НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

 

КРИТИК  —  ЭТО  ХАРАКТЕР

Беседа Юрия Павлова с критиком Владимиром Бондаренко

 

 

Юрий Павлов: Василий Розанов в письме к Максиму Горькому отвечает на вопрос, почему он стал консерватором. В числе причин называются любовь к России и нежелание идти в ногу с “социалистишками” и “жидишками”, нена­ви­дящими Россию. Что обусловило явление Бондаренко-консерватора, “пламенного реакционера”, одного из самых стойких борцов за русское национальное освобождение?

Владимир Бондаренко: Я думаю, глубокая русская ментальность, которая заложена во многих и которая так активно разрушается сегодня ненавистниками России. Одну из целей средств массовой информации озвучил Борис Парамонов на радиостанции “Свобода”: нужно изменить ментальность русских, тогда с ними будет легче работать. Моя же менталь­ность проявилась вопреки тому, что окружало меня в молодости, в период моего творческого становления. Я начинал с того, что попал в среду крутых авангардистов, круче не было. А почти все авангардисты — евреи (правда, я тогда не знал слова “еврей”), и они были моими друзьями, наставниками. Я бывал у Бродского после его возвращения из ссылки… Я считал, что мы делали хорошее дело, развивая новые формы искусства, которые, наверное, всегда нужны.

Но одновременно я чувствовал, как возникает отторжение, вызванное прежде всего принципиально иным отношением к жизни. Когда общаешься с одним инакомыслящим, евреем-авангардистом, то всё нормально, вот как вчера с Аркадием Львовым. Но когда их много, то возникает совсем другое ощущение. Я как-то был в одной компании в человек двадцать, мы сидели, выпивали, и я вдруг поймал себя на мысли, что мне интереснее говорить с шофёром, который нас привёз, чем с “продвинутыми” друзьями и знакомыми. Так, думаю, природная нравственность, воспитание родителей подспудно привели меня к этому результату. Наверное, в человеке любой национальности, если он не люмпен, неизбежно, рано или поздно, всплывает национальное ядро, и человек должен понять, с кем он: со своим народом или с люмпенским космополитическим миром.

Итак, оказалось, что я, несмотря на все свои увлечения, которые, быть может, дали своеобразную окраску и моим писаниям, пришёл с неизбеж­ностью в русский творческий лагерь. Я уверен, это происходит очень часто с русскими, если в них не разрушена национальная ментальность. Я назову толь­ко таких разных, но в этом качестве схожих Александра Казинцева, Михаила Назарова, Олега Красовского.

Ю. П.: На обложке одной из Ваших книг, где даётся краткая биография Владимира Бондаренко, сказано следующее: “Лишь после этого разгрома (имеется в виду статья в “Правде”. — Ю. П.) чётко примкнул к так называемой русской партии в литературе”. То есть можно предположить, что если бы не было этой разгромной статьи, процесс примыкания либо затянулся, либо оно, примыкание (отвратительное слово), и не состоялось. Прокомментируйте, пожалуйста, данную трактовку факта из вашей биографии.

В. Б.: Я не люблю, как некоторые, типа академика Фоменко, рассуж­дать, что было бы, если бы… В “Правде” было чётко написано об анти­ленин­ском национальном подходе молодого критика Владимира Бондаренко. Но для того, чтобы в “Правде” тебя упомянули, тебя ругали, нужно было что-то сде­лать… После статьи в “Правде” мне было терять нечего, она дала мне допол­нительную свободу. Помимо этой статьи у меня было несколько подобных знаковых событий. Так, из секретариата Союза писателей СССР ушла бумага за подписью Георгия Маркова, где в числе неисправимых русских националистов наряду с Михаилом Лобановым и Вадимом Кожиновым был назван и я. Я возгордился…

Многим патриотам нынче, мягко говоря, не нравится моя широта. Я же против того, чтобы нас загоняли в русскую резервацию, русское гетто, а многие из наших, начиная с руководства Союза писателей, с этим гетто согласны. И вот в этом маленьком уютном русском гетто внутри России, своего государства, они себя комфортно чувствуют, а всё остальное — чужое. Я же думаю, в России всё наше, и русский ум, энергия должны проникать в любые пространства. И за всё это надо сражаться, идти до конца в борьбе с врагами России. Видимо, не случайно, что за такие взгляды, нашедшие выражение в моих статьях, выступлениях в США, я попал в “чёрный” список известной еврейской организации Бнай-Брит. После такой меты, чтобы ты ни делал, ну хоть объяви себя еврей евреичем, носи флаг с шестиконечной звездой, тебе не поверят, скажут, что провокатор и т. д.

Подобная реакция одних ломает (Виктор Чалмаев, к которому я очень хорошо отношусь, сломанный человек), других закаляет, укрепляет характер. Эти чёрные меты (статья в “Правде”, решение секретариата Союза писателей, разбирательство комиссии Бнай-Брит) помогли мне обрести полную свободу.

Ю. П.: В беседе с Владимиром Личутиным Вы, Владимир Григорьевич, задаёте вопрос: как рождается писатель? Я же хочу спросить: как рождается критик, как родился Бондаренко-критик?

В. Б.: Я не верю в то, что жил, жил человек до 30 лет и вдруг стал писать… Можно, конечно, нечто высидеть через многочасовые занятия, музыкальные или литературные, и обрести определённые профессиональные навыки, но не более. В принципе, всё от Бога. Если у тебя есть дар, то он неизбежно проявится. Другое дело, в каком направлении. Я начинал и как прозаик: мною написано несколько сказок, одна из которых опубликована. Писал и стихи, но без этого наверняка никто не обходится. Спроси у любого человека, от бандита до академика, от 5 до 25 лет, он написал хотя бы одно стихотво­рение? И меня могло занести в поэзию, прозу, детскую литературу, и, может быть, там была бы неплохая судьба. Но перевесила любовь к литературе. Я был с детства книжник, библиофил. Первую библиотеку я оставил в Петро­заводске, у моей сестры, которая недавно защитила докторскую диссертацию по русско-финским культурным связям. Она и драматург, и поэтесса, и критик. Как видите, в нашем роду генетически было заложено гуманитарное начало.

Вторую, самую большую библиотеку, я оставил у старшего сына. Он защи­тил в Оксфорде, где учился 4 года, диссертацию. Григорий — кельтолог.

Вот эта любовь к книгам и сделала меня литературным критиком, потому что с какого-то момента писать о книгах сделалось для меня потребностью, необходимостью. Я, как человек с огромным редакторским опытом, могу сказать: даже крупный талант не гарантирует наличия литературного вкуса. Знаю, какое дерьмо нёс Виктор Петрович Астафьев в те редакции, где он был членом редколлегии, искренне полагая, что помогает молодым. И то, что ты — литературовед, даже доктор наук, не гарантия вкуса. Не написать дис­сер­тацию, скажем, о стихосложении, а почувствовать, что талантливо, а что нет, — это Бог не каждому даёт. Я без лишней скромности считаю, что крити­ком сделали меня не только любовь к литературе, но и чувство текста. Думаю, что дар критика — это самый редкий дар. Талантливых критиков гораздо меньше, чем талантливых поэтов, ещё меньше, чем прозаиков. Талантливых критиков по стране максимум 30—40 человек. Хотя у многих членов Союза писателей России в членских билетах значится “критик”. И таковых бездарей, якобы критиков, в нашем Союзе около тысячи наберётся.

Меня всегда поражало и поражает, как не видят яркого молодого поэта, прозаика, критика. Отсюда моё постоянное желание не только писать о молодых талантах, но и всячески поддерживать их. То есть настоящий критик — это и сыщик, который открывает и тайны творчества, и новые имена. Собственно, во второй половине ХХ века таких критиков-первооткрывателей немного. Это Феликс Кузнецов с “исповедальной” прозой, это Вадим Кожинов с “тихой” лирикой, это, извините, Владимир Бондаренко с прозой “сорокалетних”.

Критик — это же, конечно, может быть, в первую очередь характер. Мой независимый бойцовский характер от отца, который отсидел немало лет как политзаключённый. А до этого носился с маузером по станице у себя на Украине, воплощая в жизнь идеалы революции. Он был тогда таким Макаром Нагульновым…

Отцовская дерзость передалась мне, моим первым же статьям. А они были о “сорокалетних”: А. Проханове, В. Маканине, В. Личутине, А. Киме… И писал я о них немного с вызовом, не по тому застойному времени, утверждая, доказывая первенство в литературе этих авторов. Понятно, что столичные журналы, за редким исключением, были для меня закрыты. Конечно, эти журналы печатали молодых критиков, таких как Сергей Чупринин и Наталья Иванова, более или менее послушных, тихо-мирно, по-советски усидчиво писавших. Я пошёл другим путём — через провинцию. Я сам провинциал, и по духу до сих пор себя москвичом не считаю. Да, я русский провинциал и горжусь этим. Провинция — великое слово.

Можно сказать, что меня спасли провинциальные журналы. Я вырос в Петрозаводске, поэтому первым моим журналом был “Север”, где в 1972 году в седьмом номере появилась моя статья. А вообще публиковаться в газетах я начал с 1965 года, то есть в октябре 2005 года исполнилось сорок лет моей творческой деятельности. Затем помимо “Севера” я печатался в “Доне”, “Кубани”, “Волге”, “Сибирских огнях”, “Подъёме”, “Урале”, “Дальнем Востоке”. Оказалось, в этих журналах при всей суперцензуре многое проходило гораздо легче, чем в московских изданиях. Извините, часто по бескультурности цензоров и чиновников. Например, когда я в “Севере” писал о Михаиле Меньшикове и цитировал его, откуда цензору было знать, что Меньшиков был расстрелян в 1918 году большевиками как черносотенец. В Москве опубликовать подобное было гораздо труднее, практически невозможно. Или в статье “Сокровенное слово Севера” я спокойно писал о Савинкове, Бердяеве, Ремизове и вологодской колонии ссыльных. А начиналась статья с Луначарского, который был в ссылке… Я уверен, что цензор, которого выгнали с работы за мою статью (и я очень переживал из-за этого, по-человечески мне его было жалко), не знал, кто такой Савинков.

Вот так получилось, что своё имя как критик я утвердил через русскую провинцию. И сейчас мне не хватает “Завтра” и “Дня литературы”, поэтому я печатаюсь в “Литературной России”, “Литературной газете”, “Экслибрис НГ”, иногда в “Книжном обозрении”, “Труде”, “Трибуне”, раз в год в “Комсомоль­ской правде”. Этим я хочу, во-первых, прорвать резервацию, куда нас успешно загоняют и мы сами по разным причинам идём, во-вторых, завое­вать культурное пространство, говорить с широким читателем, а не с узким профессиональным читателем “Московского литератора” или “Российского писателя”, этих стенгазет для писателей.

Итак, через провинциальные журналы я стал известным критиком. После этого меня признала Москва, поспособствовал и скандал вокруг статьи “Сок­ро­венное слово Севера”. Парадокс, но через неделю после выхода проку­рорской статьи Юрия Суровцева — этого комиссара Союза писателей — меня принимают в писательскую организацию. Феликс Кузнецов говорит: ну, если Бондаренко “Правда” ругает, то как его не принять. В который раз скажу, что гениальная чиновничья политика Кузнецова привела к тому, что из абсолютно либеральной Московской писательской организации он сделал центр русского национального движения. После перехода Кузнецов в ИМЛИ он опять же из гнезда космополитически-либеральной и коммуно-ортодоксальной мысли сделал “русский клуб”. Феликс Кузнецов загубил себя как критик, но в истории русской он непременно останется как гениальный подвижник русского дела.

И уже потом меня вызвали на Старую площадь и стали вправлять мозги, учить советскости все те, кто занимал и занимает в последние 15—20 лет антисоветские позиции. Их имена хорошо известны, они для меня символ предательства. Конечно, любой человек имеет право прозреть, но не строй из себя при этом нового апостола. Если ты второй человек в ЦК, как Александр Яковлев, а позже уравниваешь коммунизм с фашизмом, то ты в таком случае был советским Геббельсом. Геббельс не может возглавлять антифашистскую организацию.

С прохладцей я отношусь и к тем, кто из ЦК перешёл в патриоты, стал православным и опять рвётся командовать всеми. Сам кайся ради Бога, но не заставляй других. Но они как были комиссарами, так ими и остались: выучку многолетнюю никуда не денешь.

Ю. П.: Владимир Григорьевич, о назначении критики Вы говорили неоднократно, в частности в одной из последних статей “Критика — это литература”. Здесь мне всё ясно и понятно, меня интересует другой вопрос. Юрий Трифонов незадолго до смерти был удивлён, когда в интервью со Львом Аннинским услышал: вы меня как автор собственно не интересуете, ваше творчество лишь предмет для выражения моего “я”. Как Вы к такой критике относитесь, и вообще, каково должно быть соотношение “я” критика и исследуемого автора, произведения и т. д.?

В. Б.: Тут не надо впадать в крайность. Одна крайность — это Лев Аннинский, который о чём бы ни писал (он может писать легко и талантливо о самой бездарной книге, потому что эта книга его действительно мало интересует), он говорит не столько об авторе, сколько о себе, излагает свои соображения по самым разным вопросам мировой литературы, культуры, философии и т. д. Но есть и другой подход: критик — это, мол, никто, со всеми вытекающими последствиями. Но критик — я стоял и буду на этом стоять — это не литературовед. Критик — это писатель. У литературоведа и у критика разные подходы к литературе. Можно, конечно, быть талантливым литературоведом и талантливым критиком. Но такое бывает редко. Чаще талантливый литературовед бывает слабым критиком, и наоборот.

И всё же в одном Лев Аннинский несомненно прав: настоящий критик должен творить. Для критика писатель в каком-то смысле прототип, ибо он создаёт образ писателя: образ Владимира Личутина, образ Александра Проханова, образ Юрия Кузнецова и т. д. Но если этот образ не совпадает с тем, что пишет тот или иной художник, то грош цена критику. Талантливый же критик иногда более чутко угадывает и образ писателя, и суть книги, чем сам писатель. Вот спросите у моего друга Личутина. Я написал о его послед­нем романе в “Независимой газете”. Самим фактом публикации он остался доволен, тем же, что я написал — нет. Я ему сказал: “Володя, мне виднее”. Личутин-человек и Личутин-прозаик — это не одно и то же. Прозаик объёмнее и шире человека, поэтому я как критик часто угадываю суть его прозы точнее, чем он сам. Потому что Личутин, как и любой другой писатель, подходит со своей, человеческой точки зрения, но когда он начинает писать, то это уже говорит не Личутин-человек, а подключается Божий промысел.

И ещё. Когда я пишу свои статьи, я примерно имею общую схему, но вдруг меня заносит туда, о чём минуту назад я и не думал. Это и есть вдохно­вение, прозрение, которое нередко нарушает, опрокидывает предваритель­ное представление о писателе, произведении. Так бывает, что я хочу написать в целом позитивную статью, а в итоге получается отрицательная, убийст­венная, и наоборот.

Конечно, писалось немало проходных рецензий, но я никогда не врал, не называл дерьмо великим или наоборот. Именно в Москве я печатал подён­щину, которая у меня связана с журналами “Октябрь”, “Новый мир”, частично с “Нашим современником”, особенно с “Литературной Россией”, когда я там работал и каждую наделю нужно было выдавать статью или рецензию. Конечно, за 15 лет работы в “Дне” и “Завтра” мною опубликованы и дежурные, проходные статьи, заметки, объясняемые всё тем же фактором подёнщины. Это характерно для многих авторов, публикующихся в газетах еженедельно на протяжении многих лет. Я особо ценю свои статьи и книгу о “сорокалет­них”. В. Личутин, В. Маканин, В. Крупин, А. Ким и т. д. в своих произведе­ниях изобразили кризис советской цивилизации, и если бы в ЦК сидели умные люди, им не надо было ездить по закрытым объектам и проводить закры­тые совещания, им нужно было внимательно прочитать прозу “соро­калетних”. Они бы поняли, что всё наше общество зашло в идеологи­ческий и духовный тупик: кризис в сознании был вскрыт этой амбивалентностью человека эпохи застоя.

О “деревенской” прозе писалось, казалось бы, чрезмерно. Но меня пора­зил тот факт, что нет ни одной книги, в которой были бы собраны портреты всех писателей данного направления. Нет ни у Феликса Кузнецова, ни у Виктора Чалмаева, ни у Михаила Лобанова, ни у Вадима Кожинова. Я подумал, нужно написать такую книгу. И в прошлом году она появилась — “Серебряный век простонародья”, где даны портреты практически всех представителей “деревенской” прозы и “тихой” лирики. Её я отношу к своим высшим достижениям.

Ю. П.: Я думаю, это действительно так. В данной книге мне особенно понравились статьи о Евгении Носове и Викторе Астафьеве. Их в качестве эталона можно рекомендовать начинающим критикам, студентам.

В. Б.: Ещё у одной моей любимой книги несколько игровое название — “Дети 1937 года”. Конечно, одним годом дата рождения героев этой книги не ограничивается. В целом же писательское поколение 1936—1941 годов — одно из самых великих в тысячелетней истории русской литературы. Оно и в прозе, и в поэзии, и в драматургии, в любом лагере — левом, правом, еврейском, русском — лидирует на протяжении 30 последних лет.

И последнее. Сейчас я заканчиваю книгу и надеюсь к февралю выпустить “Дети Победы, или Эпоха одиночек”. Эта книга о моём поколении, писателях 1945—1955 годов рождения, и она мне по-особому дорога.

Ю. П.: Владимир Григорьевич, были ли у Вас учителя как у критика и кто из писателей, критиков оказал на вас влияние, если оно, конечно, было?

В. Б.: Я в каком-то смысле завидовал кожиновским ученикам, потому что Вадим Валерианович их поддерживал как мог. От Юрия Селезнёва до Сергея Небольсина и Всеволода Сахарова. Сегодня я могу сказать, что я сам себя сделал, как говорят в Штатах, и у меня как у критика в прямом смысле учителей нет. Другое дело, мне в жизни помогали, и я чувствую себя обязанным Феликсу Кузнецову и Александру Проханову. Феликс Кузнецов с определённой целью собирал вокруг себя молодых русских, и я попал в их число. Именно Кузнецов вытащил Личутина, Устинова в Москву, выбил столичную прописку. По-человечески я Феликсу обязан, хотя и понимаю, что он стремился создать русскую команду, и я был членом этой команды.

С Прохановым мы познакомились, когда я уже написал о нём. О “сорока­летних” я стал писать, не зная их, не зная Личутина, Кима, Проханова… Про­ханову моя статья очень понравилась, мы встретились, кажется, на VII со­вещании молодых писателей СССР, где я был участником, а он уже руково­дителем семинара. Мы познакомились, обнялись. Я очень ему обязан.

У кого я учился? Это частично Вадим Кожинов, частично Михаил Лобанов. Но назвать их прямыми своими учителями я не могу. Учился я чему-то у Льва Аннинского и Игоря Золотусского и даже Владимира Лакшина, которого хорошо знал. С Юрой Селезнёвым я был знаком близко и хочу написать о нём книгу. Я его очень высоко ценю и считаю, что он — раньше времени сгоревший гений, то есть он им не стал, но мог стать, проживи дольше, все задатки были.

Я себя считаю откровенным, принципиальным русским националистом и при этом люблю талант, чисто физиологически люблю талант. И обладая вкусом, который, нескромно повторю, редко у кого из критиков есть, я, даже когда у ненавистных мне людей читаю талантливые вещи, наслаждаюсь. Можно меня за это критиковать, не принимать, но у меня это есть. Это мешает, может быть, моей партийной монолитности, но это мешало и Юре Селезнёву, и Вадиму Кожинову. Для того чтобы быть монолитным черно­сотенцем, националистом, надо быть в каком-то смысле ограниченным. Дар, чувство вкуса мешают быть ограниченным.

Ю. П.: Вы не раз писали о том, что значит Москва для писателя. Что значит Москва для критика, и может ли он состояться, живя где-нибудь в провинции, скажем, в Краснодаре или Архангельске?

В. Б.: Может, но это вдвойне тяжелее. Легче было бы стать критиком, прозаиком, поэтом в Москве. Почти все настоящие таланты рождаются в провинции. Сколько за последние 50 лет Москва дала литературных гениев? Например, среди “сорокалетних” москвичей их практически нет. То же самое и в критике. Все интересные авторы — из провинции. Подобное было и раньше. Не зря говорится: писатели рождаются в провинции, а умирают в Париже. Так было и в царское время, так происходит и сегодня.

Однако провинциальная штукатурка может заглушить любого талантли­вого писателя, критика, и ему нужно иметь супермощную энергию, чтобы через эту штукатурку прорасти. Думаете, Слава Дёгтев случайно воевал со всей воронежской писательской организацией? Это была его попытка освободиться от провинциальных пут. Повторю, провинция даёт массу талантливых авторов, но им необходима столичная обкатка. Почему писатели ездили и ездят на пленумы, съезды? Чтобы послушать Маркова или Ганичева? Конечно, нет. Необходимо подышать воздухом столицы, воздухом мировой культуры, даже немного воздухом космополитизма, употреблю это страшное слово. А потом вернуться в Краснодар, Иркутск, Екатеринбург и вновь писать свои книги, статьи. Конечно, можно стать интересным критиком, проживая в провинции. Игорь Дедков жил в Костроме, Валя Курбатов живёт в Пскове, Кирилл Анкудинов в Майкопе, Николай Кузин в Екатеринбурге, Юрий Павлов в Армавире. Но критик из провинции должен находиться в обязательном жёстком творческом соприкосновении со столицей. Без этого соприкос­новения не будет того же Павлова, Кузина, Курбатова. Наступает смерть критика. Вот, скажем, в местной писательской организации 35—40 человек. Из них 2—3 талантливых писателя. 10 более или менее способных, остальные — бездари абсолютные. Писать только о талантливых? Но если ты начинаешь писать о бездарных, то становишься самоубийцей, тебя заклюют, выгонят, как выгнали Дёгтева. Курбатов не пишет о псковских писателях, Павлов, если не ошибаюсь, о кубанских, даже Коля Кузин не пишет о екатеринбургских писателях. Провинциальный критик живёт в какой-то раковине, а пишет о событиях всерусских, а значит, всемирных. Он становится частичкой всеоб­щей русской культуры, и в этом его спасенье.

Ю. П. Какие журналы, газеты Вы читаете обязательно? Назовите авторов, мимо публикаций которых Вы не можете пройти.

В. Б.: Я обязательно читаю “Наш современник”, “Москву”. “Молодая гвар­дия” — давно не журнал, но я всё равно просматриваю, вдруг появится све­жее дыхание. Читаю “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, не так часто — “Звезду” и “Неву”. Именно “Звезда” — самый далёкий от современного отечест­­венного литературного процесса журнал, в котором публикуются преиму­щественно третьесортные русскоязычные писатели из Америки и Израиля, никак не влияющие ни на русскую, ни на мировую литературу. То есть “Звезда”, а не “Знамя”, с которым я постоянно воюю, самый далёкий для меня журнал, чужой, мёртвый, неинтересный. Просматриваю также “Литературное обозре­ние”, “Новое литературное обозрение”, “Вопросы литературы”. Эти журналы выпали из активного литературного процесса и, очевидно, инте­ресны только историкам литературы, литературоведам. “Новое литературное обозрение” просто работает на западных славистов. “Литературное обозре­ние” как вошло в кризис при Леонарде Лавлинском, так из него и не выходит. “Вопросы литературы” состарились и стали вне литературного процесса. Ведь раньше этот журнал был в центре дискуссий о современном литературном процессе.

Я вообще считаю, что без литературной критики нет литературного процесса, и когда не хватает талантливых критиков, писатели поневоле ими становятся. В последние годы в журналах пропала литературная критика. Её нет в “Нашем современнике”, нет в “Москве”, хотя Кокшенева и числится в литературных критиках, но это особая статья, и я вдаваться в подробности не буду. То есть активной живой критики там нет. Нет её и в “Новом мире”, за редким исключением, когда публикуются Николай Елисеев или Алла Латынина.

Ю. П.: Алла Латынина, мне кажется, давно уже как критик пребывает на заслуженном отдыхе…

В. Б.: Не думаю, ведь что-то она пытается писать о современной литера­туре. Все остальные новомировские публикации — это мёртвая схоластика, не имеющая никакого отношения к критике. Подобная картина наблюдается в “Октябре” и “Знамени”, в руководстве которого два литературных критика, и, казалось бы, этот журнал должен был стать центром современного литера­турного процесса, где всё оперативно отслеживалось бы, живо пережи­валось, оценивалось. Этого нет. Нет даже полемики.

То есть в “правых”, патриотических, и в “левых”, либеральных, журналах живой литературной критики нет. Сегодня она перекочевала в газеты.

Ю. П.: И последний вопрос: как критик Бондаренко относится к тем, кто критикует его? Есть ли среди них достойные оппоненты, авторы, к мнению которых Вы прислушиваетесь?

В. Б.: Я люблю умную критику. Из последних разгромных статей, посвящённых мне, назову статьи Евгения Ермолина в “Континенте”, Никиты Елисеева в “Новом мире” и Аллы Латыниной в том же журнале. Отдельные меткие суждения, замечания Евгения Ермолина я прочёл с удовольствием и попытаюсь их учесть. Но переделать себя — это трудно, скорее невозможно, да и  нужно ли…

 

 

 

 

 

 

 

 

Журнал поздравляет нашего давнего автора, взыска­тельного друга, задушевного спорщика, дея­тельного члена Общественного совета — замеча­тель­ного русского критика

Владимира Григорье­вича БОНДАРЕНКО

со славным 60-летием!

Дорогой Владимир, не изменяйся, радуй своих почитателей безудержным темпераментом, непредсказуе­мостью оценок и широтой литературных увлечений, свиде­тельствующих о вечной молодости твоей души.

 

Редакция

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2006
    Copyright ©"Наш современник" 2006

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •