НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Ксения МЯЛО

Французский дневник:
заметки на полях

 

Этот сюжет я увидела по одной из самых популярных новостных программ французского телевидения вечером одного из дней позднего мая. И тотчас же пришлось бросить укладку вещей. Завтра улетать в Москву после почти двухмесячного пребывания во Франции, и в чемодане всё ещё вперемешку — одежда, папки с бумагами, дискеты и кассеты, но слишком живо задела меня тема.

Речь же шла о группе французских беженцев, впервые посетивших Алжир, который они покинули подростками или даже ещё детьми: ведь, почитай, без малого полстолетия прошло. И вот теперь “черноногие” (так зовут во Франции французов, родившихся и выросших в Алжире), сошедшие на землю бывшего “заморского департамента”, садятся в комфортабельные автобусы и впервые за прошедшие десятилетия видят свою утраченную родину. Они взволнованы до слёз, слышатся восклицания: “вот здесь была наша школа”, “вот здесь — наш дом”. Иным удаётся войти в свои прежние жилища; их встречают вежливо и даже приветливо, но встречают уже новые хозяева, и остаётся только погладить некогда родные стены. А когда дело доходит до кладбищ...

Конечно же, смотрела я этот сюжет с понятным человеческим сочувст­вием, понимая, какие эмоции может он вызывать у французов. Но я-то смотрела его как русская, а потому мне тотчас же пришла в голову и такая мысль: доживём ли мы до того дня, когда вот так же, с бережным вниманием к их страданиям и воспоминаниям, встретят русских беженцев из бывших союзных республик и провезут по улицам Душанбе, Алма-Аты, Бишкека. Наконец — Грозного, Гудермеса, Ассиновской, всех тех городов и станиц, которые, гонимые жесточайшим террором, покинули сотни тысяч людей. Но о них, об этих людях, сегодня, в эйфории двусмысленной стабилизации в Чечне, вообще не принято вспоминать — словно их и не было никогда. А ведь они не просто там жили — многие из них вросли в кавказскую землю не одним поколением.

До сих пор помню письмо одного из моих читателей, хотя уже почти 15 лет прошло — тогда пожар на Северном Кавказе только занимался. Пришло оно из Дагестана, от человека, видимо, пожилого, и в нём он поведал, как ещё мальчишкой отправился со своей бабушкой на местное кладбище. Навестив могилы близких (сейчас уже не припомню, о ком шла речь), бабушка сказала: “А теперь пойдём проведаем дедушку”. Я, вспоминал мой корреспондент, не без детского злорадства попытался уличить её в обмане: “Мой дедушка жив!” На что бабушка с грустной улыбкой ответила: “Я говорю о могилке моего дедушки”.

Вот как глубоко уходят в землю Кавказа наши корни, продолжал этот коренной русский дагестанец, а теперь, чувствуем, подрубают, выдёргивают их.

С тех пор много воды — и крови — утекло на Кавказе, много утекло и русских беженцев, притом же не только из Чечни. В начале 1995 года, вскоре после взятия федеральными войсками Грозного, который был главной целью моей поездки, удалось заодно побывать и в посёлке Попов Хутор под Влади­кавказом. Здесь — сравнительно с тем, что происходило в других местах, неплохо принятые и устроенные правительством Северной Осетии — посели­лись русские беженцы из Чечни и Ингушетии. Последних было даже больше, в основном — выходцы из коренных казачьих семей. Совсем невдалеке виднелись остовы разрушенных и сожжённых домов — следы недавнего осетино-ингушского конфликта. Но о той трагедии и тех беженцах по крайней мере говорили, и говорили немало. Кое-что и делали. А вот исход русского населения из Ингушетии — по некоторым данным, сравнимый с исходом его из Чечни, — остался почти никем не замеченным.

Как и в годы Гражданской войны, полностью изменился национальный облик целых станиц. Но пропагандистская машина по-прежнему разрабатывает золотоносную (для иных — даже в самом буквальном смысле слова) жилу красного террора и “сталинских депортаций”. О беде же нынешней — ни слова. Сверху велели забыть — и журналисты послушно забыли, даже те, кто месяцами не покидал Кавказа. Соответственно, не тревожится и общество: “картинки” нет, значит, нет и проблемы. Те же, у кого всё-таки скребут кошки на сердце, успокаивают себя мыслью: ну там же нет войны, всё как-то образуется, вернутся. Мне такое доводилось слышать не раз.

Увы, звучит утешительно, но по сути — вполне бессмысленно. Вернутся, может быть, единицы, о массовом же, то есть подлинном возвращении не может быть и речи. Слишком много у него противников в самой Ингушетии, конфликты неизбежны, а русские беженцы, как мне кажется, урок усвоили твёрдо и знают, что в любой острой ситуации их центральная власть защищать не станет. Недавнее убийство русской активистки, как раз и пытавшейся нала­дить процесс возвращения изгнанников, лишний раз подтверждает такой вывод.

Нет, не вернутся, как не вернутся русские и в Чечню, теперь уже вполне моноэт­ническую республику. Зато как бы не увидеть нам новых беженцев, из других кавказских республик. Не слишком спокойно, например, в Адыгее, где не гремят почти ежедневно, как в Дагестане и Ингушетии, взрывы и выстрелы, но где растёт напряжённость и где меньше года назад на VI съезде Союза славян Адыгеи была выдвинута инициатива обращения к президенту РФ с просьбой о возвращении республики в состав Краснодарского края, как то и было до 1991 года. “Главное, — заявила лидер Союза Нина Коновалова, — чтобы славяне, проживающие в республике, на деле получили равные права с адыгами, а этого равенства как раз и нет”.

Приведённые ею цифры убедительно подтверждают такой вывод. И уж, во всяком случае, говорят о том, что проблема существует, а стало быть, требует непредвзятого рассмотрения. Однако воз и ныне там. Против проекта возвращения Адыгеи в Краснодарский край бурно выступила тотчас же отмобилизовавшаяся адыгская общественность. Причём мобилизация эта сразу вышла за пределы РФ. В движение протеста включились черкесские диаспоры Турции, Сирии, Иордании, Германии, США, Израиля, чьи теле­грам­мы поддержки зачитывались на митингах. Разумеется, никакой ответной и хоть сколько-нибудь сравнимой по масштабам русской мобилизации не произошло (её не было и в ситуациях куда как более трагических), и вопрос тихо увял. Что не означает, конечно, исчезновения проблемы, с которой всё чаще сталкиваются русские теперь уже не только в национальных республиках РФ и от вызова которой всё ещё пытаются уклониться.

Словом, ко многим размышлениям и сопоставлениям побудил меня французско-алжирский сюжет, и по возвращении я поделилась ими со своей коллегой, известной журналисткой, в своё время тоже работавшей в “горячих точках” и немало повидавшей. Реакция оказалась неожиданной: “Всякие аналогии неуместны! У меня много знакомых среди “черноногих”, я знаю, как это было, весь этот ужас...” “А здесь — не ужас? — попыталась возразить я. — И ведь Франция всё-таки не так принимала своих беженцев, как Россия — своих, там это было делом и долгом всей нации”.

— Никаких сравнений, — вновь прозвучал твёрдый ответ.

Что ж, каждый видит мир по-своему. Мне же как раз после этого разговора особенно захотелось сравнить, тем более  что тема не чужда мне лично: я роди­лась в Приднестровье, на днестровской границе погиб мой отец, с этой землёй связаны мои детские и, стало быть, глубже всех вошедшие в плоть и кровь воспоминания, там дорогие мне могилы. И мысль, что когда-нибудь граница здесь может оказаться прочерченной по евроатлантическому лекалу “нового соседства”, то есть оказаться закрытой для граждан России, как закрылись уже границы Прибалтики, — для меня одна из тех, которые преследуют в ночных кошмарах и от которых просыпаются в холодном поту. А ведь для какого множества людей, в одночасье лишившихся и хлеба, и крова, эти кошмары уже стали реальностью!

Нет, стоит всё-таки сравнить, тем более что у нас в последнее время вдруг объявилось множество людей, встревоженных судьбами “белой Европы”. Особенно же — Франции, будто бы уже стенающей под сарацинским игом. Кому-то видится Собор Парижской Богоматери, превращённый в супермечеть, так что угнетённым, но гордым французам не остаётся ничего иного, кроме как взорвать свою национальную святыню.

Вот и протоиерей Всеволод Чаплин в своих “Лоскутках”, опубликованных на страницах “Православной Москвы” (№ 13, июль 2006 г.), сокрушается: “Западная Европа, похоже, утратила смысл жизни и идентитет. Если это действительно так, если проснуться не заставит даже вызов ислама, то евро­пейцам не помогут ни армия, ни полиция, ни деньги, ни паспорта с чипами. Европа останется за скобками истории. Мы (!) подарим её мусульманам”.

Странным образом — и хочется думать, невольно — протоиерей оказывается солидарен здесь с американско-израильской пропагандой относительно всемирной опасности ислама. Но он, по крайней мере, ещё мягко пеняет Европе за то, что она утратила “идентитет” (само собой, мы его сохранили), и, конечно же, не предлагает двинуть русские когорты. Хотя, право, и заду­маешься: как же мы умудримся не “подарить мусульманам” эту заблудшую овцу, раз уж она сама докатилась до такого?

Зато другие, усматривая некую апокалиптическую угрозу, нависшую над “белой расой” (которая, конечно же, не спасётся без поддержки мощной русской руки), прямо взывают к действию.

Когда спросишь кого-нибудь из таких ревнителей “белой расы”: “А в чём, собственно, причина вашего рвения? Мало ли Россия натерпелась от той же Европы, которую спасала столько раз? И что вы скажете о белых эстонцах и латышах, устроивших режим апартеида для русских? Или о финнах, в годы войны загонявших в Карелии едва ли не всех русских, от грудных младенцев до глубоких стариков, за колючую проволоку, где смертность была даже выше, чем в немецких концлагерях? А о плане “Ост” вы ничего не слыхали?” — внятного ответа не дождёшься. Всё это мелочи, всё это вздор, вперёд — с “Верой Христовой. Верой Белого человека в Белого Богочеловека. Истинной последней надеждой Белой Европы” (Б ы ч к о в   Р. “Святая Европа”. Опричное Братство Святого Преподобного Иосифа Волоцкого. М., 2005, с. 25).

В общем, Европа томится и ждёт. А вы уверены, что ждёт? Что она сама неспособна дать ответ на вызовы времени? Причём ответ столь жёсткий, а главное — эффективный, который и не снился нашим любителям разговоров о “цветной нелюди” (“Святая Европа”) и кровавой уличной поножовщины с маячащей за ней тенью, более всего губительной как раз для русских, провокации? И что она, наконец, способна взглянуть на наши беды пусть не сочувственным, но хотя бы не холодно-враждебным взглядом? Мои “уроки французского” привели меня к существенно иным выводам.

*   *   *

Но сначала — об “уроке русского”, который я получила, едва ступив на родную землю.

Утром 27 мая, как сообщала официальная хроника, с трёхдневным визитом в Ригу по приглашению президента Латвии Вайры Вике-Фрейберги прибыл Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. И это было первое за всю историю латвийского Православия посещение предстоятелем Русской Православной Церкви пределов Латвии — так, по крайней мере, сообщает всё та же “Православная Москва” (№ 11, июнь 2006 года). Не знаю, правда, когда бы такое посещение могло состояться раньше: патриаршество на Руси, как известно, было упразднено Петром I и восстановлено лишь в 1917 году. Однако Латвия отделилась от России, и посещение её московским патриархом в этот период вряд ли было возможно. Притом — по причинам не только положения Церкви в СССР, но и резкой враждебности полуфашист­ского режима самой Латвии к нашей стране. Говорить же о “пределах Латвии” в бытность её одной из республик СССР как-то странно: эта формула обычно употребляется в отношении иностранных государств.

Оттенок, но он как-то неприятно бросился мне в глаза и, возможно, в неко­торой мере проливает свет на то, что произошло в ходе этого визита и что превратило его в визит не просто пастырский, каковой я, конечно, не позволила бы себе обсуждать. Произошло же следующее: президент Вайра Вике-Фрейберга получила из рук московского патриарха орден Святой равноапостольной княгини Ольги I степени, притом на ленте, что особенно почётно. И, таким образом, стала первым главой государства, удостоенным столь высокой награды. Естественно, возникает вопрос: за что же? “За вклад в духовное возрождение общества и поддержку, которую президент Латвии оказывает Латвийской Православной Церкви”, — отвечает “Православная Москва”.

Не буду касаться второй части — это действительно дела церковные. Но вот что до “духовного возрождения общества”*, то своим правом и даже граж­дан­ским долгом считаю нужным поинтересоваться: а в чём же оно выразилось?

В бесконечных оскорблениях, наносимых нашим ветеранам, которым даже запрещено носить их боевые награды?** В эсэсовских маршах по улицам Риги? В раздавленном движении протеста русских школьников, отстаивавших своё право учиться на родном языке? В намёках на возможную войну с Россией, прозвучавших не далее как за год до исторического патриаршего визита в Ригу?*** В бесконечно муссируемой теме выплаты Россией компен­саций за “оккупацию”?

Печально, что в русском обществе так и не прозвучали все эти вопросы. Не задала их и православная паства — а ведь в этом не было бы никакой дерзости, никакого посягательства на достоинство и права Церкви: вопрос-то общественно-политический. Или уж действительно поставлен знак равенства между православностью и “не должно сметь своё суждение иметь”?

Если это и есть тот самый наш “идентитет”, тайной сбережения которого мы готовы поделиться с будто бы потерявшей себя Францией, то не стоит трудиться. В таких уроках она не нуждается, а вот на оскорбления, даже на видимость оскорбления её национального достоинства реагирует стреми­тельно и жёстко. Яркое подтверждение тому — скандал, разразив­шийся в связи с телевизионным выступлением президента Алжира Абделазиза Буте­флики, в котором он резко обвинил Францию в “геноциде алжирской идентичности”****. Прозвучали эти слова (и ещё многие другие, не менее резкие) 17 апреля, в ходе его поездки по своей стране, а уже на следующий день, 18 апреля, заговорили пушки французской прессы. Значит, порох держали сухим и, видимо, помнили, как ещё в августе минувшего года Бутефлика потребовал, чтобы Франция признала свои “преступления в Алжире” и то, что она “пытала, убивала, истребляла” алжирцев во всё время своего пребывания здесь, то есть с 1830 по 1962 гг.

Но скорость реакции, но её тон! Причём вовсе не обязательно со стороны крайне правых, как непременно сказали бы у нас — “ультранационалистов”. Вот, например, в моей папке (которую условно называю своим “французским дневником”) вырезки из вполне респектабельной газеты “La Provence” (18 апреля 2006 г.). Свою статью с подробным изложением обвинений, предъяв­­­ленных Франции алжирским президентом, она сопроводила фотографией последнего — одним из шедевров того рода репортёрского искусства, которое способно любого политика представить в образе Гитлера, охваченного острым приступом паранойи. А автор передовицы Жорж Латиль, внешне как будто и удержавшийся в рамках пресловутой политкорректности, тем не менее под конец наносит нокаутирующий удар.

“Выдвинуто тяжкое обвинение. Оно ранит и даже оскорбит всех тех, кто трудился в этой стране с верой, убеждённостью и любовью. В Алжире, сколько нам помнится, были не только богатые колонисты. Там также жили скромные люди, влюблённые в эту землю, которую они, по праву или нет, сделали своей. Сделали своей второй родиной”.

Браво, французы! Нет, наиболее вменяемые из них (а таких боль­шин­ство) не отрицают, что была кровь, было насилие — правда, не забудут добавить, что всё это было с двух сторон.

Не отрицают даже, что, возможно, они были не совсем правы, считая эту землю своей. Но они любили её, обустраивали её, орошали своим трудовым потом — вот на что переносится центр тяжести. А это всё — священно, такие чувства и такую память непозволительно оскорблять, а потому — и вот тут-то и наносится главный удар: не думайте, г-н Бутефлика, что мы неспособны разгля­деть задний план вашего выступления, мы знаем, что Париж вытес­няется из Магриба Пекином и — особенно! — Вашингтоном.

“Но сделайте милость, больше не просите нас обучать ваши элиты, чтобы затем использовать в своих целях все вытекающие отсюда преимущества. И не прибегайте, пожалуйста, к нашей помощи при первом же тревожном сигнале. Нельзя, с одной стороны, безнаказанно обвинять, а с другой — использовать”. Каково: “безнаказанно”! Нет, право же, есть чему поучиться. А поскольку в тексте употреблено слово “soin”, которое обозначает также и медицинскую помощь, то далее ситуация приобрела бесподобную сценическую выразительность.

Вскоре после своего наделавшего столько шуму выступления президент Бутефлика, в связи с обострением хронического заболевания, оказался во французском госпитале. И вот респектабельная печать, так склонная потоптаться на теме “русского империализма и национализма”, дала себе волю. Так, например, “Le Figaro” (21 апреля 2006 г.), напомнив, что уже после прошлогоднего выступления Бутефлики затормозилось подписание франко-алжирского договора о дружбе, а теперь оно и вовсе будет отложено в долгий ящик, закончила статью весьма оригинально: процитировав почитающегося в иное время одиозным Ле Пена. Ле Пен же, не мудрствуя лукаво, резал правду-матку: “Я нахожу поистине скандальным, что господин Бутефлика позволяет себе публично заявлять такие вещи, а на следующий день — просить медицинской помощи у омерзительных колонизаторов, каковыми он нас считает”.

Обычно завершающая цитата приводится для подкрепления собственной позиции, это нечто вроде последнего мазка на полотне. В противном случае требуется комментарий. Но комментария не последовало.

А ведь, положа руку на сердце, следует признать, что всё, сказанное алжирским президентом, — комариные укусы по сравнению с тем, что пришлось и до сих пор приходится выслушивать России. Несмотря на её бесконечно повторяемые покаянные поклоны. Взять, например, извинения за события 1956 года в Венгрии. Россия уже приносила их при Ельцине, но Путин в ходе своего недавнего визита в Будапешт счёл нужным покаяться снова. Причём ни тот, ни другой не вспомнили о венгерских  частях, воевав­ших в составе гитлеровской армии и отличавшихся беспримерной жесто­костью. За их действия Венгрия не приносила нам извинений, зато в Воронеж­ской области, где они особо отличались, родилась идея установить памятник “павшим героям”. Ну и, разумеется, никто не вспомнил ни о весьма мрачных подвалах самого восстания, ни о двусмысленной фигуре Имре Надя — впрочем, это уже другая тема, к которой, возможно, имеет смысл когда-нибудь вернуться.

Главное в другом: ответной общественной реакции на всю эту оргию неприглядных покаяний (а список можно продолжать и продолжать) не последовало. Так уместно ли с таким-то вот, неразличимым даже в самый сильный микроскоп потенциалом собственного национального достоинства рваться на помощь угнетённой Марианне? Она, как видим, не вовсе беспо­мощна и хлыстом своего красноречия, даром которого не обделил её Бог, хлещет обидчика — ну да, фигурально выражаясь, до крови. То есть от­швырнув в сторону не только модную политкорректность, но и традиционные этические нормы: всё-таки попрекать человека оказанной ему медицинской помощью... от этого становится как-то не по себе. К тому же ведь не всё, сказанное президентом Бутефликой, неправда. Это признают и сами французы — многие, если не большинство. Признают — но не любят, чтобы об этом им говорили другие. Признают — но считают недопустимой хотя бы тень оскорбления Франции и французов, пусть они и были колонизаторами.

Мне в этом почудился отзвук старинного, восходящего ещё к эпохе священного права королей представления о “lиse majestй” — “оскорблении величества”. Возможно ли, чтобы Республика, отсекшая на гильотине венце­носную голову Людовика XVI, перенесла эту идею неприкосновенности на саму Францию и её суверенный народ? А почему бы и нет? Ведь и французских королей (об этом пишут братья Гонкуры) было принято именовать “La France” (“Франция”), а само слово “суверенный” восходит к “souverain” — “монарх, государь”.

Как бы то ни было, отнеслась я к такой национальной щепетильности с долж­ным уважением, с грустью думая, что вот этого терпкого вещества, обострён­ного чувства чести сегодня недостаёт в русской крови. Вот только ответного понимания и сочувствия нам ожидать не приходится. Говорю это без обиды, что было бы просто глупо. Но знаю, что у медали есть оборотная сторона, и помнить нужно о них обеих.

*   *   *

Вот передо мной католическая газета “La Croix” (“Крест”), накануне выступления Бутефлики поместившая на своих страницах яркую и поэти­ческую серию очерков Бруно Фраппа “Камни Алжира”. И с первых же строк — главное сказано: “Сердцем мы все алжирцы. Всем своим нутром, памятью, носталь­гией, чувством истории, пусть и запятнанной кровью и заблуждениями, преступ­ле­ниями, вызванными любовью и её симметричной противополож­ностью, ненавистью. Франция — Алжир, немыслимая и в то же время навеки нераз­дельная чета, которую разъединяет и соединяет море... Алжир священного мифа дремлет в душах миллионов французов”.

Среди этих миллионов не забыты и ветераны алжирской войны — ведь они тоже сражались, а иные и погибли “за Францию”.

Буквально — “умерли за Францию”, как гласит ритуальная формула воинских мемориалов, надгробий и даже индивидуальных табличек, уста­нов­ленных на местах расстрела партизан, например. “Умерли за Францию” — это священно. Не потому ли и выделяет Фраппа ветеранов Алжира отдельной строкой, чтобы Франция помнила и о них тоже. Да и не он один. На привок­зальной площади в Тарасконе я сразу же увидела общий памятник: “Францу­зам, умершим за Францию: 1914—1918, 1939—1945, война в Алжире.

Французам из заморских департаментов, умершим за Францию”.

Это вам не победители фашизма, лишённые права носить свои заслужен­ные награды. Что, как видим, даже и предстоятель Русской Православной Церкви не считает помехой “духовному возрождению”.

А что же до “камней Алжира”, навеки вросших не только в землю Магриба, но и в память французов, — это так нам внятно. Ведь миллионы русских ещё в школе учили “Чуден Днепр...”, повторяли “На холмах Грузии...”. Наверное, иные до сих пор помнят строки Тютчева о “нам завещанном море” — Чёрном море и о Севастополе. Тоже орошали те земли своим трудовым потом и погибали за них.

Словом, мы, наверное, в чём-то могли бы понять друг друга — “колони­заторы” и “империалисты”. Но не тут-то было! За неделю до того, как были так проникновенно воспеты “камни Алжира”, та же “La Croix” поместила статью о Приднестровье. По понятным причинам она привлекла моё особое внимание. И просто поразила — не только враждебной предвзятостью, но и пренебрежением к общеизвестным историческим фактам, а порою элементарным незнанием их. К слову сказать, такое невежество вообще отличает публикации на “русские” темы даже в самой солидной французской прессе. В этом, по-моему, есть даже какая-то нарочитость: рядом ведь поме­щаются материалы по Ближнему Востоку, например, — и они основательны, насыщены фактами, многосторонни. Но применительно к России и её истории — минувшей и текущей — всё это считается совершенно излишним. И потому из статьи в “La Croix” можно было узнать, например, что Приднестровье (упорно именуемое Транснистрией, словно автору неизвестно, что так оно имено­валось только в период румынско-фашистской оккупации) — это “заповедное поле охоты” нынешней, по-прежнему снедаемой “имперскими амбициями” России. Что депутаты, поддерживающие его — это, разумеется, “русские ультранацио­налисты”. Что войну 1992 года развязала “транснистрий­ская гвардия”, атаковавшая беззащитную молдавскую полицию, и что война эта обернулась тысячами жертв. Ни слова — о бомбёжке Бендер, где убитых хоронили во дворах, ни, главное, о том, как же распределились жертвы среди граждан­ского населения. А ведь достоверно известно (данные опубликованы неод­нократно, и никто даже не пытался опровергнуть их), что именно эти жертвы почти исключительно приходятся на Приднестровье. Но зачем об этом говорить, когда таким образом будет сломана удобная и универсальная схема! Она для французской печати, похоже, нечто вроде отмычки, мгновенно откры­ваю­щей тайны российской истории всех эпох — царской, советской, ны­нешней.

Вот, например, солидное издательство выпускает сборник очерков и воспоминаний французов, в то или иное время посетивших Россию. Среди них встречаются и вовсе не враждебные по отношению к ней, наоборот. Скажем, Теофиль Готье кое-что описывает с неподдельным восхищением — как ни странно покажется многим русским, железные дороги, например. Но предваряется сборник картой Восточной и Центральной Европы конца XVIII века; и на этой карте, притом с кучей хронологических ошибок, все вошед­шие в состав России территории скопом именуются аннексирован­ными. Похоже на камертон, задающий правильную ноту.

А вот “Le Monde”, один из столпов классической, серьёзной прессы, в конце марта пишет об Украине и Белоруссии. О, тут есть где развернуться; а упомянутая схема, не то что не отмеченная “острым галльским смыслом”, но “простая, как мычание”, являет себя в полной обнажённости. Подумать только: две, по европейским меркам, больших, сравнимых с самой Францией страны, каждая со своей историей и особенностями, — непростая работа для аналитика, который хочет всё-таки что-то объяснить, пусть даже и с чуждых для нас позиций. Но нет: ни следов высшей математики, ни даже алгебры на уровне средней школы — всё просто, как дважды два.

Украина, едва освободившаяся от “советского ига” (понятно, больше нас ничто не связывает — это вам не “камни Алжира”), устремилась на Запад — умница, молодец, правильной дорогой шагает. Не без затруднений, конечно, ну так тут долг Запада помочь перспективной неофитке освободиться от остатков влияния “русской империи”.

С Белоруссией же дело обстоит много хуже: она “отвергла демократи­ческую эволюцию, которой ожидали от неё европейцы” и “предпочла остаться тесно связанной с Россией”. Ну посудите сами: можно ли совершить более страшное преступление, нежели обмануть ожидания европейцев? Виноват же во всём “режим (!) президента Александра Лукашенко”*, который “поставил своей целью вывести Белоруссию из-под западного влияния во имя славянского национализма, более близкого русской культуре, чем западные ценности”. (Курсив мой. — К. М.)

Что ж, дважды два, как видим, на поверку не так просто. Нелегитимными, обладающими сомнительным правом на существование предстают каждая страна, каждый лидер и каждый народ, которые не признают априорной приоритетности западных ценностей. Подозрительна, при всём её блеске, и русская культура, отмеченная, как видим, родовым пороком “славянского национализма”. А вот это уже серьёзно и выводит нас на тему, возраст которой — по меньшей мере тысяча лет, роковое значение которой видели такие разные в остальном Пушкин и Мицкевич, которую исследовал Данилев­ский и не обошёл вниманием Достоевский.

Впрочем, перечислять славные имена можно долго, но главное всё-таки не они, а реальная история взаимоотношений славян и Европы. История трагическая, жестокая и кровавая. Но я не стала бы касаться здесь темы столь сложной*, если бы она не соотносилась напрямую с тем соблазном “белого легионерства”, оно же “паладинство”, который уже не одного парня привёл прямиком на тюремные нары. И кабы за правое дело, во имя защиты своего народа, как, может быть, полагают иные из тех, кто выходит на улицы “мочить чёрных”.

Но именно своему народу они наносят чудовищный вред, подыгрывая прячущемуся за ширмой кукольнику. Он (а может быть, и они — думаю, “имя им легион”), наверняка потирает руки, наслаждаясь своей хорошо проделанной работой. Ещё бы! Требовалось доказать, что русский фашизм существует — и вот, пожалуйста, на лотке с патриотической литературой сочиненьице, где даже само это слово почтительно написано с заглавной буквы. Где оплакивается гибель в Берлине в 1945 году великой идеи и “христомученика” Адольфа Гитлера. Где доходчиво объясняется, что никогда “Святая Европа”, и тем более Германия, не чинила славянам никакого зла, а если что и было, так это отдельные эксцессы. О них следует как можно скорее забыть во имя великого общего дела противостояния той самой “цветной нелюди”.

Написано ярко, живо, с намёками на какую-то “катакомбную”, “тайную” Европу, которая ждёт избавителя. С отсылками к авторам, имена которых ничего не говорят подростку из “бетонных джунглей” спальных районов, но от речей которых может закружиться голова. А когда ты не понаслышке знаешь жестокость жизни в этих джунглях, знаешь, что такое “с прибоем рынка поединок” и что такое беспощадная этническая конкуренция...

И вот дудочка крысолова играет, поёт с завлекательными переливами. А на другом берегу (вот только вправду ли другом?) уже сгрудились либеральные журналисты, телеведущие, политологи и прочая, и прочая, готовые — и надо сказать, умеющие — любую, даже сугубо криминальную разборку представить как выброс страшного русского фашизма. Берегись, “цивилизованный мир”! И порочный круг замыкается.

Не знаю, многие ли обратили внимание на статью П. Иванченко “Кто заказывает”, опубликованную в конце (20 декабря) прошлого года в “Дуэли”. Жаль, если не заметили — материал, как мне кажется, может помочь открыть глаза на адскую игру, в которую втягивается молодёжь. Особенно заинтере­совал меня комментарий Сергея Пучковского, представленного газетой как сотрудник правозащитной организации “Порядок и Право”.

“Когда, — рассказывает он, — в соответствии с указаниями руководства мы начали активно собирать информацию обо всех националистических организациях и их лидерах, то обнаружили много интересного. Так, целый ряд “фашистских” партий — наиболее “раскрученные” и провозглашавшие самые экстремистские лозунги — получали финансирование из-за рубежа. Примечательно, что и практически все неправительственные организации, так сказать, “антифашистской” направленности, а также некоторые политики, учёные и журналисты, работающие по этой тематике, получают гранты из тех же самых рук. Исходя из этого мы пришли к выводу, что вполне конкретные силы за рубежом заинтересованы в том, чтобы Россия воспринималась во всём мире как страна, населённая фашистами и ксенофобами”. Звучит убедительно: и впрямь, слишком много политических трофеев позволяет добыть ударная кампания по борьбе с “русской ксенофобией”.

Сказал Пучковский и о том, что в правоохранительных органах форми­руется тенденция любые преступления против иммигрантов, даже совершён­ные их собственными соплеменниками, объявлять делом рук скинхедов. На них (а это чаще всего выходцы из бедных и неблагополучных семей, которые и хорошего адвоката нанять не могут) можно к тому же сбросить любой “висяк”. Хлопот меньше. И, добавлю, вполне согласуется с генеральной линией; я убеждена, что при всей плачевности нынешнего состояния правоохрани­тельных органов и судопроизводства в России без соответствующей “указив­ки” тенденция вряд ли бы приобрела подобный размах.

Развитие событий вокруг взрыва на Черкизовском (Измайловском) рынке 21 августа не только подтверждает эти предположения. Оно, боюсь, подводит нас к водоразделу, за которым внятное обсуждение положения русских в РФ, да и всего комплекса проблем, связанных с захлёстывающим Россию потоком иммигрантов, станет вообще невозможным.

*   *   *

Я не знаю, кто, что и почему там взорвал. Выяснять это — дело следствия, тщательного и добросовестного. Но я знаю, что существует презумпция невиновности (формально существует и у нас), что преступником может назвать только суд. И что прокурору непозволительно, да ещё в самом начале следствия, в развязно-журналистской манере распространяться — по телевидению! — о мотивах преступления. Как если бы преступники были уже установлены. Но на начальном этапе следствия есть только подозре­ваемые. И версии преступления, каждая из которых должна рассматриваться с максимальной честностью и непредвзятостью. Однако скорость, с какой произошла — в течение дня! — селекция версий в пользу одной, заставляет предполагать иное.

22 августа (а это значит, что номер готовился накануне и опирался на имевшуюся к тому времени информацию) “Московская правда” сообщила: “...“Коммерческое соперничество” является наиболее вероятной версией взрыва на Измайловском рынке. Об этом, как передаёт ПРАЙМ-ТАСС, заявил прокурор Москвы Юрий Сёмин”. И чуть ниже: “Несмотря на то, что следствие продолжает отрабатывать все возможные версии взрыва, прокурор Москвы сообщил, что скорее всего причиной взрыва стали “либо банальные крими­нальные разборки, либо столкновения крупных коммерческих интересов”. Конкретных данных о теракте, по словам Сёмина, сейчас нет: “Мы пока не усматриваем мотивов, которые позволили бы говорить о том, что на рынке был совершён теракт”. (Курсив мой. — К. М.)

Итак — “не усматриваем мотивов”. Это мы прочитали утром. А вечером, если воспользоваться выражением Ивана Шмелёва, “случилось удивление”. И как раз тоже в “прайм-тайм”, ибо вечерние новостные программы донесли до нас удивительным образом изменившийся взгляд прокурора Москвы на случившееся. Теперь, оказывается, мотивы уже “усмотрены” — русско-националистические; конечно, мол, они (то есть подозреваемые. — К. М.) сочли, что слишком много на рынке “лиц не той национальности”, — а версия кри­ми­нально-коммерческая отброшена, видимо, за внезапно обнаружив­шейся ненадобностью.

Любопытно, почти одновременно журналистка Наталья Геворкян, большей частью проживающая в Париже, поведала по “Эху Москвы”, что ей, “с её тёмными глазами”, страшно ходить по Москве. Удивительно! Черно­глазой Наташе Ростовой вовсе не страшно было жить на Поварской, а черноглазый Лермонтов мог любить Москву “как сын, как русский” — впрочем, второе в последнее время всё чаще опускается: неполиткорректно!  Совсем ещё юным лейтенантом не боялся ходить по Ленинграду мой кареглазый отец, малоросс по обеим линиям. В общем, обсуждать это всерьёз и не стоило бы, но “Эхо Москвы” тоже нередко, особенно в том, что касается темы “русской ксено­фобии”, играет роль камертона. И такое совпадение заданной им интонации с интонацией вечернего прокурорского выступления, такое “согласье струн в концерте” по меньшей мере умиляет.

Как бы то ни было, версия криминальная на следующий же день оказалась забытой практически всеми СМИ. Словно её и не было никогда, словно она не озвучивалась и самим Ю. Сёминым, и генеральным прокурором РФ Ю. Чайкой.

Выступление же члена Общественной палаты В. Тишкова (“Вести”, 28.08.06, 20.00), уже успевшего сделать оргвыводы — надо, мол, бдительно следить, чтобы молодёжь не попадалась в сети этой националистической идеологии, — окончательно убедило меня в том, что в расследовании возобладал аспект пристрастно-политический, а не беспристрастно-юриди­ческий. И что это бросает самую мрачную тень на наше недалёкое будущее. Но общество опять отмолчалось.

А потому стоит, может быть, вернуться во Францию. Там, в то время как за дымовой завесой борьбы с русским фашизмом у нас готовился закон, практически с 15 января 2007 года снимающий всякие преграды на пути иммиграционных потоков в Россию, произошло как раз обратное. По прошествии чуть более полугода после этнических беспорядков 2005 г.  (во французской печати их принято именовать “бунтом предместий”) был принят и вступил в силу закон, весьма жёстко ограничивающий иммиграцию. Разработан он был под эгидой того самого министра внутренних дел Н. Саркози, которого левая и либеральная общественность клеймит самым нещадным образом. Он для них — олицетворение политической “правизны”, для иных похлеще Ле Пена, а к тому же и более опасен, так как располагает рычагами власти. Следовательно, можно было ожидать бурных протестов и выступ­лений, тем более что своё несогласие с законопроектом выразила и Конфе­рен­ция епископов Франции, которую тревожит возможность разлучения семей.

И что же? Всё прошло на удивление спокойно — в поддержку закона, согласно опросам, высказалось более половины населения Франции. А французы не потерпят, чтобы с их мнением не считались и огульно обвиняли в расизме и фашизме. Без показательных мордобоев и убийств, без демагогических истерик и провокационного белого легионерства суметь утвердить свою волю — этому можно позавидовать. Может быть, стоит и поучиться.

Конечно, у нас другая традиция (сегодня есть много любителей погово­рить, что это у них там всякие законы и процедуры, а мы берём “нутром”), но не традиция же беспросветной глупости, позволяющей раз за разом глотать наживку самых элементарных подстав. И если “нутро” завело в тупик, то не грех и головой подумать; благо Господь дал нам её.

Сегодня практически все развитые страны принимают меры по ограни­чению иммиграции. Россия открывает ворота настежь. Это находится в какой-то связи одно с другим? Несомненно. Людские потоки из стран так называемого третьего мира остановить невозможно, их можно только перебрасывать. Но, конечно, не в огород соседу, то бишь партнёру по ЕС. И то, что именно Россия рассматривается как перспективная территория такого сброса, давно уже ни для кого не является тайной*. Однако для того чтобы реализация замысла стала возможной, следует сломить волю народа, придать его естественному и вовсе не человеконенавистническому по сути своей сопротивлению отталкивающий, преступный вид. Именно это, по моему глубокому убеждению, и происходит сейчас в России.

А иммигранты — из бывших союзных республик — это всего лишь материал, к которому главные игроки цинично равнодушны.

Чтобы переломить ситуацию, потребуется немало усилий. Волевых, интеллектуальных, нравственных. Потребуется иная мера самоуважения. А поскольку сказано: “я беру моё добро везде, где его нахожу”, то, возможно, пригодятся и некоторые уроки французского.

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N10, 2006
    Copyright ©"Наш современник" 2006

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •