор буквально взбесились этой никчёмной идеей — “индустрией туризма”! Не сберечь ни одного спокойного клочка старой земли, всё застроить ларьками, пивными забегаловками, игорными домами, качать, качать деньгу, обещать народу блага “и новые рабочие места”, допускать беспредел, раз и навсегда засорить грохотом и шумом редкую приморскую тишину — вот мечта хозяев новой жизни!

— Разрушено, — говорит почётный гражданин Темрюка, бывшая заведую­щая музеем Тамани, — во время строительства железной дороги под Темрюком одиннадцать древних захоронений, четыре селения.

И никому не докажешь, что плохо, гадко не чувствовать заповедной драго­ценности родной реликтовой стороны.

*   *   *

В середине ХIХ века 300 вёрст казались великим расстоянием для путешественника, и некто В. Ф. Золотаренко из станицы Васюринской мечтал осчастливить себя именно путешествием. Что же это был за конечный пункт? Дневничок, почти никому не известный, прозябающий в архиве, раскрывает нам возвышенную тайну: “Увижу ли я Тамань, так давно желанную? Да и можно ли не желать увидеть местечко, обильное достопамятностями не для одной только Черномории, а и для всей отечественной истории! Не занима­тельно ли постоять на возвышенности, там, где два моря соединяются веч­ными узами, там, где взор роскошно не знает, на чём ему остановиться, не отрадно ли покупаться в море; не приятно ли побывать в Керчи, в Крыму…”.

Три дня проскучавший в Тамани Лермонтов не мог вообразить себе, что в “скверный городишко” многие десятилетия после него будут стремиться в томлении самые разные люди (чаще всего не писатели, а простые смертные). Что же витает над этой Таманью и что в ней самой прекрасного и магнитного? Вроде бы ничего такого.

Всё, что век за веком видели скифы, греки, меоты, хазары, адыги, сла­вяне, половцы, монголо-татары, венецианцы и генуэзцы, турки, запорожские казаки, что описали путешественники — Челеби, Ферран, Паллас, Дюбуа де Монпере, Ян Потоцкий, Сумароков, Сбитнев, Герц и др., — давным-давно переменилось, развалилось, исчезло. Что же чудесного в Таматрхе-Матархе-Тмутаракани-Тамани? Не знаю. Почему-то хочется гадать о ней, цитировать каждый листочек, наивно надеяться, что в нынешнее лето археологи найдут у обрыва что-то редкое, а где-то в архивах до сих пор обиженно ждёт чью-то счастливую руку ветхая рукопись о Тамани.

“Вспоминай дни древние и ищи в них поучения… — напоминал в Тамани в 1911 году при открытии памятника казакам архиепископ Агафадор. — Как сохраняем мы во святом предании прохождение с проповедью о Господе нашем Иисусе Христе через нашу Тамань в нынешний град Киев святого Апостола Андрея Первозванного, так свято храним память о запо­рож­цах…”.

*   *   *

Мне говорили “мудрые люди”, те, которые уже не верят в малейшую справедливость: “Зачем писать? Куда писать? Всё бесполезно. Сейчас на кону только деньги, они всем правят. В обществе упразднено понятие о совести, правде, достоинстве, благородстве. Кругом жулики и воры. Концов не найдёшь. Никому не нужна история с поучением Владимира Мономаха. Смотри, даже патриарх не поехал в Тамань, ему и его иерархам в голову не пришло спасать святую Тамань. Их душе ближе дачи Дивноморска, который, кстати, назывался… Фальшивый Геленджик. Вот туда устремились святые отцы. А Тамань зачем им? А уж что говорить про чиновную номенклатуру, которая, отправляясь в отпуск, запихивает в портфель сотни тысяч. Или эти драные депутаты! Тоже стотысячники. О н и  чихали на всё; они хапают, строят дома на самых святых пядях русской земли, лечатся за границей… Тамань! Да они её уже продали! И никто горло драть не будет. Таманцы молчат, им тоже не до истории. Казаки перевелись”.

Но я писал когда-то “Осень в Тамани” не для того, чтобы получать престижную премию “Ясная Поляна” имени Л. Н. Толстого. Очень приятная премия, горжусь ею. А не Толстой ли оставил нам вечный припев благодарной души: “Не могу молчать”?

Все молчат. Все между собой обсуждают, но никто наперёд не вылезет. Боятся. Последнее отнимут. Где же эти свистуны-поэты, соловьями распевавшие у памятника Лермонтову и на вечерних банкетах, “с поникшею главой” стоявшие перед святынями древности, что же они в невыгодный теперь миг потеряли зычный голос, забыли свои клятвы любви, хмельные речи “о благословенной земле предков”? Стоят в гараже или проданы за бесценок советские автобусы, возившие бесплатно в парадные осенние дни литературную братву туда-сюда, нет выгоды перечить богатому начальству и воротилам бизнеса, лучше попросить при случае денежек на очередной опус, а Таманью сыт не будешь. И где патентованные с советских годов охранники старины, все эти дамочки с накрученными причёсками, назначавшиеся за согнутую верность власти социалистической и почему-то уцелевшие после ельцинского переворота под властью новой? А где нарядные казаки? Все молчат, как будто выехали из родной страны в долгую командировку и оборвали с домом связь. А эта… как её… интеллигенция? Интеллигенции хватает только на то, чтобы после купания в заливе или экскурсионной дегустации на винзаводе зайти, нагнув голову в дверях, в странную хату Царицыхи и промычать себе под нос: “Мда-а, ни ванной, ни туалета, а жили же — с у-ма сойти…”.

И с кем бы ни заговорил, речи похожие, угрюмые:

— Угробили, разворовали, распродали, растащили… Всё животноводство уничтожили. Работы нет. Кто как…

— Совхоз “Таманский” разорван на части и продан. Все фермы развалены; кирпич продавали на известь. Нету больше ферм. Нету больше свиней, коров, птицы, овец. Ни одной! “Ножки Буша” будем покупать… Контора, что рядом с музеем Лермонтова, продана. Кому? Об этом газета “Тамань” вам не напишет. Гаража больше нет. Гостиницы нет, частная. Двести гектаров земли числилось за миллиардером Брынцаловым, приезжавшим как-то лет пять назад; авторучку вытаскивал и хвалился: “Видишь? 15 000 долларов стоит”. Брынцалов о Тамани забыл, а обещал превратить её в сказку. Всё заросло бурьяном. На краю станицы почти построил он винзавод и… вдруг бросил. Что случилось? Вдруг всё побросали, ёмкости продали, порезали опоры, остальное растащили, ничего нет, пусто. Что-то у совхоза скупил какой-то Варум, брат ли, кто ещё этой… наверное, певички. Ну какое могут наладить хозяйство совершенно чужие люди? Купили, потом продадут. Челябинцы скупили в районе не менее десятка совхозов и винзаводы. Теперь вино — их собственность. Сперва повысили людям зарплату. А потом… Возле бывшей бани можете полюбоваться на дом-крепость: владелец — челябинец. Тоже, наверное, полюбил историю, как Махлай. Баня разобрана, площадка готова для строительства ещё одной крепости. Чьей? Тайна. Помыться негде. Частная есть, дорого. Вода у нас самая дорогая в районе, больше двадцати рублей за кубометр. Грозятся повысить ещё.

— Пристань отдали в аренду на 49 лет. Что вокруг неё творится, никто не знает. Всякое говорят. Были случаи: ночами подходили судна с рыбой, выгру­жали на КамАЗы и… Как раз в те недели, когда губернатор ловил по дорогам браконьеров и штрафовал за каждую рыбку. Куда лермонтовским контрабандистам на шлюпках до нынешних.

— Столовой нет. Детский сад закрыт. Там, где был спорткомплекс — магазин “Магнит”. Всё… для блага народа.

— На бывшем турецком кладбище торговые белые лавки вы видели. Султан­ский дворец винодела из Вышестеблиевской (наискосок от герои­ческого танка) достраивается. А на винзаводе в Вышестеблиевской не густо. Где взял?

— Ещё кое-как держится совхоз “Южный”, но он уже не самостоятельный, его прицепили к другим совхозам. Новые рабочие места (что Махлай кричал)? Понаехали турки, армяне, китайцы, корейцы, узбеки. Нелегалов полно.

— Ну а поедете за Тамань к Железному Рогу, к Волне, ничего не узнаете. Великая стройка коммунизма! Отдохнуть будет негде. В Волне белый мучной песок. Нигде такого нет. Даже в Анапе. Потеряли моря, теперь каждый метр на счёту. Сколько наши предки к морю шли? 600 лет? И знаете, какие весёлые, довольные начальнички, мы же их всех помним в районе! Хотя бы в одном глазу переживание: угробили ведь всё! Одурели от денег, от безответст­венности, от турецких курортов, от иномарок. Мы всех их помним, помним их коммунистические речи, помним, за что они с нас кожу сдирали. И вот, пожалуйста: на кого сами похожи? Тамань — это такая благодать, такая тишина, Керчь видна, Крым. Больше десяти лет катера не плавают, и ещё лет сорок пройдёт — не будут. И все мы молчим. Журналисты приедут, они их угостят и…

Все молчат.

— Да, слёз не видно. У людей все отбирают, а им хоть бы хны. Молчат. А посмотрели бы вы на некоторых (да их немало) на день “Таманской лозы…”. Тут такая в августе гульба была! Станицы и хутора устроили свои курени, жарятся шашлыки, на столах угощения, вина залейся, гремит музыка, костерочки, дымки, начальство с хвостом подчинённых обходит важно куре­ни, угощается, бодрится, торговля кипит, а вечером фейерверк, на берегу под кручей столы для приглашённых, на помосте один за другим певцы, народные коллективы, хор из Краснодара казачий… Такое ощущение, что счастье льётся через край.

— Лучше бы они эти деньги, потраченные на показуху, какому-нибудь детсаду или больнице отдали… Им не жалко. Какая гульба, какая лоза, если на землях бывшего совхоза “Таманский” всё заросло? И на какие деньги они себе банкет устраивали на берегу? Под фейерверк. Кефаль уже 120—180 рублей за кг. Малёк кефали задыхается в нефтяной плёнке, поезжайте, посмотрите. Челябинский олигарх поставил четырёхметровый забор из итальянского кирпича, строит закрытый теннисный корт для себя. Что принесло его на нашу землю? Нету детской футбольной площадки — там пивная.

— “Создадим новые рабочие места”. Знаете, в Волне роскошная гости­ница строится, там такое будет, спуск мраморный и всякое. Турецкому рабочему платят тысячу долларов. Но не он работает! Он на часть долларов нанимает наших безработных, а сам сидит в чистой одежде. Вы где-нибудь такое ещё видели?

— Нет работы, живи как хочешь, и слышишь одно: “Сейчас рынок, платите!”. Люди как взбесились. Тянут тебе по двору и в хату трубы под отопление — плати. Но оставляют работу для другой фирмы, для пожарников: те устанавливают вытяжки цинковые, дымоходы — плати! Да плати почти пять тысяч. Потом надо ещё звать водопроводчиков, чтоб подтянули от водопроводной трубы (она тут же) короткую трубу к колонке — опять плати. Но и это ещё не всё. Ещё приедет комиссарша-приёмщица и подключит трубочку к трубе большой. И распишется. И за это поистине короткое действие ты должен заплатить две с лишним тысячи! И это называется рынок? Это небывалая наглость, узаконенный бандитизм, за это надо расстреливать. Кругом нищета, безработица, и такое лихоимство.

А у них лозунги: “Таманская лоза”, “инвестиции”, “С нами будущее…”.

*   *   *

…Ехали из Тамани перед вечером, небо после дождя ещё было затянуто тонкими тучками, свежо и тяжело зеленела степь, всё вокруг покоилось в тишине. Вот поднялись на взгорье, с которого оглянулись на маленькую Сенную у Таманского залива, повернули на Ахтанизовскую у хутора Солёного, ещё раз повернули неподалёку от горы Бориса и Глеба и выпрямились в сторону горы Блювака. Здесь, на краю станицы, у последней белой хатки тишина замирает совсем, хатка кажется сиротливей соседних, гора Блювака сторожит само время давнишнее. Эта гора, тёмная после дождя, и пустое влажное поле напоминают мне об Иване Прийме, который мальчиком на пашне “из вил и свиты делал маленькую палаточку, зажигал в ней свечу, всовывал туда голову и так читал по целым ночам”, а дома во время работы записывал свои строчки “на дверях амбаров, конюшни и на белых стенах”.

Где стоял дом отца Ивана Приймы и самого Ивана, если он после женитьбы отделился, никто уже не скажет, и никто в самой станице даже не подозревает, какое талантливое племя Прийм возникло когда-то под боком горы Бориса и Глеба и как оно могло бы приукрасить старую станицу Ахтанизовскую, если бы мы не затвердели в последние десятилетия в полной безродности и издали бы книгу. Что это за книга? Иван писал стихи в 1916 году, когда воевал на Кавказском фронте в Турции, получил от наказного атамана Бабыча денежное поощрение (немалое по тем временам — 100 рублей серебром), оставил прекрасные казачьи воспоминания; сын Константин дружил с Шолоховым и писал о нём книги; племянник в журнале “Русская литература” в Ленинграде в академическом звании обозревал словесность, писал труды, удостоенные высшей государственной премии. К этой семье дружно примыкают талантом ахтанизовцы А. Обабко и Н. Гулый, бывший атаман (оба с воспоминаниями). Кто благодарно вспомнит их тихий поклон родной старине и будет гордиться, что они “наши станичники”? Пока никто. Как и в Тамани, в Ахтанизовской затоптаны следы прошлого. Не ждать ли, когда дагестанцы заглянут в местные исторические святцы, раскошелятся и выкинут на прилавки казачьи сочинения в твёрдой обложке: нате! Это ваше! Дагестанцы нынче по осени приезжают в станицу издалека на сбор винограда; своим уже нету места на поле.

Если бы жили сейчас казаки той же породы и воспитания, что Прийма и Обабко, а в станицах и в отделах правили чины той же стати и коренного родства, что и Гулый, Вареник, Бабыч, то не надо было бы убеждать начальство: “будем хранить…”, “давайте издадим…”, “нельзя разрушать…” и т. п. “Хвала тебе, батько, — говорили казаки станицы Таманской наказному атаману Бабычу, — и слава тебе во веки вечные за горячую любовь к родной старине, любить которую и нам завещаешь”.

— То ли правда исчезли родственные отношения, — говорил я вечером в Пересыпи петербургскому учёному, давно купившему в посёлке усадьбу и выезжавшему в северную столицу два-три раза в год. — Понимали все: это наше, это нам досталось от отцов и дедов. Жили и чувствовали это. А сейча-ас…

— А сейчас… “никому ничего не нужно”. А кому нужно, того не слышат. Издают лощёные рекламные листки, какие-то экономические, “менеджер­ские” газетки, альбомчики, пустые книги, которые невозможно прочесть. Отсталость жуткая! Не отличают плохое от ужасного.

— Сколько раз просил: издайте этих талантливых ахтанизовцев (Прийму, Обабко, Гулого) — не запомнили. Сейчас составлена КНИГА ЧТЕНИЯ (из подлинных текстов со времён древности) о Тамани. Нет! На чушь всякую деньги есть, на чудесное — нету. Нету жажды испить водицы. Придут турки и издадут, придут греки — издадут, и только русские сами себя забыли. Что же это за русские? Где выросло такое невиданное племя? Оно выросло в саду классовой борьбы. Составляют ли справочники, энциклопедии, всякие книги-солянки, хрестоматии — везде заметно, что делают это удивительно чужие, переродившиеся люди. Ни тепла, ни кровного чувства, ни глубины. Всё напоминает туристические буклеты, эту пошлость летнего отдыха.

— Что ж, так проходит слава земная…

— Зачем налоговой полиции, какой-то нефтегазовой компании, какому-то хору выпускать свои календари? Вся слава кубанская лежит в сундуках: истории полков, написанные офицерами лучше, чем всякими романистами-беллетристами и прочими писаками, воспоминания о Тамани — всё не издано, зарыто. Зачем же такая пустая трата денег на ерунду, на чёрт знает что?

— Подумать страшно. В сиротстве лежит Русская земля. Надо и правда распечатать “Плач о погибели земли Русской”.

*   *   *

“В 1073 году великий же Никон удалился на остров Тмутороканский — и, найдя чистое место у города, поселился там… и соорудил там церковь Пресвятой Богородицы, и так, благодатью Божею и молитвами преподобного Никона, возросло то место, и образовался там славный монастырь, во всём подобный Печерскому”.

С горы Бориса и Глеба, созерцая тихую кроткую красоту окрестностей Ахтанизовской, глядя в ту сторону, где за Сенной и холмами у залива лежит на краю Руси Тамань, душа, вспоминая прожитые дни и разговоры, просила: “О преподобный! Услыши скорби наши, услышь плачь погибающей святой земли Тмутороканской и помоги всем праведным душам отстоять Тамань, вра­зуми этих чертей неприбранных, оголтелых, одуревших от денег, и накажи их…”.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N4, 2006
    Copyright ©"Наш современник" 2006

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •