НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Борис ОСЫКОВ

Записки краеведа

ГОЛОВЧИНО,  ДВОРЯНСКОЕ  ГНЕЗДО

 

На полпути от райцентра Борисовка до районного городка Грайворон — по обе стороны шоссе — село Головчино. Почти две тысячи дворов, более пяти тысяч жителей. Большое село, старинное.

...После судьбоносной Полтавской виктории Петр I щедро одарил своих “птенцов” черноземными наделами. Государственному канцлеру, тайному советнику и кавалеру Гавриле Иванычу Головкину было “пожаловано... за усердную ево службу поместье ево в вотчину”. И слобода Спасская в Хотмышском уезде стала вскоре уже именоваться “Головкино, Спасское тож”. И хотя через каких-то три десятка лет село перешло к дворянам сербского происхождения Хорватам (после дворцового переворота и воцарения Елизаветы Петровны сын всесильного канцлера Михаил Гаврилович был обвинен в государственной измене и приговорен к смертной казни), в имени села изменилась всего лишь одна буква. Да так и осталось до наших дней: Головчино.

Осталась и память о последних владельцах села, незаурядных представи­телях дворянской фамилии Хорватов. Один из них — Иван Осипович Хорват сумел устроить в черноземном захолустье настоящий оперный театр. Кстати, Иван Осипович и сам неплохо играл на скрипке и даже сочинял музыку к оперным постановкам. Впрочем, всё это не мешало ему оставаться рачительным хозяином большого поместья, свеклосахарного, а также селитряного и конного заводов.

“Хороший хозяин, — характеризовал головчинского помещика историк И. А. Гарновский, — при всём своем увлечении театром, никогда не выходив­ший из бюджета в тратах на него, Хорват в общем хорошо рассчитал и вместо того, чтобы мыкаться пустодомом по нашим столицам, а еще хуже — прожи­вать русские деньги за границей, бросая хозяйство на старост и управляю­щих, засел с семейством у себя в деревне, обставив жизнь вполне согласно со своими наклонностями... В конце концов в курской глуши Хорват создал такой уголок, где карты, водка, уездные сплетни, всецело занимавшие праздные умы уездных Добчинских и Бобчинских, стояли уже, во всяком случае, не на первом месте. Богатый помещик двух губерний, предводитель дворянства Грайворонского уезда... Хорват вёл очень открытый образ жизни, отличаясь большим гостеприимством, и его Головчино никогда не оставалось без гостей... “.

А гостей непременно “угощали” театром. Театр в Головчине небольшой, но “аккуратный, чистенький” — как изволил заметить один из гостей — “просто игрушечка”. И с “сюрпризами”. В передней взору каждого представало зрелище пресоблазнительное: шкаф, наполненный настойками, наливками, винами. Перед ним накрыт белой льняной скатертью стол — вроде буфетной стойки. И на нем в чинном порядке — холодная закуска и разные бутерброды. В антрактах лакеи подавали в ложи и зал виноград, дыни, арбузы, мороженое. Желающие откушать водки или вина требовали подать им в кресла...

Головчинские актёры превосходно исполняли оперы знаменитых композиторов и — на потребу зрителей — “фантастические, и волшебные”: “Фра-Дьяволо”, “Калиф Багдадский”, “Русалка”, “Белая дама”, “Зефир и Флора” и вместе с тем: “Аскольдова могила” А. Н. Верстовского, “Наталка-Полтавка” и “Шельменко-денщик” Г. Ф. Квитки-Основьяненко и “Марфа Новгородская” (музыка И. О. Хорвата). По осени, когда в губернском городе начинались выборы в дворянское собрание, Хорват вывозил почти всю театральную труппу (более ста человек!) в Курск и там охотно раздавал приглашения на спектакли — при выборах это служило ему верную службу...

И деревянный театр — “просто игрушечка”, и роскошная усадьба Хор­ватов сгорели в начале 1900-х, но до наших дней сохранились от “дворянского гнезда” старинный парк и загадочное Круглое здание.

До парка от дороги на Грайворон — рукой подать. Вековые, словно подер­нутые патиной, липы сберегли его очертания, сохранили главные аллеи.

Парк — как и всё, что предпринималось Хорватами,— закладывался с разма­хом, средств не жалели. Липы выбирали 10—15-летнего возраста. Выкапывали осторожно — не поранить бы корни. Комли обмазывали глиной и обертывали рогожей, чтобы с землей доставить на новое место. Везли за многие вёрсты, лошади надрывались. И с крепостных семь потов сошло, прежде чем осуществили замысел приглашенного из северной столицы мастера садового искусства.

Зато как преобразилось Головчино, когда по весне на молодых деревцах проглянули первые листочки...

Он всё еще жив, дивный старинный парк, жемчужина Белогорья. И сегодня каждый из гостей Головчина может пройти на его просторную круглую площадку-центр, от которой отходят восемь прямых, как полет стрелы или луч солнца, аллей. Аллей уже седых, но еще полных жизненных соков лип. Деревьев, которые столько хранят в своей памяти и под легким ветром доверительно повествуют на — увы! — недоступном нам языке.

А вот массивные стены неплохо сохранившегося Круглого здания (оно совсем близко от парка, по другую сторону шоссе) молчат, бесстрастно сохраняя вековую тайну. А в последние годы кто только не брался разгадать её, выдвигая самые разные (в том числе и невероятные, полуфантастические) гипотезы.

Старожилы припоминают: здание использовали для хранения зерна и других сельхозпродуктов. Так оно и было (в советские годы горе-хозяйст­венники додумались даже свезти в уникальный “склад” минеральные удоб­рения и ядохимикаты). А еще раньше, до хранения зерна, в здании мог быть (есть о том старые документы) свеклосахарный завод “огневой системы”, один из первых в губернии.

Но на внутренних стенах Круглого здания — никаких следов “огневого завода”, да и зачем для нехитрого полукустарного предприятия возводить здание столь неординарного, почти уникального архитектурного исполнения. Монументальные размеры, мощные стены красного кирпича, три надземных и один цокольный этажи, четыре дверных проема, ориентированных строго по сторонам света, и восемь оконных с лучковым верхом, своеобразная кирпичная кладка...

Всё это и вызывает к жизни новые — зыбкие, порой невероятные — версии. Круглое здание уже именуют Храмом Солнца, рассуждают о его “символике”, “энергетике” и тому подобном. Называют и тайным прибежищем масонов, которые якобы съезжались, строго соблюдая конспирацию, в головчинскую глушь со всех концов необъятной Российской империи...

Поразительно: зданию каких-то полторы сотни лет, а до нас не дошло ни изначального документа, ни достоверного свидетельства. Одни легенды, предположения, гипотезы, догадки. Истина упорно таится, ускользает.

 

СОКРОВИЩА  ХАРИТОНЕНКО

 

Красная Яруга их помнит и сегодня.

Харитоненко — сахарозаводчики, миллионеры, меценаты...

Основатель благосостояния семьи Иван Герасимович родился в 1820 году неподалеку от Красной Яруги — в казацкой деревне под Сумами. Сын мелкого торговца, он получил лишь начальное образование, но и его хватило на то, чтобы со временем стать сахарным брокером у известных петербургских гастрономов Елисеевых.

Иван Харитоненко быстро пошел в гору и уже смог вскоре приобретать белгородские черноземы, наладить на них возделывание свеклы, а затем и построить сахарорафинадный завод в Красной Яруге. Завод, с которым связаны судьбы едва ли не всех краснояружцев на протяжении целого века.

Сын Ивана Харитоненко Павел закладывает на самом высоком холме в Красной Яруге двенадцатиглавый храм, строит не только заводскую контору, склады и иные хозяйственные помещения, но и добротное жилье для рабочих, панскую и крестьянскую больницы, открывает школу и даже... зону отдыха на речном берегу с лодочной станцией...

Впрочем, все это не потребовало от Харитоненко существенных затрат. Миллионы сахарного короля были истрачены на иное. На Софийской набереж­ной Москвы-реки вырос роскошный особняк с лучшим в столичном городе видом на дворцы и золотые купола Кремля. Здесь и поселился Павел Харито­ненко с молодой очаровательной супругой Верочкой Бакеевой. И вскоре обе российские столицы заговорили о блестящих званых вечерах Харито­ненко: особняк украшали цветами, привезенными из самой Ниццы, играл лучший московский оркестр, в салонах собиралось до трехсот гостей — арис­тократы, художники, писатели, актеры, балерины... Знатоки утверждали, что “балы в особняке Харитоненко были самыми великолепными в Москве”.

И Павел Харитоненко, и его жена Вера оказались страстными любителями русской живописи. На приобретение картин они не жалели денег, коллекция особняка на Софийской набережной пополнялась шедеврами Айвазовского, Репина, Сурикова, Поленова, Нестерова, Верещагина, Малявина. Подлинной жемчужиной уникального собрания стало знаменитое полотно Ивана Крам­ского “Неизвестная”.

“Павел Иванович, — сообщает К. Б. Маррелл, автор нескольких книг по истории русского искусства, — плативший большие деньги за собираемые им с такой любовью картины, был в близких отношениях со многими художни­ками, часто посещавшими его имение и московский дом. В 1911 году художник и коллекционер Илья Остроухов приводил к Харитоненко гостившего в городе Анри Матисса — посмотреть иконы и зарисовать удивительный вид на Кремль, открывающийся с балкона особняка”.

Появились на стенах московского особняка Харитоненко и портреты трех поколений счастливой фамилии. Портреты кисти выдающихся художников того времени Неврева, Сомова, Серова...

В 1918-м Харитоненко бежали из России, оставив всё свое имущество. В 1924-м в Мюнхене покончил с собой Иван Павлович, вскоре после этого умерла и его мать Вера Андреевна. Фамилия Харитоненко пресеклась.

А сокровища сохранились. Особняк на Софийской набережной Наркомат иностранных дел забрал “для высокопоставленных иностранных гостей”. И в 1920-е годы в нем жили и английский писатель Герберт Уэллс, и король Афганистана, и американская танцовщица Айседора Дункан. В 1930-м дом передали под английское посольство...

“Неизвестная” Крамского пленяет теперь взоры посетителей Государст­венной Третьяковской галереи. Там же, и в Эрмитаже, и залах Русского музея в Петербурге можно увидеть и другие картины, некогда составлявшие блиста­тельную коллекцию сахарных королей российского Черноземья. А рядом с ними — в той же Третьяковке — портрет Павла Харитоненко кисти Валентина Серова и семейный портрет Павла и Ивана Харитоненко работы Федора Маля­вина. Большой портрет Веры Харитоненко, исполненный в 1893 году Франсуа Флемингом, хранится в петербургском Эрмитаже.

 

ГАРИБАЛЬДИЙСКАЯ  ЗВЕЗДА  ИВАНА  ИВАНОВА

 

В Вейделевском районе на стене скромной квартиры и сегодня можно увидеть эту красивую грамоту:

“Гарибальдийская звезда за доблесть

Вручается советскому гражданину Иванову Ивану. В знак признания доблести, с которой он сражался в рядах штурмовых бригад имени Гари­бальди в борьбе против фашистских захватчиков, за свободу его и нашей родины, в знак дружбы между Советским Союзом и Италией.

От имени общего командования штурмовых бригад имени Гарибальди Луиджи ЛОНГО”.

 

Кто же он, наш земляк Иван Иванович Иванов — кавалер одной из самых высоких наград Итальянской Республики? Как очутился и что именно совершил в далекой заморской стране?

...Бой бушевал второй день. Подразделение минометчиков, в котором Иванов служил ездовым, укрылось в лощине и оттуда посылало “гостинцы” наседавшему врагу.

— Мины! Мины давайте! — яростно прохрипел первый номер.

Мин не было...

Окружены! Этому не хотелось верить, но по краю лощины уже ползли танки с крестами на бортах. Остатки подразделения укрылись в лесочке. Ночью набили патронами карманы шинелей и двинулись к железнодорожной линии с надеждой вырваться из окружения. Многие полегли возле той линии под пулеметно-орудийным огнем, оставшиеся в живых попали в плен.

Бывший аэродром на окраине Дорогобужа, превращенный в концлагерь. Удачный побег, партизанский отряд и снова плен, снова колючая проволока. А потом длинные страшные дни в тюрьме на колесах. Их вывезли в Италию. И здесь итальянские подпольщики помогли вырваться на волю, добраться в бригаду партизан-гарибальдийцев. В бригаде уже действовал Русский ударный батальон. Слово его командиру Владимиру Переладову и комиссару Анатолию Тарасову:

— Иван Иванович Иванов пришел в наш отряд 30 мая 1944 года, а через несколько дней уже участвовал в боевой операции. К тому времени все горные дороги провинции Модена, по которым гитлеровцы подвозили к фронту живую силу и технику, находились в руках партизан. Чтобы очистить хотя бы одну из дорог, враг направил карательный отряд. Отборные, хорошо воору­женные эсэсовские подразделения стали теснить немногочисленные итальян­ские патрули. На выручку пришел наш батальон.

У деревни Пьянделаготти мы пошли в лобовую атаку. Иванов вместе с другими партизанами метким огнем из ручного пулемета прижал эсэсовцев к земле, а в момент решающего броска выскочил из-за укрытия и бежал в передовой шеренге, не прекращая посылать огненные очереди. В приказе по батальону в списке особо отличившихся в том бою бойцов и командиров есть имя Иванова И. И.

...В июне 1944-го гитлеровцы предприняли атаку непосредственно против партизанской Республики Монтефиорино. Партизанским силам, и в первую очередь штабу, грозила серьезная опасность. Решающий удар принял на себя наш ударный батальон. Враг не выдержал яростной контратаки, большая часть гитлеровцев была уничтожена. В этом бою большое мужество, храбрость и хладнокровие проявил И. И. Иванов. За эту операцию партизан­ское командование вынесло батальону благодарность...

Трудной была осень 1944-го. Обещанное наступление союзных войск на Северную Италию не состоялось. Наш батальон остался почти без продоволь­ствия, одежды, боеприпасов. Тогда партизанское командование послало отряд вместе с итальянскими соединениями через линию фронта. Склоны гор покрылись льдом, оступился — покатишься в бездну. По ночам жестокий холод. А впереди нас еще ждали вражеские заслоны. Чтобы смести их, мы снова создали “ударный кулак” — в этот отряд одним из первых добровольцев вошел Иванов...

В победном 1945-м Гарибальдийская бригада соединилась с британскими войсками. Россиянам, желавшим вернуться на родину, англичане помогли добраться до Одессы. А здесь их ждали фильтрационный лагерь и долгая опасная процедура проверки. И всё же наконец-то он вернулся в родные места. Ветеран Второй мировой... без единой фронтовой награды. И так продолжалось до начала 1965-го.

А в феврале 1965-го телетайп “Белгородской правды” отстучал неожи­данное сообщение: белгородец И. И. Иванов удостоен боевых наград Италии. Я в тот день дежурил в секретариате. Пробежав глазами по крупным телетайп­ным строчкам, схватил листок и, взволнованный, заспешил по длинному коридору в кабинет редактора. И седой Никанор Никанорович Вашкевич, в прошлом рядовой красноармеец Великой Отечественной, понял и разделил мое волнение. Уже на следующей утро с командировочным удостоверением газеты я добирался в занесенную глубокими февральскими снегами Вейделевку, а оттуда на санях (иной транспорт был просто невозможен) — в совхоз “Викторополь”. И там обнял невысокого, рано постаревшего человека в незатейливой крестьянской одежонке, рабочего второго отделения совхоза.

А потом мы сидели до глубокой ночи за накрытым у него дома столом. Давно уже разошлись и похрапывали в соседней комнате домочадцы, а Иван Иванович всё вспоминал, вспоминал. К я слушал, боясь упустить хоть один из эпизодов его необыкновенной боевой одиссеи...

В Москве вернувшийся из заграничной поездки комбат Переладов вручил Иванову две бронзовые медали Итальянского сопротивления. А потом пришла весть и о высшей боевой награде Итальянской Республики — Золотой Гарибальдийской звезде. Ее кавалер получал письма из далекой солнечной страны, боевые друзья звали его погостить на берегах Адриатики, побродить горными тропами, вспоминая славное былое. Не довелось...

Ивана Ивановича Иванова давно уже нет в живых. Но мне очень хочется, чтобы имя его долго еще помнили и в родной его Вейделевке, и в нашем Белгороде, и в огромной нашей России. Честное слово, он это вполне заслужил.

 

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N4, 2006
    Copyright ©"Наш современник" 2006

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •