НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Вардан Багдасарян

“Русский крест”

Духовно-психологический надлом
как фактор русской депопуляции

 

Одним из главных показателей провала реформаторской практики в пост­советской России выступает сопряженный с ней демографический кризис. Понятие “русский крест”, фиксирующее пересечение резко понизившейся кривой рождаемости и столь же стремительно возросшей кривой смертности, явилось образным отражением народной трагедии1. Противоположная точка зрения определяется тезисом об отсутствии какого бы то ни было демогра­фического кризиса, естественности снижения репродукционных потенциалов при переходе к современному типу воспроизводства. Утверждается соот­носи­мость современной динамики рождаемости в России с аналогичными показателями развитых стран Запада. Низкий уровень демографического воспроизводства объясняется фатальным следствием урбанизационных процессов, вступлением в фазу индустриального развития2.

В предлагаемом исследовании тезис о неизбежном снижении рождаемости подвергнут критическому рассмотрению. В противоположность ему выдви­гается гипотеза о связи демографической динамики с факторами мировоз­зрен­ческого и аксиологического характера. Современная репродуктивная пассивность западных обществ рассматривается в этой связи не только и не столько как результат производственно-экономической трансформации, а как следствие широко понимаемого процесса секуляризации.

I. Этноконфессиональные границы
демографического кризиса в России

 

Соотношение статистических показателей переписей 1989 и 2002 гг. обнаруживает резкий контраст репродуктивной динамики по отношению к различным национальностям РФ. Демографический кризис России удиви­тельным образом совпадает с этноконфессиональными параметрами. Отнюдь не все из российских народов подпали под крест пересечения кривых рождаемости и смертности. При общем сокращении населения до уровня в 98,7% по отношению к показателям 1989 г. численность русских понизилась до 96,7%, то есть шла с двухпроцентным опережением среднестатистических кризисных характеристик. Демографы же утверждают, что динамика демо­графического кризиса русского народа могла оказаться и более регресси­рующей, если бы в качестве русских в переписи 2002 г. не было учтено значительное число представителей иных этнических групп (прежде всего украинцев), некоторые из которых даже не владели языком идентифици­руемой национальности.

Убыль населения наблюдается не только у русских, но и у всех прочих народов России (за исключением осетин), принадлежащих к православному культурному ареалу. Для карелов, коми, удмуртов, мордвы и других российских этносов, традиционно придерживавшихся православия, последст­вия демографической катастрофы оказались еще значительней, чем для русских. В то же время у всех без исключения мусульманских и буддистских народов России отмечался численный рост. Демографический кризис их попросту миновал. В ракурсе пафосных обличений военных действий феде­ральных властей в Чечне не раз в средствах массовой информации говорилось о геноциде чеченского народа. Вопреки данному посылу, статис­тика свиде­тельст­вует о возрастании численности чеченцев в России за межпереписной период в 1,5 раза. Количество ингушей за тот же временной отрезок возросло и вовсе — в 1,9 раза. Могут возразить, что мусульманские и буддистские народы России связаны, в отличие от русских, не с индуст­риально-урба­нисти­ческой, а аграрно-сельской общественной инфраструк­турой, а потому и сравнение с ними не представляется корректным. Однако, сопоставив демографические характеристики русского народа с обладаю­щими сходными квалификационными потенциалами татарами и башкирами, обнаружим ту же тенденцию — увеличения (пусть и не столь стремительного, как у ингушей) численности мусульманских этносов, особо контрастно проявляющегося на фоне регрессирующих репродуктивных показателей соседствующих с ними в Поволжье и на Урале православных народов1.

Другим возражением может стать указание на преимущественно южные региональные рамки активного репродуктивного поведения населения. Специфика климата юга России определяет меньший объем потребительской корзины, а соответственно снижает уровень материальной зависимости много­детных семей. Однако рождаемость среди русских женщин, прожи­вающих в национальных республиках южнороссийской периферии, оказы­вается опять-таки ниже, чем у представительниц автохтонных наций мусуль­ман­ского или буддистского исповедания. Характерно, что она заметно повы­шается в случае замужества русской за представителем иноконфессиональной этнической общности.

Вопреки предположению о прямой климатологической зависимости репро­дуктивного поведения, существенный рост численности населения в постсоветский период наблюдается у языческих народов Дальнего Востока, Сибири и Севера. Тяжелые природные условия не стали для них принципиаль­ным препятствием для многодетности. За межпереписной период числен­ность манси возросла на 44,6%, хантов — на 30%, ительментов — на четверть и т.д. Причины такого возрастания заключаются не только в том, что принад­лежность к коренным малочисленным народам предоставляет определенные преференции, ввиду чего некоторые этнические русские предпочитают записываться автохтонами. Более важным фактором демографической динамики у указанных народов является их ориентация на поведенческие стереотипы, базирующиеся на аксиологии рода. Средняя рождаемость у ненцев превышает отметку в три ребенка, фиксируя в этом отношении один из самых высоких показателей среди народов России (среди титульных народов РФ только чеченцы и ингуши имеют столь же высокие цифры репродуктивности). В диапазоне от 2,5 до 3 детей находится репродуктивная динамика долган, хантов, чукчей, эвенков и др. Показатели рождаемости мусульманских, буддистских и языческих народов России соотносятся, таким образом, с единым для них типом демографического воспроизводства2.

В то же время репродуктивное поведение у еврейских семей оказывается даже менее активным, чем у христианских. Уровень рождаемости у евреев является наихудшим среди всех народов России. И это при том, что еще в XIX веке показатели рождаемости у них были одними из самых высоких, опережая, к примеру, соответствующую демографическую статистику многих мусульманских народов. Сравнительно высокая рождаемость, в применении к эталонам западных стран, существует и в Израиле (общий коэффициент рождаемости — 21,7%), что явно диссонирует с характером репродуктивного поведения современных российских евреев. Следует предположить, что столь очевидные демографические различия определяются прежде всего статусом религии в системе общественных ценностей. Иудаизм, как известно, сакрализует многодетность и ориентирует верующих на активное воспроиз­водство. Распад замкнутой системы еврейских религиозных общин и десеку­ляризация жизни евреев в СССР (феномен безрелигиозного еврейства) незамед­лительно привели к демографической инверсии. Напротив, закреп­ление особого статуса иудаизма в Израиле коррелируется с сохранением сравнительно высокой рождаемости у ортодоксальных израильских евреев.

Характерно, что у более молодой генерации еврейских женщин в срав­нении с поколениями, ментально сформировавшимися в советский период, показатели репродуктивной ориентации несколько возрастают, будучи соот­несены с некоторой реанимацией роли иудейского религиозного воспитания. Следует, таким образом, предположить, что и у народов православного культурного ареала низкая репродуктивная активность определена прежде всего разрывом с традиционной системой ценностей. Следует ли говорить, что именно православие являлось основной мишенью атеистической пропаганды в СССР. Тем же этносам России, которые сохранили преемство религиозной традиции (мусульмане, буддисты, язычники), демографического кризиса удалось избежать1.

 

II. Недетерменированность демографического процесса: высокая репродуктивность и индустриальное общество

 

Историческая демография представляет широкую череду примеров, противоречащих концепту об индустриально-урбанистической обусловлен­ности “современного типа воспроизводства”. Да и по логике данного предопределения современная деурбанизация Запада должна, казалось бы, несколько увеличить динамику рождаемости. Однако этого не происходит. Даже наоборот, тенденция снижения репродуктивной активности в последнее время здесь только возросла. Не отличаются многодетностью и проживающие за пределами урбанистической черты — в частности, в подмосковных высококомфортабельных коттеджах — семьи новой российской элиты.

Методика контрфактического моделирования основана, как известно, на оценке значения того или иного явления посредством его купирования. Чтобы оценить влияние на демографические показатели индустриально-урбанистической конъюнктуры, следует создать модель, максимально исклю­чающую ее воздействие2. Деурбанизированные постиндустриальные анклавы (всевозможные элитные посёлки и пр.) как раз и предоставляют такую возможность. Констатация того, что демографические показатели в них существенно не изменились, может рассматриваться как доказательство отсутствия причинной связи между индустриально-урбанистическим укладом и уровнем рождаемости.

 

Ф р а н ц и я

 

Первой страной, исторически перешедшей к современному типу вос­произ­водства, являлась Франция. Устойчивая тенденция сокращения рождае­мости наблюдалась там еще с XVIII века. “Французский демографический крест” обрел свою реальность задолго до “русского креста”. Однако по степени урбанизации Франция заметно отставала от других ведущих стран Запада. В 90-е годы XIX в., являющиеся периодом особо острого кризиса репродуктивности, доля городского населения страны составляла лишь 37,4%. Следовательно, урбанизация далеко не исчерпывала причин снижения демографической динамики. Процесс депопуляции во Франции коррели­ровался с “передовыми” форсированными темпами секуляризации француз­ского общества.

Рубежный характер в смене репродуктивной парадигмы у французов восемнадцатого столетия не случаен. Он являлся отражением влияния на демографические процессы просветительской дехристианизации. Франция долгое время являлась своеобразным символом полового аморализма, разрушения семейных ценностей. Показательно, что сравнительно кратко­срочный период выправления демографической ситуации приходится на период правления Наполеона III, характеризующийся попыткой реанимации консервативных приоритетов. Преодолеть положение аутсайдера в шкале коэффициента рождаемости Франции удалось лишь в ХХ столетии посредст­вом многолетней активной демографической политики. На настоящее время по соответствующему показателю она находится выше большинства других стран Запада, подтверждая тем самым тезис о принципиальной возможности государства оказывать воздействие на демографические процессы1.

 

Ф а з ы   д е м о г р а ф и ч е с к о г о   н а д л о м а   З а п а д а

 

Первая фаза всеобщего демографического надлома на Западе приходится на 1920-е годы. Данный феномен совершенно не синхронизируется с индуст­риально-урбанистическими процессами в западных странах, высшая точка которых была пройдена там существенно раньше. Зато двадцатые годы стали временем широкого импульсивного распространения материалистического миропонимания, атеистической пропаганды, аксиологии прагматизма. Репродуктивный кризис определялся, таким образом, парадигмой устано­вившегося как на теоретическом, так и бытовом уровне материализма.

Вторая фаза падения рождаемости на Западе приходится на 60-е годы XX в. Системный взрыв сексуальной революции, приведший к нивелировке патриархальных семейных ценностей, не мог не иметь негативных последст­вий. Традиционный образ женщины-матери (для христианской семиосферы — архетип Богородицы) утратил свою привлекательность. Явно противоречила репродуктивным ценностным ориентирам и “голливудизация” массового сознания, выразившаяся в культивировании мифа о суперчеловеке в качестве желаемого брачного партнера2.

Модернизационный процесс далеко не всегда обусловливал переход к современному типу воспроизводства. В тех сообществах, в которых модернизационный процесс осуществлялся при опоре на национальные традиции, кризиса репродуктивности не отмечалось. Зачастую они даже испытывали демографический бум, вызываемый синтезом сохраняемых этноконфессиональных семейных ценностей с улучшением материальных условий жизни населения.

 

Я п о н и я

 

Рождаемость в феодальном японском обществе была сравнительно невысока. Низким репродуктивным уровнем характеризуется демографи­ческая ситуация и в современной Японии. Совершенно иная картина наблюдалась в период синтоизации японского общества, определяемой духом революции “Мэйдзи”. Численность японцев в 80-е годы XVIII в. составляла около 30 млн чел. Примерно на том же уровне оставалась она и к началу синтоистской революции 1867 г. Но уже к 1913 г. в Японии проживало 51,3 млн. человек. Одновременно происходившее активное индустриально-урбанистическое развитие, очевидно, не только не служило препятствием, но и являлось дополнительным фактором демографического бума1.

Т у р ц и я

 

Аналогичное резкое повышение репродуктивной активности наблюдается и при рассмотрении феномена османской модернизации. К 80-м годам XVIII в. население Турции, по приблизительным подсчетам демографов, составляло 9,5 млн чел. По прошествии столетия оно даже сократилось, находясь на отметке в 8,6 млн чел. Модернизационный процесс в османском обществе конца XIX — начала XX вв. происходил, как известно, в идеологическом формате реанимации тюркистских традиций (а по большому счету, турецкого национализма). Демографические последствия такой политики для Османской империи не заставили себя долго ждать. Уже к 1913 г. численность ее населения достигла уровня в 18,1 млн чел. В противоположность позднеос­манскому периоду в светской европеизированной Турции динамика репродуктивности имеет преобладающую тенденцию снижения. На настоящее время у нее одни из худших показателей суммарного коэффициента рождаемости среди мусульманских стран2.

Р о с с и я

 

Высокий уровень репродуктивности населения удавалось сохранить и в условиях модернизационного рывка в Российской империи эпохи Александра III. Взаимосвязь его с православной традицией поддерживала репродуктивные ценностные ориентиры численно преобладающего русского народа. Общий коэффициент рождаемости в Европейской России составлял на начало царствования Александра III 50,5% (на 1000 жителей). К концу столетия он в целом был сохранен, а у русского народа даже превышен, достигнув к 1899 г. наивысшего в его истории зафиксированного уровня в 52,3%. Характерно, что репродуктивная активность российских мусульман заметно уступала православным (коэффициент 37,8%). И это при том, что степень урбанизации среди русских была намного выше, чем у исламских народов.

Десакрализационный надлом массового сознания начала XX в., выра­женный прежде всего в идеологической инверсии первой российской революции, не замедлил негативно отразиться на рождаемости. В 1905 г. общий коэффициент у русских составлял уже 47,8%, а в 1908 г. — 47,4%. Статистика последующих лет фиксировала стабилизацию показателей. Несмотря на некоторый спад, пришедшийся на время первой российской революции 1905—1907 гг., динамика рождаемости в российской империи оставалась наивысшей в Европе3.

И в дальнейшем в советском государстве всю первую половину XX в. кривая рождаемости имела потенциальный тренд повышения. Однако реализации репродуктивных потенциалов препятствовали социальные коллапсы — Гражданская война, коллективизация, Великая Отечественная. Именно на эти периоды приходились резкие зигзагообразные спады репро­дук­тивности. При обретении же относительной социальной стабильности фиксировалось наступление “демографического ренессанса”1.

Воздействие на динамику воспроизводства населения процесса урбани­зации не имело, таким образом, приоритетного значения. Поддержание высокого уровня рождаемости определялось, с одной стороны, религиозным воспитанием населения постреволюционной России. С другой стороны, пропагандистская апелляция большевиков к “светлому будущему” в значи­тельной мере сказывалась на репродуктивной ориентированности народа (“если не мы, то дети уж точно будут жить при коммунизме”). Психологи­ческая уверенность в завтрашнем дне оказывалась более весомым фактором корреляции демографических показателей, чем крайне тяжелое материальное положение населения первых десятилетий советской власти. Рост репро­дуктивности отмечался даже в условиях всеобщего голода 1921—1922 гг.2.

 

С Ш А

 

Аргументы против теории о современном типе воспроизводства можно обнаружить и в демографической истории США. Противоречащий данному концепту длительный репродуктивный рывок пришелся в американском обществе на вторую половину 1930-х — 1950-е гг. Общий коэффициент рождаемости в Соединенных Штатах возрос от 18,4% в 1936 г. до 26,5% в 1947 г. Показательно, что интенсивный рост репродуктивной активности американцев наблюдался даже во время Второй мировой войны (не имея, очевидно, аналогов такого рода в истории других воюющих государств). Соответствующий демографический подъем коррелировался в США с процессом реанимации консервативных англо-американских ценностей. Олицетворяемая же президентством Дж. Кеннеди ценностная инверсия начала 1960-х годов обозначила противоположный вектор снижения уровня репродуктивности. Спад рождаемости в США хронологически точно совпал с эпохой сексуальной революции. В итоге к 1978 г. общий коэффициент рождаемости в Соединенных Штатах упал до отметки в 15%3.

 

Л а т и н с к а я   А м е р и к а

 

Интенсивную репродуктивность сохраняют и многие высокоурбанизиро­ванные страны современного мира. Активная демографическая динамика характерна, к примеру, для государств Латинской Америки, несмотря на заметное преобладание в структуре их населения городских жителей. Даже самая урбанизированная страна региона Аргентина, превосходящая по долевому представительству горожан соответствующие российские показатели (83% аргентинцев проживают в городах), традиционно имеет сравнительно высокий коэффициент рождаемости — по данным на 2003 г. — 17,5% (т. е. в два с лишним раза больше, нежели, к примеру, в Германии). Сходная демографическая ситуация наблюдается и в современном индуст­риально-урбанизированном Уругвае. При проживании более двух третей населения в городах мексиканские и перуанские женщины рожали в среднем, по данным на начало 1980-х годов, более пяти детей. Согласно статистике на 1995 г., общий коэффициент рождаемости в Мексике составлял 30,4% — один из самых высоких показателей в мире. При этом уровень смертности — 4,8% — был ниже, чем в любой из североамериканских или европейских стран. Мексиканский опыт противоречит, таким образом, популярному среди демо­графов тезису, что оборотной стороной интенсивной рождаемости при традиционном типе воспроизводства является высокая смертность. Очевидно, что благоприятная демографическая ситуация у латиноамериканцев опреде­ляется отнюдь не экономическими факторами, коррелируясь в большей степени с высоким статусом католической церкви1.

 

М н о г о д е т н о с т ь   в   с о в р е м е н н о й   Е в р о п е

 

Многодетность еще в первой половине XX в. являлась также отличи­тельной особенностью семей европейских католиков в таких странах, как Италия, Испания, Португалия. Их репродуктивная ориентированность снижа­лась прямо пропорционально снижению роли Церкви в общественной жизни.

К моменту начала распада социалистической системы только в четырех европейских странах — Албании, Ирландии, Польше и Румынии суммарный коэффициент рождаемости превышал уровень простого воспроизводства. В свете выдвигаемого в настоящей работе концепта обращает на себя внимание характеристика указанных государств с точки зрения духовных потенциалов. Албания, имевшая наивысшие в Европе показатели рождае­мости, вплоть до распада СФРЮ являлась единственной на континенте страной мусульманского культурного ареала. Ирландия сохранила положение одного из оплотов европейского католицизма. То же можно сказать и о Польше, даже в период социализма. Сохранение роли католицизма в синтезе с широкими социальными гарантиями, предоставляемыми коммунистическим государством, обеспечивало, по-видимому, репродуктивный эффект. Наконец, Румыния, не выделяясь в советский период высокой степенью религиозности населения, отличалась зато особо радикальной демографи­ческой политикой, связанной с системой мер по активному поддержанию брачности. Таким образом, наилучшие показатели рождаемости в Европе оказались присущи тем странами, которые либо сохраняли освященные религией традиционные репродуктивные ориентиры, либо использовали механизмы государственного регулирования демографических процессов. Показательно, что Албания и Ирландия по-прежнему первенствуют в Европе по показателям рождаемости. В то же время Румыния и Польша, отказав­шиеся от советских принципов социальной политики, имеют в настоящее время крайне низкую статистику репродуктивности, уступая, к примеру, также испытывающей демографический кризис России2.

Необходимо также отметить тот удивительный факт, что вопреки совре­менному стереотипу о том, будто бы те народы, которые много рожают, так же активно и мрут, именно Албания и Ирландия имеют самый низкий показатель в Европе по общему коэффициенту смертности, соответственно 4,9% и 7,4%. Для сравнения: в Великобритании он составляет 10,4%, в Германии — 10,3%, в Италии — 10,8%. В России общий коэффициент смерт­ности, не в пример, казалось бы, неблагополучной Албании, составляет 16%3.

 

III. Государственная демографическая политика
как фактор репродуктивности

 

Из предположения о недетерминированности современного кризиса репродуктивности проистекает тезис о принципиальной возможности государственного воздействия на демографические процессы. В пользу этой гипотезы свидетельствуют многочисленные исторические прецеденты эффективной демографической политики.

 

Г е р м а н и я

 

К резкому репродуктивному скачку во второй половине 1930-х годов привела, к примеру, антифеминистская политика национал-социалистов в Германии. Тенденция неуклонного снижения рождаемости в Веймарской республике коррелировалась с созданием образа “новой немецкой жен­щины”, ценностные идеалы которой связывались с потреблением, развлече­нием, профессиональным статусом. С приходом к власти НСДАП демографи­ческая ситуация резко изменилась. Если к 1934 г. в Германии рождалось около 1 млн младенцев, то уже к 1939 г., после завершения демографической реформы, — в полтора раза больше. “Третий рейх” был в это время единственным из ведущих европейских государств, характеризующихся постоянным репродуктивным ростом. Идеология демографической политики определялась словами А. Гитлера, произнесенными на партийном съезде 1934 г., о существовании противоположных по своей природе “большого и жестокого” мира мужчин, ориентированного на борьбу “за государство и общество”, и “маленького мира” женщины, ограничиваемого “семьей, мужем, детьми и домом”1.

Планомерно реализовывался курс на высвобождение женщин из сферы профессионально-трудовой деятельности. До минимума, к примеру, была сведена их работа в образовательной сфере, хотя ещё в Веймарской республике ощущался не меньший дефицит педагогов-мужчин, чем в совре­менной России. Стремление женщин к карьерной самореализации в профес­сиональном или политическом отношении оценивалось на уровне общест­венной морали как противоестественное. Для вступивших в замужество и добровольно оставивших трудовую деятельность работниц предусматри­валась сравнительно крупная беспроцентная ссуда. Характерно, что высво­бож­дение женщин из сферы общественного производства, приводящее, казалось бы, к сокращению численности рабочих кадров, никаким образом не сказалось на сверхвысоких темпах развития экономики страны. “Что дал вам я? — демагогически вопрошал А. Гитлер в 1937 г. у двадцатитысячной аудитории немок. — Что дала вам национал-социалистическая партия? Мы дали вам Мужчину”2.

Германский опыт опровергает традиционное возражение, что в условиях индустриальной экономической инфраструктуры высокая репродуктивность, условием которой является производственное высвобождение женщин, невозможна ввиду затратности такого шага. Экскурс же в историю демогра­фи­ческой политики заставляет внести в этот тезис некоторую корректировку, ограничивающую его применение либеральными экономическими моделями организации индустриального общества. В тех же системах, где государству отводится роль активного экономического регулятора, появляются возмож­ности и для гендерной диверсификации общественных функций, и в част­ности для создания условий репродуктивной ориентированности женщин3.

Конечно же, германская демографическая политика далеко не ограничи­валась дефеминизацией производственной сферы, включая и иные меха­низмы стимулирования высокой рождаемости. Вводились, к примеру, спе­циаль­ные детские и семейные пособия, устанавливались льготные расценки медицинского обслуживания многодетных семей. Распространявшаяся на не достигших 25-летнего возраста незамужних девушек обязательная трудовая повинность предусматривала, главным образом, наряду с сельско­хозяйст­венными работами, оказание помощи многодетным матерям в уходе за детьми. Молодые немки таким образом, снимая часть повседневных забот с домохозяек, сами приобретали навыки будущих матерей. Задачу подго­товки к материнству решали также учрежденные государством специальные школы для беременных женщин. Впервые в мировой практике устанавли­валась правительственная награда за заслуги рожениц — Золотой материнский крест, вручаемый матерям, родившим восьмерых детей (с 1944 г. орден  “Мать-героиня” был введен в СССР)4.

Об апологии национал-социализма, конечно же, не может быть и речи. Однако детородный бум в Германии при власти НСДАП — серьезный аргумент в пользу гипотезы о корреляции репродуктивных показателей с уровнем национальной ориентированности государства. Статистика по рождаемости в современном денацидизированном либеральном германском государстве находится в резком диссонансе с ситуацией, сложившейся в “Третьем рейхе”. Уже довольно длительное время Федеративная Республика имеет однозначно худший в мире показатель общего коэффициента рождаемости. В 2004 г. он составил лишь 8,6%, тогда как даже в условиях катастрофического 1945 г. он достигал 15%. Почему же немки мало рожали в Веймарской республике, почти не рожают в ФРГ, а в “Третьем рейхе” демонстрировали высокую репродуктивную активность? Очевидно, что причины такого различия следует искать не в экономической конъюнктуре, а прежде всего в идеологических факторах1.

 

Р у м ы н и я

 

Другой пример стремительного демографического рывка представляла социалистическая Румыния. Суммарный коэффициент рождаемости в ней в первую половину 1960-х годов был одним из наименьших в мире. К 1966 г. уровень его падения достиг отметки в 1,9. Переломный характер для вывода страны из состояния демографического кризиса имел комплекс мер, главным образом запретительного характера, принятых румынским правительством в октябре 1966 г. Один из запретов касался продажи средств контрацепции. Приобрести контрацептивы в Румынии было возможно лишь на основании особого предписания врача или по некоторым социальным показаниям. Одновременно устанавливался запрет на осуществление абортов. Они разрешались лишь по особым медицинским справкам для женщин, достигших сорокалетнего возраста, а также матерей, имеющих четырех и более детей. По каждому факту смерти новорожденного проводилось специальное рассле­до­вание. Уголовная ответственность за нелегальные аборты распространялась как на женщин, так и на врачей. Исходя из норм современного либерального права, такого рода регулирование может показаться дикостью. Однако в резуль­тате его Румыния в кратчайший срок была выведена из демографи­ческой ямы. Не прошло и года, как суммарный коэффициент рождаемости в стране возрос до отметки в 3,66.

По-видимому, это был самый стремительный демографический рывок за максимально короткий период в новейшей истории. Впоследствии, при ослаблении фактического государственного контроля за репродуктивным поведением, уровень рождаемости вновь приобрел тенденцию устойчивого снижения. Хотя формальный запрет на проведение абортов сохранялся, но, не будучи подкреплен соответствующими уголовными преследованиями и строгостью медицинского освидетельствования, он приобрел исключительно номинальный характер. К середине 1980-х годов Румыния по числу абортов даже вышла на второе место в мире. На первом же, как известно, находился Советский Союз, что само по себе заставляет со всей внимательностью подойти к рассмотрению румынской демографической реформы 1966 г. Некоторые ограничения права женщины на совершение аборта существовали также и в других социалистических странах — в Болгарии (для женщин в возрасте менее 40 лет и родивших менее двух детей) и Венгрии (для женщин в возрасте менее 35 лет и родивших менее трех детей)2.

 

С С С Р

 

В качестве весьма эффективной может быть оценена и демографическая политика 1980-х годов в СССР. Несмотря на высокий уровень индустриального развития, предполагающий, согласно теории современного типа воспроиз­водства, снижение репродуктивной активности, суммарный коэффициент рождае­мости за период с 1980 по 1987 гг. возрос с 2,25 до 2,53, повысившись, таким образом, на 12,4%. Фиксируются две волны возрастания репродуктивности. Первая из них определялась реализацией принятого 22 января 1981 г. постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР “О мерах по усилению государственной помощи семьям, имеющим детей”. В течение десяти предшествующих лет наблюдалось ежегодное устойчивое снижение суммарного коэффициента рождаемости. Его рост начался фактически сразу же после вступления в силу указанного постановления, о чем свидетельствуют следующие показатели: 1980—1981 гг. — 2,25, 1981—1982 гг. — 2,29, 1982—1983 гг. — 2,37, 1983—1984 гг. — 2,41. За три года эффект принятых мер себя исчерпал, выразившись в пробуксовке динамики рождаемости в 1984—1985 гг. на уровне предыдущего года — 2,41.

Новая, более мощная репродуктивная волна коррелировалась с развер­нув­шейся в советском обществе крупномасштабной антиалкогольной кампа­нией. Динамика суммарного коэффициента рождаемости вновь резко возросла, составив за 1985—1986 гг. показатель 2,46, а за 1986-1987 гг. — 2,531.

 

В а р и а т и в н о с т ь   р е п р о д у к т и в н о г о   п о в е д е н и я   в   с о в р е м е н н о м   м и р е

 

Необходимо также отметить, что, в отличие от североамериканского и европейского регионов, демографическая политика подавляющего боль­шинства стран современного мира направлена не на увеличение рождае­мости, а на его сокращение. Её эффективность измеряется снижением репродуктивной динамики. Реализуются государственные программы плани­рования семьи. Не есть ли такое регулирование рождаемости в странах “третьего мира”, при его стимулировании в развитых государствах, практи­ческим выражением преференций “золотого миллиарда”? Процесс снижения рождаемости, при общемировом масштабе рассмотрения проблемы, оказывается не столько естественным последствием демографического перехода, сколько результатом искусственной политической регуляции, осуществляемой в угоду ряда избранных стран.

Индикатором ментально-культурной обусловленности репродуктивного поведения может служить сопоставление по данному параметру лиц, прожи­вающих в одной экономической зоне, но различающихся по этноконфессио­нальной идентификации. Так, русские женщины, проживав­шие в советское время в среднеазиатских республиках, рожали неизменно значительно меньше детей, чем представительницы коренных мусульманских народов. В то же время среднеазиатки, переезжавшие в Россию, были более репродук­тивно ориентированы в сравнении с местным славянским населением. Не только отношение к деторождению, но и в целом к семейным ценностям различалось по национальному признаку. Разводы, к примеру, у таджиков фиксировались в 2,5 раза, а у туркменов — в 3,5 раза реже, чем у русских в соответствующих национальных республиках2.

Еще более показательны цифры расовых различий в репродуктивной активности населения США. Казалось бы, у рассредоточенных по всей терри­тории Соединенных Штатов афро-американцев должен быть, в соответст­вии с теорией об экономическом предопределении демографических процессов, примерно тот же показатель рождаемости, что и у белого населения (а может, даже и меньше, имея в виду их более низкий социальный уровень в стране). Однако в действительности репродуктивность цветных оказывалась неизменно выше, нежели у потомков выходцев из Европы. Так, к середине 1980-х годов суммарный коэффициент рождаемости у американ­ских белых составлял 1,71, тогда как у афро-американцев — 2,15. Традиционно еще более высокие репродуктивные показатели в США имеют представители иных цветных этносов (к примеру, мексиканцы). Суммарный коэффициент рождаемости за тот же период у целостно рассчитываемого небелого населения Соединенных Штатов составил 2,22.

Именно репродуктивная активность цветных обеспечивает на настоящее время для США некоторое превышение границы простого воспроизводства населения. Тот же вывод можно сделать и в отношении современной Франции. Как и по всей Европе, иммигранты из стран “третьего мира” обладают несоизмеримо более высоким уровнем репродуктивности, нежели коренные европейские жители. Численность детей у проживающих во Франции арабов в 3,3 раза больше в среднестатистическом измерении, нежели у французских семей. Выправившаяся, казалось бы, в настоящее время демографическая ситуация во Франции есть прежде всего результат активной рождаемости у иммигрантов. Сами-то французы, имеющие суммарный коэффициент 1,84, не обеспечивают даже простого воспроизводства1.

 

IV. Специфика демографического кризиса в России

 

Кризис рождаемости в современной России, совпадая по основным статистическим характеристикам с динамикой снижения репродуктивности в Западной Европе, имеет, в отличие от неё, совершенно иную природу. Причины репродуктивного кризиса в России заключаются отнюдь не в урбанизации (переписи 1989 и 2002 гг. фиксируют абсолютно сходный показатель долевой численности горожан), а в специфике осуществляемых реформ. Социально-экономический коллапс блокировал для значительной части россиян их стремление к воспроизводству2.

Сходный по характеру репродуктивный кризис испытали и все другие бывшие социалистические государства Европы. Если до начала реформ рождаемость в них в целом была заметно выше, чем в капиталистических европейских государствах (суммарный коэффициент рождаемости по Восточной Европе — 2,14, Западной — 1,63, Северной — 1,86, Южной — 1,93), то в настоящее время её уровень однозначно ниже. Помимо демографи­ческого кризиса на постсоветском пространстве обращает на себя внимание и другой тренд — смена регионального лидера по показателю репродуктив­ности, место которого заняла отличающаяся социальной ориентирован­ностью государственной политики Северная Европа. Таким образом, при среднесрочном измерении демографических показателей обнаруживается связь снижения репродуктивной активности населения с отказом от принципа регулирования государством социально-экономических процессов3.

 

М а л о д е т н о с т ь

 

При долгосрочном ретроспективном анализе выявляются более глубин­ные истоки феномена малодетности в России, рассматриваемые через парадигму глобальной ценностной трансформации. Кризис традиционных семейных ценностей характеризовал еще, казалось бы, сравнительно благо­получную в статистическом выражении демографическую ситуацию в Советском Союзе. Целенаправленное насаждение материалистического миропонимания привело к вытеснению из общественного сознания сакраль­ного отношения к процессу воспроизводства. Пожалуй, наиболее острые формы эта десакрализация приобрела у русского народа, явившегося основ­ным объектом советской идеологической нагрузки. Столетнее измерение демографического тренда четко фиксирует тенденцию понижения потен­циалов рождаемости у русского населения в сравнении с другими, объеди­ненными с ним в единое государство народами. Его государствообра­зующая роль в Российской империи отражалась наивысшими показателями рождае­мости. Репродуктивность женщин православного исповедания была в ней в конце XIX в. почти в полтора раза выше, чем у мусульманок. Через полстолетия РСФСР, по статистике на 1940 г., занимала четвертое место среди союзных республик. Впереди нее по этому показателю находились Армян­ская, Казахская и Узбекская ССР. Показательно, что первая строчка принад­ле­жала стране христианского культурного ареала — Армении, опровергая тем самым популярный тезис об исключительной репродуктивной ориентиро­ван­ности народов исламского мира. При истечении следующих 50 лет (по данным на 1986 г.) РСФСР опустилась уже на десятое место среди пятнадцати союзных республик. При общем снижении уровня репродуктивности в Советском Союзе в трех из союзных республик — Таджикской ССР, Узбекской ССР и Туркменской ССР — он возрастал. Рождаемость у таджиков к концу советского периода была, в опровержение теории демографического перехода, заметно выше, чем у них же столетием ранее. Таким образом, высокий уровень репродуктивности в СССР удалось сохранить (а то и увеличить) лишь тем народам, которые сумели сохранить приверженность этническим традициям. Тогда как разрушение традиций русского народа затрагивало сами ментальные стороны его существования1.

Желание иметь потомство у русских женщин к концу советской эпохи было подавлено в большей степени, чем у любой титульной национальности в союзных республиках. Репродуктивная ориентированность у них оказыва­лась даже ниже реального уровня рождаемости. На предпоследнем месте по этому показателю находились близкие в культурном отношении украинки. Тогда как замужние туркменки (первое место) ожидали родить на тысячу женщин 6356 детей. Расхождения между ожидаемой и желаемой численностью потомства, согласно утверждению демографов, как правило, незначительны2.

 

Р а з в о д ы

 

Православная традиция, равно как и католическая, крайне негативно относилась к бракоразводной процедуре и повторным бракам. Популярная русская сентенция гласила, что первая жена дана от Бога, вторая — от человека, третья — от черта. Народное представление соотносилось с офи­циаль­ной позицией Церкви. Московский митрополит Фотий излагал ее посредст­вом другого афористического перифраза: первая жена — по закону, вторая — от слабости человека, третья — законопреступление, четвертая — нечестивое, свинское житие3.

На начало XX в. европейское законодательство в отношении разводов варьировалось в соответствии с конфессиональными традициями. В протес­тант­ском семейном праве бракоразводные процедуры в полной мере легити­ми­зировались; в православном — хотя и допускались, но были максимально затруднены; в католическом — категорически воспрещались. Как следствие, даже в современной Европе ряд стран — католические Испания, Португалия, Италия, православная Греция — имеет исключительно низкий (близкий к нулевому) уровень разводимости. Напротив, крайне высокая динамика разводов в России прямо свидетельствует о разрыве страны с духовной традицией православия. Если в Российской империи, по данным на 1897 г., общий коэффициент разводимости составлял 0,06%, то уже в 1926—1927 гг. в Советском Союзе (его европейской части) — 11%. Чаще, чем в СССР, в 1920-е годы разводились только в США. Причем динамика разводов в Украинской ССР была даже выше американской. Но ведь одно дело США, имеющие за плечами длительный опыт эмансипаторской политики, и совсем другое Советский Союз, пошедший на резкий контрастирующий разрыв с еще недавно преобладающим патриархальным семейным укладом.

В дальнейшем динамика разводов в СССР существенно снизилась, чему немало способствовало проведение Указом о браке и семье от 8 июля 1944 г. существенное усложнение бракоразводной процедуры. Чтобы развестись, требовалось пройти через две судебные инстанции, при предварительной публикации в местных газетах извещения о готовящемся процессе. Новое упрощение процедуры разводов в 1965 г. привело к очередному скачко­образному росту разводимости. Если в 1965 г. было зарегистрировано 360 тыс. разводов, то уже в 1966 г. — 646 тыс. Коэффициент разводимости возрос за десятилетие от уровня 5,3% в 1958—1959 гг. до 11,5% в 1969—1970 гг., к концу 1970-х годов он уже составлял 15,2%. Это было существенно выше соответствующих показателей любой из европейских стран. Причем среди союзных республик Российская Федерация уступала по нему лишь Латвии. По коэффициенту разводимости СССР занимал третье место в мире, пропустив вперед себя лишь США и Кубу. В современной Российской Феде­рации по отношению к советскому времени показатели разводимости еще более возросли. Если в 1990 г. в РСФСР было зафиксировано 559 918 разво­дов, то в 2002 г. — уже 853 647.

Семейная нестабильность является важным фактором в сдерживании рождаемости. В контексте демографического кризиса русского народа обращение к церковному варианту истолкования семейного права, в синтезе его с установленной светской гражданской традицией, представляется неким спасительным исходом. Целесообразно также обсудить вопрос о степени возможного участия институтов Церкви в регистрационных процедурах брачно-семейных отношений (брак, развод, рождение ребенка)1.

Разводы по сей день законодательно запрещены в Ирландии, ряде стран Латинской Америки, отличающихся значительным уровнем влияния католической церкви. Данное ограничение в семейном законодательстве отнюдь не квалифицируется в качестве противоречия принципу соблюдения прав человека, являясь, напротив, его развитием с позиций традиционной нравственности. Аргументом же в пользу сохранения запрета на разводы служит более высокий уровень рождаемости в указанных странах в сравнении с теми (из принадлежащих к той же католической культурной традиции), в которых он был исторически снят.

 

П р о б л е м а   о д и н о к и х   л ю д е й

 

Другим фактором демографического развития СССР являлась непомерно значительная доля в общей структуре населения одиноких людей. В доре­волюционной России общинный мир принципиально исключал социальное одиночество. Даже тривиальные семейные ссоры в целях пресечения их конфликтогенности разрешались, на сходе. В контрасте с такого рода прак­тикой доля одиноких людей в структуре позднего советского общества состав­ляла 11,3%. И это несмотря на сравнительно высокий, по западным меркам, уровень брачности. Тезис о семье как основной первичной ячейке социалистического общества являлся чисто декларативным. СССР по показателю численности одиноких людей занимал третье место в мире, уступая только Швейцарии и ФРГ.

Популярные суждения об особой семейственности русского народа материалами демографической статистики не подтверждаются. К концу советской эпохи о ней можно было говорить лишь в прошедшем времени. Средний размер семьи в РСФСР составлял 3,24 чел. Худшие показатели имели только Эстонская и Латвийская ССР. Для сравнения: среднестатистическая семья в Таджикистане включала в свой состав 5,95 чел. Все среднеазиатские республики имели в советское время общий тренд увеличения размеров семей1.

 

Г е н д е р н ы й   р а з р ы в   п р о д о л ж и т е л ь н о с т и   ж и з н и   и   с п е ц и ф и к а   с е м е й н ы х   о т н о ш е н и й   в   Р о с с и и

 

Современная Российская Федерация унаследовала от Советского Союза первенство по показателю наибольшего разрыва в продолжительности жизни мужского и женского населения. По данным на 2004 г., он составляет 13,41 года. Причины такой разницы не сводятся исключительно к пресловутому спиванию российских мужиков. Применительно к другим странам с традиционно высоким уровнем употребления алкоголя такого разрыва не наблюдается. Характерно, что в императорский период истории России несовпадение в продолжительности жизни мужчин и женщин, по статистике на 1897 г., составляло всего 2,9 года, что соотносилось с общемировыми показателями. Между тем алкоголизация русского мужского населения имела до революции не менее широкое распространение. Следовательно, дело заключалось не только и не столько в пьянстве. Резкий гендерный разрыв в продолжитель­ности жизни возник в советское время и, следовательно, отражал его социально-психологическую специфику2.

Социокультурные ролевые функции взаимоотношения полов в секуляри­зо­ванной России имеют принципиальные отличия от соответствующих нормативов как в странах Запада, так и Востока. Эмансипированный статус женщины в западных сообществах подразумевает отсутствие у неё каких-либо не закрепленных законом преференций в семейной сфере. Эмансипация нивелирует принципиальные различия гендерных ролей. Если уж равенство — то равенство во всем, в том числе и в составлении семейного бюджета. Процесс эмансипации женщин на Западе снизил одновременно и социальную ролевую нагрузку на мужчин. На Востоке социокультурные тендерные роли закрепляются не столько правом, сколько силой традиции. Оборотной стороной восточной патриархальности является актуализация в применении к мужчинам архетипа “добытчика”. Подчиненное положение женщин одновременно освобождает их от ряда социально-экономических функций. Повышенная ответственность, возлагаемая на мужчин, компенсируется реальным положением его в качестве главы семьи.

Российская модель семейных отношений конструируется на основе эклектического совмещения компонентов обеих гендерных систем. Такое сочетание поставило женское население России в преференционное в социокультурном ролевом распределении положение. В соответствии с западной моделью, женщина наделяется всеми правами, предусмотренными идеологией эмансипации. Вместе с тем был сохранен весь комплекс возла­гаемых на мужчин социальных обязанностей, не подкрепленных какими-либо компенсаторскими преференциями. Связанный со спецификой семейных отношений в России социально-психологический прессинг, постоянно довлеющий над значительной частью мужского населения, может быть, вероятно, расценен в качестве одного из основных факторов непропорцио­нально высокой смертности мужчин в России.

 

А б о р т ы

 

Следует ли говорить, что в православной религиозной традиции практика абортов резко осуждается. Столь же категорический запрет в отношении искусственного прерывании беременности выдвигается и в католицизме. Оно приравнивается к умышленному убийству. Распространение абортов в предреволюционной России, ограниченное пределами субкультуры крупного города, явилось одним из знаковых проявлений ослабления религиозных скреп в обществе. В Петербурге соотношение абортов к числу рождений составляло 20%. В Харькове данный показатель был даже выше — 22,1%. Но только при советской власти практика искусственного прерывания беремен­ности приобрела общероссийские масштабы. Снятие постановлением Нарком­здрава и Наркомюста от 18 ноября 1920 г. запрета на аборты явилось катализатором их активного применения. К 1926 г. доля абортов в отношении к общему числу живорожденных составляла уже 46,3% , в Ленинграде — 42,4% (более чем в два раза выше в сравнении с дореволюционным петербургским уровнем), в губернских городах РСФСР (судя по имеющимся материалам восьми городов) — 32%. При этом на селе, остававшемся еще под властью христианской семейной традиции, аборты по-прежнему расценивались как аномальное явление, соответствуя показателю в 2,1%.

В 1920-е годы в СССР формировался новый тип семейных отношений, для которых деторождение не носило приоритетного и обязательного характера. Ситуация стала настолько угрожающей, что правительство СССР вынуждено было в 1936 г. запретить аборты. Именно с этим некоторые исследователи связывают феномен “сталинского демографического ренес­санса”1.

Новая легализация абортов соотносилась не только с контекстом деста­лини­зации общественной жизни, но и очередного антирелигиозного наступ­ления. В результате Советский Союз прочно закрепился на неблаговидных позициях мирового лидера по количеству абортов. По данным за 1990 г. было зафиксировано 4103,4 тыс. абортов, тогда как родилось всего 1988,9 тыс. детей. Отношение абортов к родам составило, таким образом, 205,9%. Правда, в постсоветское время статистика искусственного прерывания беремен­ности имела тенденцию заметного снижения. Данное обстоятельство вполне объяснимо, имея в виду распространение использования в половых отноше­ниях обычных средств контрацепции. Но даже в весьма благополучном в рассматриваемом отношении, при сравнении с соответствующими совет­скими показателями, 2004 году абортов совершалось больше, нежели рождалось детей. Проблема преодоления демографического кризиса русского народа могла быть во многом решена, если бы государство законо­дательно ограничило практику искусственного прерывания беременности2.

 

С р е д с т в а   к о н т р а ц е п ц и и

 

Традиционной репродуктивной ориентированности брачных отношений противоречит массовое использование средств контрацепции. Из находящихся в репродуктивном возрасте российских женщин, по данным на 2004 г., 14,1% применяют внутриматочные спирали, 8,9% — гормональную контрацепцию. 18 тысяч проходят ежегодно операцию по стерилизации. Всего 73% россиянок (включая использующих обычные средства контра­цепции) оказываются заведомо исключенными из процесса воспроизводства. При этом 53% потенциальных матерей применяют современные методы контрацепции. Принципиальный отказ значительной части российских жен­щин от потенциального дара материнства — яркая иллюстрация нравст­венного состояния нашего общества3.

Приведенная аргументация вовсе не направлена на опровержение теории демографического перехода. Было бы наивно отвергать влияние на репро­дуктивность материальных факторов. Задача заключалась не в отрицании их, а в доказательстве одновременного воздействия на репродуктивное пове­дение населения духовных потенциалов и, соответственно, недетермини­ро­ванности процесса снижения рождаемости в современном мире, принци­пиальной возможности изменения сложившейся демографической ситуации. Лидерами в динамике воспроизводства населения в настоящее время яв­ляются Афганистан и Саудовская Аравия, хотя первое из государств характери­зуется крайне низким уровнем жизни, а второе — столь же высоким. Оче­видно, что в обоих случаях исламская традиция сакрализации деторож­дения оказалась более значимым условием, нежели материальные параметры развития стран.

Апелляция к традиции не означает и отрицания целиком демографи­ческого опыта Запада. Задача заключается в конструктивном синтезе применительно к демографии модернизма с традиционализмом высокого уровня продолжительности жизни с высокой репродуктивностью. Целевая установка демографической политики может быть выражена посредством формулы: жить так же долго, как на Западе, рожать так же много, как на Востоке!

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N11, 2006
    Copyright ©"Наш современник" 2006

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •