НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Сергей СУББОТИН

О беловых автографах,
о “брэндах”, и не только

 

Печальная доля — так сложно,

Так трудно и празднично жить,

И стать достояньем доцента,

И критиков новых плодить...

Александр  Блок

 

Весной 2003 года в молодом петербургском издательстве “Росток” вышло собрание автобиографических материалов, статей и писем великого русского поэта Николая Клюева “Словесное древо” (вступительная статья А. И. Михай­лова, составление и подготовка текста В. П. Гарнина).

Издание такого рода появилось впервые. В полный голос звучит с его страниц клюевское прозаическое слово, до того почти неизвестное читателю-неспециалисту. Наконец-то воздано должное безвинно расстрелянному в 1937 году поэту, чьё имя и творения насильственно замалчивались многие десяти­летия. Произошло подлинно значительное событие: для людей, которым по-настоящему дорога исконная русская речь, открылась (пусть и с немалым опозданием) возможность погрузиться в уникальную словесную купель, имя которой — проза Николая Клюева.

Это событие смогло произойти прежде всего благодаря деятельности составителя и комментатора книги — В. П. Гарнина. Достойно уважения, что этот человек, в начале 1990-х годов ставший после тяжелой операции пожиз­ненным инвалидом, сумел найти в себе силы подготовить к печати два тома произведений Клюева (“Словесное древо” и собрание стихотворений поэта “Сердце Единорога”). Но не только. Отыскав деньги на издание, он довёл эти книги до выхода в свет, начиная от собственноручного копирования и перепечатки всех текстов Клюева до вычитки всех корректур. Это дело без преувеличения стало делом всей жизни В. П. Гарнина.

Однако уже в начале отклика на “Словесное древо” (Азадовский К. О беловых автографах // Вопросы литературы. 2004. № 5, с. 344—367) слова дело всей жизни, отнесенные к В.П. Гарнину в связи с выходом этой подготов­ленной им книги, взяты рецензентом в (на мой взгляд, абсолютно неумест­ные) иронические кавычки.

Побудительные мотивы к этому прояснятся ниже... Здесь же напомню, что К. Азадовский внес значительный вклад в поиск, публикацию и изучение творческого и эпистолярного наследия Клюева в 1970 — 1990-е годы. Его перу принадлежит первая биография поэта (два издания: в 1990 и в 2002 г.), а его имя — один из тех (пользуясь его собственной терминологией) “брэндов”, которые, явственно обозначившись уже в “перестроечные” дни, в постсоветское время укрепились еще заметнее.

Словом, такому знатоку вроде бы и книги в руки...

Однако отклик К. Азадовского начинается с подчеркнутого отказа от разговора о творчестве самого Клюева вообще. Имя автора “Словесного древа” как творца возникает лишь в самом начале рецензии, да и то не само по себе, а в краткой полемике с концепцией творческой личности поэта во вступительной статье А. И. Михайлова к книге. А затем — пристально и с пристрастием — рассматриваются лишь результаты работы В. П. Гарнина как текстолога и комментатора. О такой расстановке акцентов можно, конечно, посожалеть (как, впрочем, и о том, что человек, никогда не читавший других статей К. Азадовского и его книг о Клюеве, из содержания рецензии может заключить, что для ее автора, как говорится, “важен не Шекспир, а комментарии к нему”). Но — что имеем, то имеем...

С самого начала в рецензии появляются формулировки типа: “С юриди­ческой стороны всё, кажется, чисто” и т. п. (такая лексика, пожалуй, более пристала, например, состязателям-юристам на судебном процессе, чем учёному-филологу). Постепенно прокурорский тон набирает силу. Оспаривая ремарки “Печатается по беловому автографу”, которые В. П. Гарнин дал в комментариях к ряду писем Клюева, рецензент (ещё до изложения доказательных аргументов, т. е. с порога) выдвигает обвинение: “...Гарнин — вопреки им написанному — вовсе не обращался к архивным оригиналам” (здесь и еще дважды ниже курсив мой. — С. С.). Однако буквально через несколько слов обвинительный накал несколько понижается: “Это относится, во всяком случае, к письмам Клюева Блоку...”. И только затем выясняется подоплёка прокурорского пафоса рецензента, — он обнаружил, что “в “Словесном древе” сохранены практически все неточности”, которые были допущены им самим при первой публикации упомянутых писем (Литературное наследство. М.: Наука, 1987. Т. 92. Кн. 4; далее — “ЛН”).

Так вовсе, во всяком случае или практически не обращался комментатор “Словесного древа” к подлинникам клюевских писем к Блоку?

К. Азадовский категоричен безоговорочно: “Нет, не по беловому автографу, а по публикации в “Литературном наследстве” (1987) печатал Гарнин письма Клюева к Блоку!” (здесь курсив автора. — С. С.).

Между тем печатные тексты стихотворений Клюева, беловые автографы которых были составной частью его писем Блоку, были сверены В.П. Гар­ниным именно с этими автографами ещё при подготовке к печати книги клюев­ской поэзии “Сердце Единорога” (1999).

И не просто сверены. В ряде случаев при этой сверке В. П. Гарнину удалось устранить искажения, допущенные ранее К. Азадовским при первых публикациях некоторых из них. К примеру, тексты таких стихотворений Клюева 1908 года, как “Под плакучею ракитой...”, “Победителям”, “Горние звёзды как росы...”, впервые появились в печати в аутентичном оригиналам (т. е. беловым автографам) виде как раз в “Сердце Единорога” (с. 95, 96, 106, 111, 112).

Таким образом, обвинение К. Азадовского, что В. П. Гарнин “вовсе не обра­щался” к архивным источникам писем Клюева, является совершенно некор­ректным.

К сожалению, при подготовке “Словесного древа” составитель книги принял ошибочное решение не включать в нее стихи Клюева, имеющиеся в его письмах к Блоку (а также и к другим адресатам, в частности к А. Яр-Кравченко). Этот пробел, без сомнения, оказался рецензенту на руку. Ни словом не упомянув о предыдущей работе составителя “Словесного древа” с беловыми автографами стихотворений Клюева из архива Блока (несомненно, известной рецензенту из подробного комментария В. П. Гарнина к этим стихотворениям в “Сердце Единорога”; см. с. 829—847 этой книги), К. Аза­довский использовал ситуацию, чтобы теперь навести своё “уличительное стекло” лишь на прозаическую часть клюевских писем Блоку, содержащих указанные стихотворные тексты.

Рецензент приводит шесть примеров полного совпадения неисправных прозаических мест из указанных писем, имеющихся как в “Словесном древе”, так и в публикации в “ЛН”, на самом деле вышедших из-под пера Клюева в другом виде. При этом К. Азадовский отмечает, что собственные публика­торские ошибки 1987 года были им устранены в новом издании (Клюев Н. Письма к Александру Блоку 1907—1915 / Публ., вводная статья и коммент. К. М. Аза­довского. М.: Прогресс-Плеяда, 2003).

Пятнадцать лет назад я провёл полную сверку текстов писем Клюева к Блоку, опубликованных К. Азадовским в “ЛН”, непосредственно с оригина­лами — автографами Клюева, хранящимися в Центральном (ныне Российском) государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ). Из сравнения печат­ных текстов писем Клюева Блоку в книгах, подготовленных К. Азадов­ским и В.П. Гарниным, с результатами этой сверки теперь оказывается возможным получить представление об отличиях этих текстов от их рукописных протографов.

Я проделал это сравнение. Скажу сразу: целый ряд текстуальных погрешностей публикации К. Азадовского 1987 года в “Словесном древе” действительно повторён — очевидно, здесь сказалось то, что можно назвать “гипнозом первого прочтения”. Тем не менее, эти повторы никак не могут служить неоспоримым подтверждением вердикта К. Азадовского, что (цитирую) “рука (В. П. Гарнина. — С. С.), начертавшая слова “по беловому автографу”, самого автографа-то и не касалась”.

Вот примеры, показывающие, что составитель “Словесного древа” (ниже “СД”) действительно работал не только со стихотворной, но и с прозаической частью подлинников клюевских писем Блоку.

 

Письмо конца сентября — начала октября 1907 г.:

“ЛН” (с. 462): “Отныне нет смерти на земле...”

“СД” (с. 164) и автограф: “Отныне нет Смерти на земле...”

Письмо июля — августа 1908 г.:

а) “ЛН” (с. 472): “...больше хочется слышать что-нибудь от Виктора Сергеевича...”;

“СД” (с. 170) и автограф: “...больно хочется слышать что-нибудь от Виктора Сергеевича...”;

б) “ЛН” (с. 472): “...ст<анция> Маршенская...”;

“СД” (с. 170) и автограф: “...ст<анция> Мариинская...”

Письмо ноября — декабря 1908 г.:

“ЛН” (с. 480): “...не посмотрел перевод...”

“СД” (с. 175) и автограф: “...не посмотрел на перевод...”

 

Другое дело, что “гипноз первого прочтения” клюевских текстов, зафиксированный в “ЛН”, в случаях, продемонстрированных К. Азадовским, оказался сильнее и помешал В.П. Гарнину увидеть подлинное авторское написание, а значит, и дать в “Словесном древе” аутентичный автографу текст...

Разумеется, может иметь место не только внешний гипноз, но и, так сказать, “автогипноз”. Под его влиянием искаженный текст первой публика­ции в дальнейшем продолжает воспроизводиться самим публикатором даже тогда, когда он изначально ставит перед собой цель — выявить и исправить свои прежние ошибки.

Такие примеры можно найти и в повторном издании писем Клюева к Блоку (2003), выполненном К. Азадовским.

Приведу лишь один из них (письмо от 4 ноября 1909 г.). Публикатор и в 1987, и в 2003 гг. напечатал:

“Жду не дождусь от Вас письмишка, вот уже почти два месяца...”.

Между тем в автографе стоит:

“Жду, — не дождусь от Вас писемышка вот уже почти два месяца...”.

Кардинальное смысловое и интонационное отличие подлинных клюевских слов от того, что обнаруживает читатель в печатном тексте под именем поэта, очевидно...

Прекрасно известно, что от ошибок такого рода не застрахован ни один человек, публикующий текст по рукописи. И потому бурная демонстрация К. Азадовским раздражения по поводу текстологических оплошностей В. П. Гар­нина выглядит, прямо сказать, наигранной.

Оплошности эти — на самом деле лишь повод для громоизвержения. При­чина же (подобное неоднократно случалось с уважаемым рецензентом и раньше) неизменно одна — всякий раз К. Азадовский встаёт грудью на защиту приоритетов, которые считает ему принадлежащими (будь это даже, как здесь, приоритеты его собственных ошибок).

...А ведь кому-то, наверное, приходится иной раз и пожалеть о тех недавних временах, когда печать в России управлялась централизованно. Тогда стоило просигнализировать о неугодном материале, готовящемся к печати (или начавшем печататься, или уже напечатанном), в ЦК (обком, райком) КПСС письмом — или, если уж очень подпирало и чтобы было вернее, отбить телеграфные депеши в несколько более или менее высоких адресов, — и можно было не сомневаться: сигнал непременно будет услышан, а те или иные меры — приняты.

Сейчас слать депеши некуда. Нашел человек деньги на издание книги — и она будет издана в виде, представленном инициатором к печати, то есть: почти всегда — без рецензирования, нередко — без редактуры и — чаще всего — без профессиональной корректуры. И здесь я полностью согласен с К. Азадовским, который с горечью пишет “о дилетантстве и дилетантах, заполонивших сегодня в России науку, издательское дело, книжный рынок”, и подчеркивает: “Речь не об отдельных просчетах — обо всей «системе»”.

Как раз в рамках этой “системы” готовил книги стихов и прозы Клюева и доводил их до выпуска в свет В. П. Гарнин. Как многолетний очевидец этого процесса, свидетельствую — почти вся эта грандиозная работа (качественное выполнение которой одному человеку, разумеется, не по силам) была проделана им единолично.

Именно в этом и коренятся издержки производства клюевских книг, выставленные теперь напоказ К. Азадовским. Однако и текстологические недочеты, допущенные В. П. Гарниным в “Словесном древе”, и ошибки его комментария приобрели под “уличительным стеклом” рецензента какие-то совершенно не соответствующие реальному положению дел размеры...

Итоговое резюме К. Азадовского гласит: “В изучение Клюева эта книга вносит невообразимую путаницу. Тексты искажены, опубликованы с ошибками; включены тексты случайные, сомнительные, а то и попросту не имеющие отношения к прозе Клюева; отсутствует ряд подлинных текстов. Вдобавок — профессиональная беспомощность комментатора...”.

Материал обсуждения знаком мне не понаслышке, и потому могу сказать — штемпель “невообразимая путаница” сюда никак не подходит. Невзирая на частные ошибки в воспроизведении авторских текстов и отсутствие в книге некоторых из них, читатель “Словесного древа” наконец-то получил возможность войти в океан прозаического клюевского слова, ранее ему недоступного. Океан, остающийся океаном независимо от того, есть в нем искусственные рифы, мели либо рукотворные промоины или нет...

Что до аппарата “Словесного древа”, то абсолютного большинства смысловых и композиционных огрехов в комментариях и в указателе книги, перечисленных К. Азадовским, можно было благополучно избежать, будь у издания научный и издательский редакторы. Если “Словесному древу” суждено быть переизданным, то все эти погрешности без труда можно (и, разумеется, нужно) будет исправить... Так что никакой катастрофы не произошло.

А произошло (повторюсь ещё раз) важнейшее событие — начало пути весьма представительного по составу собрания прозы и писем Николая Клюева к читателю положено.

В каких-то аспектах — что неудивительно — не получилось без того, что называется “первый блин комом”. Можно ли было без этого обойтись с самого начала? Наверное, можно... Но для этого потребовалось бы немалое время, а составитель “Словесного древа”, увы, не в том возрасте, когда “всё впереди”; надеяться ему сейчас — только на Бога. А если ждать, пока наследие Клюева будет полностью обработано в стерильных (или стерилиза­ционных?) колбах суперспециалистов для подачи на стол читателю-гурману, — может просто не хватить ни собственной жизни, ни жизни этого читателя, ни жизни тех, кто поддерживает в колбах соответствующие параметры обработки. Да и жизни всех остальных наших современников...

Впрочем, может быть, кое у кого на это и расчёт? Ведь разнос, учинённый (использую терминологию рецензента) “дилетанту”-комментатору “Словес­ного древа”, позволяет одновременно набросить тень и на книгу Клюева в целом. Не секрет, что и при жизни поэта, и после его гибели существовала и существует стойкая заинтересованность в том, чтобы к его Слову вообще обращались поменьше. Кстати, уж не потому ли — многолетне, неуклонно и последовательно — Клюев удерживается своим теперешним биографом на узеньком шестке с вывеской “актёр и стилизатор”? (Читатель, не забывай бессмертное: “Если на клетке слона увидишь надпись “буйвол”, не верь глазам своим”!)

Ещё в 1922 году Клюев прозорливо заметил: “Разные учёные люди читают мои стихи и сами себе не верят. Эта проклятая порода никогда не примирится с тем, что человек, не прокипячённый в их ретортах, может быть истинным художником. <...> Скорее наши критики напишут целые книги про какого-нибудь Нельдихена или Адамовича, а написать про меня у них не поднимется рука. <...> всё то, чем они гордятся, самое их потаённое, давно уже мной проглочено и оставлено позади себя. Сказать про это вслух нашим умникам просто опасно: это значит — похерить самих себя...” (“Словесное древо”, с. 52).

Клюева просто невозможно было пропустить через “реторту”... Теперь же его творения и жизнь преподносят, зачастую с известным успехом, в сосуде, форма которого отвечает неким “породистым” (или, если угодно, “чистопородным”) установкам, — в немалой надежде, что этот сосуд отвадит читателя от желания погрузиться в глубины океана клюевского слова...

О подобных Клюеву творцах и об их “толкователях” уже в недавние времена очень точно сказал великий композитор и мыслитель Георгий Свиридов:

“Человеку народного сознания такой интеллигент этого народного созна­ния никогда не простит, он ему, интеллигенту, человек народного сознания, ненавистен” (“Наш современник”, 2005, № 1, с. 115).

...Но вернусь от общего к конкретному. Теперь — кое-что о том, как говорится, quod licet bovi, nоn licet Jovi.

Сразу же оговорюсь: я прекрасно понимаю, что отмечаемое ниже, разу­меется, никоим образом не поколеблет установившуюся репутацию Jovi — она как была, так и останется незыблемой. Всякое покушение на неё просто не имеет смысла — ведь любая попытка поставить под сомнение тот или иной миф (будь то миф, скажем, о Есенине или о Клюеве, или взятый наугад современный “брэнд”, делающийся мифом буквально на наших глазах) идет ему — мифу — только впрок.

И всё же — бывает невмоготу, когда “конкретные суждения и частности” (которые, по словам К. Азадовского, “тем и хороши, что их можно игнориро­вать, но нельзя опровергнуть”) преподносятся как истины в последней инстан­ции, а на поверку оказывается, что до инстанции этой куда как далеко...

Имея в виду оговорки и ошибки, встречающиеся в трудах коллег-филологов, К. Азадовский восклицает: “С кем не случается?”

В самом деле — с кем не случается... Вот и автор этой снисходительной ремарки называет в своей рецензии Д. П. Маковицкого (доктора семьи Л. Н. Толстого) — Маковецким, а одного из адресатов Клюева Н. Н. Ильина — Н. И. Ильиным.

Посчитав, что некоторые письма Клюева (А. Н. Тихонову и А. Н. Яр-Кравченко), вошедшие в “Словесное древо”, ранее не публиковались, рецензент удостаивает В. П. Гарнина скупой похвалы за включение их в книгу. Но письмо поэта к А. Н. Тихонову (1930 г.) было впервые обнародовано Г. Маквеем (“The Slavonic and East European Review”, London, 1989, vol. 67, № 4, p. 597), а письмо к А. Н. Яр-Кравченко от 18 мая 1933 г. — дочерью адресата, Т. А. Кравченко, в сборнике “Николай Клюев: Исследования и материалы” (М.: Наследие, 1997, с. 277—279), на что, кстати, ссылается и комментатор “Словесного древа” (с. 598).

Одобряет К. Азадовский В. П. Гарнина и за то, что он назвал источник слов поэта в одном из автобиографических материалов: “Жизнь моя — тропа Батыева...” — рассказ П. И. Мельникова (А. Печерского) “Гриша”. На самом деле следовало бы прежде отдать должное Л. А. Киселёвой, написавшей об этом ранее (теперь уже двенадцатью годами) в статье “Христианство русской деревни в поэзии Николая Клюева” (“Православие и культура”, Киев, 1993, № 1, с. 68, 69).

Пропуск фамилии Л. А. Киселёвой в перечне исследователей, чьи резуль­таты использовал составитель “Словесного древа” (см. с. 430 книги: “При комментировании учтены разыскания К. М. Азадовского, Т. А. Кравченко, А. И. Михайлова, С. И. Субботина”), — бесспорное и досадное упущение В. П. Гарнина. Рецензенту же, принявшему на себя роль законодателя в клюеведении, наверное, было бы вовсе не худо досматривать за “положением дел в отрасли” не от случая к случаю, а регулярно...

Другой похожий пример. В комментарии В. П. Гарнина отмечено, что письма Клюева к А. Н. Яр-Кравченко даются в книге по машинописным копиям из семейного архива адресата. К. Азадовский задается вопросом: “Где же оригиналы? Ни о нынешнем их местонахождении, ни о их судьбе составитель ни словом не обмолвился”.

Но В. П. Гарнину вовсе не обязательно было останавливаться на этом спе­циально — ведь об истории вопроса уже подробно рассказано Т. А. Крав­ченко в предисловии к первой из публикаций писем Клюева к ее отцу (сб. “Николай Клюев: Исследования и материалы”, с. 248, 249). К. Азадов­скому этот сборник известен: он значится в “Краткой библиографии” его книги “Жизнь Николая Клюева. Документальное повествование” (СПб.: Звезда, 2002, с. 335). Поэтому вопрос — сохранил ли рецензент и поныне свою дотошность в “досмотре” клюевской “отрасли”, свойственную ему в 1970—1980-е годы, — и здесь остается открытым.

И уж совсем непонятно, почему В. П. Гарнину вменяется в вину отсутствие в корпусе “Словесного древа” клюевского письма “Бисер малый от уст мужицких” (1916), адресованного Д. Н. Ломану. Действительно, начиная с 1960-х годов, оно не раз цитировалось в статьях В. А. Вдовина — известного исследователя творчества и биографии Есенина. Но согласиться с К. Аза­довским, что это письмо было тогда “опубликовано в основной своей части”, невозможно — ведь его источник до сих пор недоступен исследова­телям. Именно по этой причине (насколько мне известно) В. П. Гарнин отказался от включения вдовинской публикации в “Словесное древо”. Со своей стороны, могу добавить, что В. А. Вдовин (ныне покойный) говорил мне, что в “Бисере...” девять страниц, что совершенно не согласуется с преувеличенной оценкой размеров опубликованного фрагмента этого письма, данной К. Азадовским.

Среди “сомнительных, а то и просто неверных сведений” составителя “Словесного древа” рецензентом упомянуты такие:

“Надпись Айседоры Дункан на фотографии, подаренной Клюеву [“То Cliuev from Isidora (так в рецензии; в подлиннике “Isadora”*. — С. С.)”], переведена на русский язык следующим образом: “Клюеву от Изадоры” [а как это можно дать по-русски ещё? Разве что заменив произношение имени Дункан носителями языка (“Изадора”) на традиционную его русскую транск­рипцию, т. е. на “Айседора”.— С. С. (с. 575)]. Попутно сообщается, что Клюев “гостил” у Дункан в Москве (“...гощу у нее по-царски”, — писал Клюев Н. И. Архипову 2 ноября 1923 года, имея в виду угощение, а не проживание)”.

Однако на указанной странице книги, где комментируется это письмо, можно прочесть лишь следующее: “Письмо написано на обороте фотографии А. Дункан с дарственной надписью на английском языке: “То Cliuev from Isadora” (“Клюеву от Изадоры”)”.

И больше — ровным счётом ничего. Начинаешь теряться в догадках: не мог же рецензент сам придумать то, против чего (как написанного другим человеком) он теперь возражает... Быть может, в его распоряжении оказался какой-то особый экземпляр, текст которого отличается от экземпляров основного тиража “Словесного древа”?..

Четвертый раздел отзыва К. Азадовского заканчивается пассажем:

“И напоследок: итоговое произведение Клюева, над которым он работал до ареста, называется “Песнь о Великой Матери”. Все, кто соприкасался с творчеством Клюева, хорошо знают, какой особый, почти сакральный смысл вкладывал поэт в слова “родина”, “мать”, “Россия”... Как может любитель и знаток Клюева писать их с маленькой буквы (с. 453, 598 и 621), да еще понижать заглавные буквы в письме самого поэта (В. Н. Горбачевой, от 25 июля 1935 года) — этого мы уразуметь не в силах! Тем более что в письме к Анатолию Яр-Кравченко от 18 мая 1933 года, впервые (ошибка; см. выше. — С. С.) публикуемом в “Словесном древе”, Клюев сам ужасается неверному написанию заголовка этого произведения: “Мне легче умереть было бы с голоду, чем публиковать или распространять в перепечатках “Песню”, а не великую “Песнь”. Исправь, если можно, эту страшную вывеску” (с. 298)”.

Попытаюсь помочь рецензенту восстановить силы для столь искомого им уразумения.

Уже в книге Клюева “Сердце Единорога” (1999, с. 701) В. П. Гарнин дал поэме заголовок — “Песнь о великой матери” (против чего, кстати, пять лет назад в рецензии на эту книгу К. Азадовский не возражал). Это текстоло­гическое решение покоится на основе, поколебать которую в настоящее время невозможно — ведь ныне известен лишь один автограф произведения, и он открывается таким же, как и в “Сердце Единорога”, заголовком, где слова “великой” и “матери” написаны Клюевым со строчных букв. (См. факсимиле первой страницы автографа поэмы в кн.: Шенталинский В. Рабы свободы: В литературных архивах КГБ. М., Парус, 1995, с. 277). Замечу также, что через несколько лет, записывая отрывок из этого произведения в альбом С. А. Толстой-Есениной, Клюев предварил стихи словами: «Из “Песнь о великой матери”», в точности повторив здесь заголовок белового автографа поэмы.

В письме же к А. Яр-Кравченко, на которое ссылается рецензент, Клюев протестует лишь против искажения первого слова заглавия, требуя писать вместо “Песня” — “Песнь”. Остальные слова заголовка поэмы в этом письме (судя по источнику его текста) были написаны, как и в автографе произве­дения, опять-таки со строчных букв (“Словесное древо”, с. 297). И никаких возражений против такого написания у Клюева там нет вообще.

Что до другого письма поэта — к В. Н. Горбачёвой от 25 июля 1935 г., — здесь К. Азадовский прав; в его тексте действительно стоит: “Песнь о Великой Матери”... И сохранить в “Словесном древе” это написание, воспроиз­ведённое в нашей с Г.С. Клычковым первой публикации письма (“Новый мир”, 1988, № 8, с. 186), бесспорно, следовало. Однако заменять им заглавие, имеющееся в автографе самого произведения, было бы (что тоже бесспорно) текстологической ошибкой.

Итак, при ближайшем рассмотрении оказывается, что в данном случае обличительный пафос рецензента “Словесного древа” — вовсе и не по делу... Но зато — какая ослепительная (а кого-то, по-видимому, уже и ослепившая) имитация подлинной страсти борца за чистоту клюевского наследия!

Можно было бы добавить к сказанному кое-что ещё. Но хватит, пожалуй...

За радение же не только о своих, но и о моих приоритетах [ср.: “...сле­дует только уточнить, кем (курсив автора. — С. С.) установлен: С. И. Суббо­тиным, первым публикатором...” и т. п.] — громадное К. Азадовскому спасибо. “В сутолке жизни” (как говаривал Николай Алексеевич Клюев) самому мне заняться их “охранением” всё как-то недосуг...

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N6, 2005
    Copyright ©"Наш современник" 2005

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •