НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Анатолий Заболоцкий

ВСЁ ОТПЕЧАТАНО В ДУШЕ...

(Размышления после юбилея В. М. Шукшина)

 

...В  те дни, как всюду ерихонцы*

Не сеют, но лишь жнут червонцы,

Их денег куры не клюют.

Как вкус и нравы распестрились,

Весь мир стал полосатый шут;

Мартышки** в воздухе явились,

По свету светят фонари,

Витийствуют уранги*** в школах;

На пышных карточных престолах

Сидят мишурные цари...

 

Из оды “На счастье” Г. Р. Державина

 

Как современно звучат мысли Гаврилы Романовича. Века подтвердили неслучайность факта — он один из первых писателей Руси, удостоившийся полного собрания сочинений, но издавал собрание противник взглядов Державина — Н. И. Греч. Будучи действительным тайным советником при трех государях, Гаврила Романович имел непререкаемый моральный авторитет среди государственных особ своего времени и недругов имел немало. Большинство из нас, к сожалению, помнят о нем только по упоми­нанию Пушкина: “Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благо­словил”. Вспомнилось — перу Державина принадлежат многие эпитафии, сохранившиеся на плитах Александро-Невской Лавры, ему же, кстати, принадлежат слова на здесь же находящейся могиле Александра Васильевича Суворова. (Александр Васильевич обратился, шутя, к Державину: “Напиши и мне слова на могиле”. Поэт ответил: «Тебя и так все помнить будут, вот пусть и будет написано: “Здесь лежит Суворов”». Так и было исполнено.) Посетите Александро-Невскую Лавру.

В советское и теперешнее время память великого гражданина Руси Гаврилы Романовича Державина предана полному забвению (смотри снимок 1984 г. в усадьбе Державина Званка, в окрестностях Великого Новгорода). Перечитывая материалы о Державине, захотелось записать некоторые события, связанные с мероприятиями по случаю 75-летия В. М. Шукшина. В судьбах этих творцов мне почудились печальные аналогии,несмотря на то, что биографии их несравнимы.

В сентябре 2004 года, накануне вечера, посвященного 75-летию В. М. Шук­шина, в Доме национальностей на Басманной улице, в особняке князя Кура­кина, богадельне для одиноких воинов Отечественной войны 1812 года Лидия Николаевна Федосеева-Шукшина по телефону попросила меня там присутст­вовать: сама уезжала из Москвы на съемки. А за день до того позвонил скульптор Вячеслав Клыков, просил взять панорамные снимки горы Пикет и памятника Шукшину. После этого я невольно подумал: “Надо же, как долго длится 75-летие Макарыча...”.

В начале мая прошлого года Клыков пригласил в мастерскую недавно избранного главу администрации Алтайского края М. С. Евдокимова ознако­миться с моделью памятника Шукшину на горе Пикет. Скульптор трудился два года безвозмездно и нашел предпринимателей, пожертвовавших немалые средства. Обсуждение проекта памятника с М. С. Евдокимовым и его сотруд­ни­ками прошло окрыляюще для ваятеля и нас, присутствующих. Я радовался пуще других еще и потому, что памятник почти хроникально воспроизводит финальный кадр фильма “Печки-лавочки”, изъятый из картины в советское время, и к тому же съемка кадра производилась на этой горе. Правда, само место съемок, где сидел Макарыч, поглотил разросшийся на горе овраг. Хотелось надеяться: “Озаботятся власти — засыплют овраг...”. Уходя из мастер­ской, Евдокимов сказал: “Вячеслав Михайлович, отпущенный тебе Божий дар ваятеля дает нам надежду достойно увековечить имя нашего земляка и в бронзе. На Алтае в разгаре посевная, днями буду в Бийском районе, специально заеду в Сростки и тоже посоображаю о месте для памятника. А ты найди время, приезжай с “дедом”’ (так он зовет меня, грешного), обговорим все “за” и “против”. Местная общественность подго­товила решение ставить его у тракта. Нешуточные споры о памятнике только разгораются”.

Через неделю Клыков с помощниками и я приехали на Алтай. В воскрес­ный день Евдокимов показал место на Пикете. Присутствовали: главный архитектор края Клюк Надежда Яновна; архитектор Петр Анциферов, не обронивший ни слова; глава Бийского района Неудахин Борис Аниподистович; директор музея Шукшина Чуднова Лидия Александровна и много людей, мне незнакомых. Я обратил внимание на как бы выражающие несогласие недовольные лица: “Говори, говори, не быть по-твоему”. Особенно несогла­сие проявилось, когда глава администрации края повторял мысль, заяв­ленную в мастерской: “Шукшин сегодня — достояние всей России, а не только Алтая и вашего села... Памятник, венчающий гopу, будет символом всей России. Со временем утвердим целевую программу создания музейного комплекса на горе Пикет, изыщем и средства остановить рост оврага”. Все вроде бы согласились, но опять поехали на площадку у развилки Чуйского тракта и дороги на кладбище. Азартно защищали это место для установки памятника Неудахин и Чуднова, ссылаясь на мнение родной сестры В. М. Шук­шина — Натальи Макаровны Зиновьевой-Шукшиной.

Главные доводы:

1) далеко ходить на гору (время экскурсий ограничено);

2) собиратели цветных металлов разнесут памятник;

3) на горе будут работать археологи;

4) грунты не позволят укрепить памятник;

5) довод сестры — он оторван от людей. Один сидит на горе, да еще босой.

Клыков завершил разговор: “Три раза я приезжал в Сростки, выискивал место и определял размер памятника, его силуэт, думал о нем не одну бессон­ную ночь. Для места, на котором вы настаиваете, необходимо другой памят­ник создавать, значительно меньше. И почему вы, не будучи специалистами, беретесь решать задачи, доступные не всякому? Даже государи императоры покорялись воле ваятелей. Подумайте. Вы готовите постамент для моего замысла у дороги, здесь он будет сидеть, как нищий на обочине, а на горе он будет символом, трогающим душу русскую...”.

С тем мы и разъехались. Клыков прямо в Калугу, где на заводе монумен­тальной скульптуры формовалась модель памятника.

На Алтае начались совещания и бумажные баталии недовольных специа­листов. Страсти кипели, скульптора то и дело теребили в самую пору изготов­ления памятника. “Перестаньте разорять Россию... Десятки тонн бронзы... Зачем повторять Мамаев курган, России хватит одного”. Много раз звонили “доброжелатели”. Обезоруживало известие, что они добились своего: на развилке дорог создают площадь, спилены тополя, закрывающие горизонт, снесены два дома. Образовавшуюся площадь окружили заборами, которые помазали светло-зеленой краской. “Красиво! Клыкову понравится”. По факсу несколько раз Клыкову присылается копия открытого письма Натальи Макаровны, адресованного губернатору Евдокимову. Приезжает в Москву директор музея Чуднова и слезно уговаривает дарителя-ваятеля согласиться с мнением жителей и родственников.

Что делать? На одном из совещаний председатель правления Союза художников Алтайского края Прахода В. Ф. заявил: “Мы сами лучше сделаем. Дайте нам деньги”. Никто и не вспомнил, что памятник — дар скульптора и рус­ских предпринимателей. Общественность и сестра писателя понуждают Евдокимова согласиться ставить памятник у дороги. Клыков непреклонен. (Этому есть весомый аргумент. Мэр Самары, где Клыков устанавливал памятник Кириллу и Мефодию, предлагает выбрать любой утес в Самаре и установить памятник Шукшину там. В Самаре существует Шукшинский центр; ко всему, предки Шукшина были выходцами из тех мест.) Клыков ни за что не давал согласие ставить памятник у дороги. Разговорами на эту тему мучили его вплоть до установки памятника. 16 июля на заводе “Метромаш” освобо­дили бронзовую фигуру памятника от форм. Префектура Восточного округа Москвы и дирекция завода провели презентацию завершенного производством памятника Шукшину (см. фото ребят, отливавших памятник). Даже на фоне кранов и конструкций памятник вдохновляюще действовал на увидевших его. Удивительно сказала одна женщина: “В одиночку Россию не спасти, а возве­ли­чить можно. Клыков совершил такой подвиг!”. Всех мужиков за пояс заткнула, затронула душу собравшихся!

22 июля утром Клыков с архитектором проекта В. В. Пасенко прибыли в Сростки, а там на площади сторонники наперебой приводили доводы устано­вить памятник у дороги, вплоть до такого: “Для установки на Пикете бюджет должен выложить миллиард, отнять их у учителей и врачей”. Клыков, улы­баясь, молчал, а все галдели. Подъехали трейлеры: на одном постамент, на другом скульптура. Клыков горько обронил: “Вот так и ехал через всю страну. Не нашлось кому завернуть полотном”. Фотокоры в те минуты бойко снимали фотообвинение.

— Наговорились, поедем на Гору.

Клыкову наперебой возражали:

— Но ведь постамент на горе временный, — сползет такая тяжесть!

— Не сползет. Господь не попустит, — поставил точку Клыков и, опустив голову, добавил: — У нас нет ничего долговечнее временного.

И без команд все поехали на Пикет. Вслед за легковыми машинами появились громоздкие платформы, и краны вскоре опустили с платформы постамент, “временную” площадку, и все, кто был вокруг площадки, увидели надпись, убедительно выступающую:

ВАСИЛИЮ   МАКАРОВИЧУ   

ШУКШИНУ

С  ЛЮБОВЬЮ  РУССКИЕ  ЛЮДИ.

 

Ближе к вечеру смонтировали на камне-постаменте бронзового Шукшина. Пока скульптура была на земле, я снял у его ног автора-ваятеля, сидящего на земле.

ОТКРЫТИЕ ПАМЯТНИКА

 

25 июля 2004 г. Макарычу исполнилось бы 75 лет, и уже 30 лет прошло с того дня, как закончилась его земная жизнь. Сколько успел бы он сделать, так стоически самообразованием себя воспитывая. Будь он жив, славословия о нем были бы короче и совсем другие; cкopee всего, eгo бы замалчивали, как сегодня надпись на пьедестале его памятника. Не верится, что ему, живому, удалось бы напечатать “Ванька, смотри!”. Говорят, сегодня все дозволено, однако до сего дня пьесе не возвращено заглавие авторское, а оставлено “До третьих петухов”, она не поставлена ни в одном из театров России. И фильм “Разин” не пошел бы в производство, как и “Тарас Бульба” по Гоголю. Но уж какие бы накопил он невыдуманные рассказы, наверняка закончил бы свое повествование о коллективизации в Сибири. Сколько бы появилось образов, сродни этому: “Есть на Алтае тракт Чуйский — красивая стремительная дорога, как след бича, стегнувшего по горам”.

В 10 часов утра 28-е Всероссийские Шукшинские чтения на Алтае начались открытием монумента на горе Пикет. Белое полотнище с памятника снять предоставили автору, Вячеславу Клыкову, и двоюродному брату Шукшина Ивану Попову. Были короткие их выступления. Иван, в частности, сказал: “От имени родственников я утверждаю: памятник состоялся — неожиданно, убедительно, и именно здесь, на Пикете”. Народу вокруг памятника было так густо, что ОМОН едва смог провести сквозь толпу выступавших на сцену для продолжения чтений. Единодушие массы людской, принявшей клыков­ский дар, было очевидным. Чтения длились с 10 утра до двух часов дня. Когда открывали памятник, моросил дождик, но народ тянулся на Пикет сплошным потоком с разных сторон. К одиннадцати часам дождь усилился. Весь холм был укрыт зонтиками, но никто не уходил. Ораторов сменяли ансамбли, свои и белорусские. Дождь отступил, краем выглянуло солнышко, над холмами поднялся пар — лето сушит споро... Я посмотрел на дорогу в село, оттуда еще тянулись люди... Прямо со сцены я фотографировал зонтики на фоне памятника во время выступления Валентина Григорьевича Распутина. Снял и круговую панораму, для того отснял 22 кадра внахлест — после сбора панорамы будет видно, сколько людей на самом деле было на Пикете. Старожилы говорят — было больше 30 тысяч. Панорама поможет уточнить.

Вскоре опять потемнело, и несколько минут был ливень, но и он не согнал народ с Пикета. Ветер пронес тучу. Появились красивые облака, в разрывы облаков палило обжигающее июльское солнце, которое грело гору до закатных лучей, иногда выбрасывались серебряные струи дождя и внезапно затихали. Четыре часа народ и говорящие со сцены были единодушны.

Посмотрев показ чтений по местному телевидению, увидел совсем другое… Везде сегодняшний телерепортаж держится на подтасовках, даже если повода для них не существует. В этом году там совсем не было пьяных, об этом даже упомянул Панкратов-Черный со сцены, но в том репортаже из Сросток о Шукшине непременно говорит мужик навеселе, снятый не на Пикете; Алтайское телевидение показывает у микрофона Ал. Михайлова, а диктор говорит о премии Золотухину и Никоненко. Вот это выступление Михайлова (списанное с видеопленки, много телекамер его фиксировали, но ни один канал не показал):

“Земляки! Я не первый раз здесь и очередной раз потрясаюсь и пора­жаюсь красоте и ауре этих мест. И сегодня удивительное дополнение — взгляд Василия Макаровича, запечатленный в бронзе. Он смотрит на нас — распах­нутый человек, разорвавший свою душу ради России, ради русских людей. Для меня Россия — это образ удивительной красоты женщины с проседью в волосах, она мечтает и жаждет любви, а её насилуют, насилуют, насилуют... Сегодня не слышна народная песня, детей зомбируют “фабриками звёзд”. Остались небольшие островки, просветленные Господом.

Да, сегодня должен батюшка освятить этот памятник, но Господь уже освятил, он уже омыл, сбросил земную пыль с Василия Макаровича, и мы не уходим, мы стоим здесь, омытые ливнем. Спасибо вам за то, что вы есть. Как сказал Тихон Задонский: “Пусть все тебя хулят, лишь бы твоя совесть тебя хвалила”, — святые для нас слова.

Я счастлив, что прикасаюсь, именно прикасаюсь к этой земле, к этим людям. Я благодарю Вячеслава Клыкова, потому что это длит память русских людей. Дай Бог нам не только любви и терпения, но и поступков”.

Кстати, после чтений в Барнауле на вопрос интеллектуала: “Почему такая масса людей тянется в Сростки?” — девушка без паузы “срезала”: — “То, что происходит на чтениях, по “телику” показывают пакостно, вот мы и стараемся сами увидеть и дивимся, как нас дурят репортажи с места событий”.

*   *   *

Итак, возвращаюсь к упомянутому в начале вечеру “Наш Шукшин” в Доме национальностей. Мы пришли пораньше, надеясь нагляднее разместить фотографии памятника. Нас встретила ответственная за мероприятие дама во всем черном. Она налетела на Клыкова, увлекая его под руку: “Пройдемте к директору”. Сразу после обмена визитными карточками спрашиваю дирек­тора, Сергея Васильевича Гужева: “Как же так, на 75-летии Шукшина высту­пает советник руководителя Федерального агентства по культуре и кинемато­графии, кандидат наук, член многих союзов Н. Суменов, а ведь он был в 1972—1973 годах редактором на “Мосфильме”, категорически выступа­вшим против запуска “Калины красной” в объединении Чухрая, он лютее всех требовал изменить биографию Прокудина. Как же это сегодня он будет хвалить кинодело Шукшина?!!”.

Гужев удрученно взмахнул руками, как вспугнутый голубь крыльями, и тихо, как бы себе, сказал: “В наше время такое — не редкость”.

Перед входом в уже заполненный зал Клыков попросил своего помощника сразу по окончании вечера все увезти в мастерскую (панорама под стеклом в 1,5 метра), а мне сказал: “Мы здесь не нужны, я поеду поработаю” — и ушел.

Слово получил критик, председатель Московского Союза писателей В. Гусев. Бегло охарактеризовал Шукшина как “не первого в русской литературе, рисующего чудиков и Ивана-дурака, к финалу умнеющего”. В заключение сообщил: “Мы помним Шукшина и чтим...”. Молодые артисты МХАТа с листов читали отрывки из Шукшина, похоже, без репетиций — увы, скучно. В проходе мелькала дама в черном — подумалось, она так оделась, наверное, намеренно. А когда слово получил поэт, издатель, член правления Алтайского землячества Геннадий Гоц, представляя 1-й том антологии “Шедевры русской литературы XX века”, куда вошли и произведения Шукшина, я, вспомнив, какой в 80-е годы это был рьяный служитель официальной идеологии (по оценке Виктора Петровича Астафьева), ушел на улицу.

Вскоре, листая “Литературную газету” № 37 (5988), 22—28 сентября 2004 г., в разделе “Память” увидел заголовок: “Наш Шукшин” — отчет о вечере в Доме национальностей, до того округленный, ни одного факта (не за что зацепиться — было событие иль не было его), кроме перечисления высту­павших и их регалий. Такой подаче неугодных мероприятий “Литера­турка” научена многолетним правлением Чаковского, но вот чтобы, пользуясь современными технологиями, изымать из публикуемых фотоснимков неугодных людей — такого при советской системе не припомню. Рядом с заголовком моя фотография снятого с платформы памятника и сидящего рядом Клыкова. Но литжурналисты затерли автора Клыкова, а памятник подан как установленный без камня-постамента. И, конечно, мое авторство не значится (смотри рядом с текстом фотографии в “Литгазете” и подлинник. Что делать — в суд подавать или драться на месте?..). Просматривая публикации, не нашел ни в одном издании, чтобы читатель мог прочесть надпись на постаменте — везде фрагменты. В уральскую газету сам отдал диск, записанный ка­чест­венно для всей полосы, а напечатали размером с играль­ную карту и надпись не прочтешь даже через лупу. По поводу нее требовательно возражали скульп­тору: “Почему “с любовью рус­ские люди?”. Его любят и украин­цы, и в Приднестровье, и...”. На Урале во время беседы в редакции по телевидению в оче­ред­ной раз рекламировали Век­сель­берга, купившего за неме­ре­ные деньги яйца Фаберже. Прозвучал вопрос: “Зачем России яйца Фаберже?..”. И ведь ни у кого не возникает даже мысли о масштабах собственности купив­шего. А стоит скинуться на па­мят­ник русским предприни­ма­телям, сразу вопёж: “Шови­нисты!”. Даже Петр Палиевский, умелый оратор, представлен явно примитивно (потому что тенден­циозно): “Дал высокую оценку сказке “До третьих петухов”. Вспом­нил свое посещение шук­шин­ской квартиры в Свиблове незадолго до трагической кон­чины писателя’’. (Кстати, полтора года до смерти Шукшин жил на улице Бочкова.) В юбилейных публикациях подобных неточ­ностей такое множество, что по ним впору составить житие совсем другого Шукшина. Вот “Аргу­мен­ты и факты”, № 29 (1238), июль 2004 год, тираж 2 985 000 экз., 25-я полоса — “Человек со сжа­тыми кулаками”. Кинорежиссер А. Митта вспоминает много раз повторенную историю с “Войной и миром” Л. Толстого. Только “очень талантливый человек мо­жет иметь такие нетради­цион­ные взгляды. Я ставлю ему пятер­ку”, — якобы сообщил о Шукшине Михаил Ромм студентам курса (или А. Митте).

Дальше читаем: “Василий был не только хорошим студентом, но и идейным комсомольцем. После того как студентка Гур­ченко стала подражать суперпо­пулярной тогда аргентинской актрисе Лолите Торрес, Шукшин, будучи секретарем комитета комсомола, потребовал исключения Гурченко из рядов ВЛКСМ”. Здесь всё вранье и чистая выдумка. Шукшин еще на флоте был принят в ряды КПСС, в институте он с первого курса член партбюро института, а секретарем комитета комсомола в те дни был с иголочки одетый студент Алексей Салтыков, позже создатель идейного фильма “Председатель” с участием другого “героя нашего времени” Михаила Ульянова. На самом деле сюжет был такой: Шукшин в общежитии на пятом этаже сцепился с негром, пристававшим к студентке. Негр с собратьями из общежития МГУ написал обвинительное письмо в ректорат, началось судилище. Шукшину грозило исключение из партии, и лютее всех свирепствовал  секретарь комитета комсомола Леша Салтыков. (Всякий раз, когда мы в мосфильмовских коридорах встречались с потолстевшим мэтром Салтыковым, надменно не смотревшим на Макарыча, Шукшин, отойдя, смешно изображал своего гонителя.) Кстати, на заседаниях партбюро, где обсуждалась пресловутая драка с негром, Шукшин, обороняясь, зло заметил: “Вы лучше из института гоните Гурченко, которая кривляется, подражая заморским дивам…”. Да, Шукшин до гробовой доски выступал противником подражания Западу и с гордостью повторял: “В каких только грехах меня не обвиняли, но никто не называл космополитом — это уже удача!”.

Вспоминает однокурсник Шукшина, режиссер Юрий Григорьев: “Мы как раз поздравляли шукшинского однокурсника Андрея Тарковского, который только-только вернулся с Венецианского кинофестиваля, где получил приз за “Иваново детство”. Среди довольно веселого застолья Шукшин сидел молча, играя желваками скул. И вдруг говорит: “Ребята, а ведь я вас всех обойду!”. Андрей опешил, но быстро нашелся: “Вась, да зачем тебе нас обходить? Мы тебя любим! Расступимся и пропустим — иди ради Бога!”. “Нет, — сказал Шукшин, погрозив кулаком. — Вы сопротивляйтесь. Я не люблю, когда мне зажигают зеленый свет!”.

Выходит, Шукшин позавидовал международному успеху Тарковского? Но в действительности разговор, переданный в этом отрывке, случился много раньше премии Тарковского, на вечеринке в квартире Григорьевых. Куда точнее в этом смысле снимок Юрия Григорьева, где А. Тарковский “твистует” с тогдашней женой Шукшина Александровой, а Макарыч в глубине склоненно зрит на это (он скоро расстанется с Александровой). Кстати, в словах Андрея, приведенных Григорьевым, явно чувствуется интеллигентская снисходитель­ность. Вот уже ее-то натерпелся Шукшин в студенческие годы… Тем не менее, вспоминая прошлое, всегда отмечал, что созревал на вечеринках у Рениты Григорьевой, намереваясь обойти московских интеллектуалов.

Жаль, не услышал Шукшин быль о своих земляках, которую бы обяза­тельно записал в свою тетрадь; ее поведала при мне отцу Михаилу Капранову (батюшке Свято-Никольского храма в Барнауле) главный хранитель худо­жественного музея Тоцкая. В 70-е годы в музее появился пожилой мужчина с поводырем. Мальчик освободил от полотна обернутую в него икону Николая Угодника с глубоко вырезанными глазницами. Мужчина, ощупав доску, объявил, что это он мальчишкой в 30-е годы вырезал глаза иконе, а вскоре ослеп сам, и вот сейчас покаялся и просит икону восстановить. Появившись в условленный срок, он судорожно ощупал икону, уже реставри­рованную, заплакал и ушел из музея, не взяв иконы...

*   *   *

Много раз приходилось мне спорить со знатоками кино и “профи”, заявлявшими: “У Шукшина отсутствует изобразительная культура”. Все облокачиваются на Тарковского. Временами я и сам иногда поддавался обманчивой “простоте” этих высокомерных толкований.

Года два тому назад перекладывал связку вырезок из холерной Астрахани с пометками тех давних дней. Библиотечные работники запускали нас в один из храмов кремля, заполненный изъятыми из библиотек книгами, но почему-то не уничтоженными. Их было так много, что после нескольких недель от нашего растаскивания куча никак не убывала. Книги лежали выше зародов сена. Нас запускали на весь день, и мы рылись, выбирая самое ценное. В холеру продолжали думать о съемках, много размышляли об изобразительной стороне будущего фильма. Вася дал мне тогда выписать два отрывка, в которых, как он считал, все сказано об изоряде. Вот они. В книге очерков о Валааме “Мужицкая обитель” Вас. Ив. Немировича-Данченко (кстати, брата одного из основателей МХАТа) автор спрашивает сопровождающего его монаха: “Почему на острове много людей с густыми крепкими волосами на голове?”. Из таковых автор знал Коринфского и фотографа Карелина. Выслушав, монах Илия поведал: “Да... здесь одна барыня была, а у нас есть трудник, брат Симеон. У него длинные волосы. Барыня к нему и пристала: продай да продай! На шиньон ей, видите ли, понадобилось. Ну, он за пятьдесят серебра остригся, а деньги по своему усердию в обитель отдал. Они ведь, эти дамы, глупые. Чужое-то на себя наденут да и красуются. Для обмана одного живут. С той самой поры, как мы из-за них раю лишились, никакой перемены; каждого привлекательного змея слушают, а к правде глухи”.

Сегодня-то я больше понимаю, зачем Вася просил меня выписать этот чудный эпизод. Характер выписан, изображение рисуется всякому, кто здешний душой. “Вот найди фон и разложи, какие слова полетят из уст, а какие положишь на окружающую их картину и фактуру (обстановку)”. И рядом запись шукшинского текста зачина. Первая фраза сценария “Живет такой парень” — “Есть на Алтае тракт Чуйский — красивая стремительная дорога, как след бича, стегнувшего по горам”. Изобразительный образ удалось нарисовать словом, а на пленке он расплылся, вот ты и скоблись, его (образ) найди без слов — и на экран. “Работы — во”, — проводит рукой по горлу...

*   *   *

В музее в Сростках посмертную маску не нашли, а ведь была. Л. Н. Федо­сеева-Шукшина согласна передать хранящуюся у нее. Пришел забрать. Встретила жестко. “Чего в политику лезешь? С нами так бестактно вел себя в Бийске!” — “Не каюсь. Ты за Сурикова, я за Евдокимова. Бог рассудит. Георгий Степанович Жженов тоже назвал меня и Сашу Михайлова “шестер­ками” за поддержку Михаила. Раздражение суть высветляет...”. Остыла. Водку выставила. Сама ни грамма. Я три рюмки поминальные сглотнул. Передавая маску, сказала: “Я смотреть страшусь; как передал её Никогосян, так и лежит, в газету им завернутая... Мешочек сделала мама, она и сохра­няла. Бери”.

Я сразу понес Клыкову сделать копию. Развернули газету. “Правда” от 26 октября 1974 года. В нижнем углу первой полосы некролог: “Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР, Совет Министров СССР с глубоким прискорбием извещают, что 24 октября 1974 года на 64-м году жизни от острой сердечной недостаточности скоропостижно скончалась член ЦК КПСС, министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева”. 59 главных правителей Державы поставили подписи, среди них были Косыгин, Кулаков, Машеров, Байбаков, Шауро, Николаева-Терешкова, Мих. Царев и главный секретарь кинематографии Кулиджанов. А ведь 2 октября мне довелось разговаривать с Екатериной Алексеевной по телефону о месте на кладбище Василию Шукшину. Она сочувственно выслушала: “Да, он достоин, но решение вопроса не в моей компетенции”. И вот и месяца не прошло, и она сама лежит в нескольких десятках метров от Шукшина на Новодевичьем кладбище. Вот они, пути земные. Но почему Никогосян завернул маску в эту газету?

17 июля 2004 года.

 

P.S. В 1975 году самый первый слепок маски я передавал в музей с Марией Сергеевной, мамой Макаровича. Маска из музея исчезла. Осталась голова Шукшина, сделанная сразу после похорон Борисом Марковым, в музейной описи она значится как работа Клыкова. Портретно работа порази­тельно верно передает состояние Шукшина последних недель. Маску снимали в морге Института Склифосовского Никогосян и Борис Марков из Минска.

*   *   *

Уже в августе 2004 года, на исходе, приехали с режиссером Владимиром Кузнецовым на Пикет. Трава порыжела, на верхней дороге ограничительные столбы забетонированы. У памятника только пешие соотечественники, и на нижней дороге шлагбаум.

Мы сразу поехали в мемориальный музей Шукшина. Неожиданное знакомство случилось в кабинете директора музея Чудновой. Она без вопросов сама при нашем появлении заявила: “79 тысяч рублей пришли от Клыкова, вот мы и сделали ограждение. А у нас ревизия, проверяющие представители президентской администрации, бегу показывать дом детства Шукшина”. В кабинете остались директор Общества охраны памятников края Любовь Александровна Никитина и её заместитель Наталья Михайловна Тюкова. Любовь Александровна — русская и сразу завела песню: “Гора — памятник археологии, да нас алтайцы загрызут. А потом, в такую даль ходить к памятнику”. Я напрямую вломил: “С вашей комплекцией не добраться без персональной “Волги”. — “Почему вы такой злой?” — “Доводы ваши смехотворны, вот и злой”. Заговорила уже более примирительно, добротой пыталась меня примять: “У вас такое доброе творчество, я посмотрела всю вашу выставку, а в жизни вы такой злобный человек”. В разговор вступила зам. Тюкова, моложе и изворотливее: “Гора — сама по себе редчайший памятник. Шукшинский монумент может её разрушить. Я как специалист утверждаю: к весне 20-тонная глыба (почему двадцать, там и двенадцати нет!) поползет с временных плит, надо будет бить сваи”. Обращаюсь к Тюковой и говорю: “Нелепо босого человека ставить у дороги. Сердобольные люди будут бросать ему пятаки, а на гору, смотрите — до сего дня несут цветы и ветки калины. И возгласы слышу: “Как хорошо поставили!”. Когда мы пробовали людям из подъехавшей машины замечание сделать: мол, почему бугор мнете, женщина жарко сказала: “Не портите нам настроение, мы к Шукшину приехали. Вы бы лучше внизу знак поставили, мы бы тогда пешком и шли, а то гадите в душу своими заботами”.

Слушая специалистов по охране культурного наследия Алтая, активно радеющих за перенесение монумента в деревню, интересуюсь: “А почему в Барнауле памятник Шукшину поставлен на таком отшибе? 15 км от центра, редкий житель укажет. Почему не нашлось места на площади у театра его имени?”. У Тюковой тут же ответ: “Площадь-то имени Сахарова”. “Ну и что, Сахаров против, чтобы памятник стоял?”. Молчание. Воюем взглядами. “Шукшину — памятник в микрорайоне, там тоже люди живут. Не все знают Шукшина, не все любят, и я в их числе. Что вы его возносите? Груб... В женщину топором бросал. Губенко говорил по телевизору, сама слышала, четырех жен имел... Какие ему памятники, да еще на таком святом месте...”.

Ага, вот с этого бы и начинали. Для нас он выразитель нашего нацио­нального духа, а для вас, хранителей памятников, всего лишь временный авторитет? Тогда и Пушкин с его отношением к женскому племени, и Достоевского личную жизнь треплют, и Некрасов у Огарева жену увел... да поглядите у Брокгауза, получается, все русские писатели — патологические личности… Гоголь, написавший “Тараса Бульбу”, враг жидовствующих, в советское время с 47 купюрами издавался... но памятники пока не сволок и сегодня даже Швыдкой. Нет, голубушка, Наталья Михайловна, вы поете с голоса “Радио Свободы” — девальвировать, принизить интерес к Шукшину. Разве вы первая? Союз кинематографистов работает по вашей схеме вот уже 30 лет, и куда более умело — Шукшина просто замалчивают. Телевидение в пиковые дни “Калину” с бессовестными изъятиями текстов из многих эпизодов крутит. Не поленитесь, сравните ленту с монтажными листами фильма. Надеюсь, в музее есть копия монтажных листов фильма, в них записаны содержание и диалоги всех 294 кадров фильма, общий метраж 2867 метров, 11 частей. А если копий этих нет в Шукшинском музее, значит, и не музей это вовсе!

Разве это по-хозяйски — передаю посмертную маску, а мне дают акт приемки без номера, регистрирующего её поступление. Хорошо, я позвонил в ГРБ, там сказали, какая запись должна быть в акте. Переписали акт. Поставили номер, но где гарантия, что маску никто не заберет из музея? Вот Вараксина говорила мне,  сотрудница из Сростков — музейщица умелая, но за недолгое пребывание дирек-тором она перевела в Барнаул не менее 1000 единиц хранения, якобы в музей литературы Алтая, а в музее ли они или куда дальше уехали — ищи ветра в поле”.

И еще кое-что о музейном устроении. Когда мы работали на тракте, снимая “Печки-лавочки”, на площадке не однажды появлялся “колготной” человек, начальник ДСУ-10, фамилию его я тогда не знал, но злился на него люто, потому как он надолго отрывал Шукшина от съемочного процесса. Макарыч вечером восторгался: “Какой молодец мужик, в одиночку собирает музей Чуйского тракта и округи. Просит помощи. Вот осяду на родине, с ним законтачу”. Прошло тридцать лет, уважаемый травник Геннадий Свиридонов привез меня на окраину Бийска посмотреть музей Чуйского тракта, созданный по личной инициативе директора ДСУ-10 Никишина Юрия Дмитриевича. Прошло два года, как директор ушел из жизни, и теперь музей по частям передается в Барнаул Алтайавтодору. “Уплывают” самые ценные экспонаты, разграбление музея ускоряется… Макет Чуйского тракта, который умелец Коробейников Павел Юрьевич сооружал 12 лет, увез в Москву начальник дорожного департамента Артюхов, прихватив заодно несколько папок проекта Чуйского тракта, исполненных ещё экспедицией Вячеслава Шишкова.

*   *   *

Покидая музей, вижу: дожидается ревизующих Борис Аниподистович Неудахин (районный глава). Но почему ждет в зале, где моя выставка? Когда я проходил, он обронил: “В Сростках хозяева земли — жители, как они решат, так и будет”. Разглядываю его лицо. “Врешь, — думаю себе. — Ты так не думаешь, а только говоришь — “жители”. Красные жагры его ноздрей надуваются и опадают, и сам весь налитой, в очень чистой светло-голубой рубашке, рукава по локоть. Потирает руки: “Я строитель и кое-что понимаю... Будет по-нашему”. Господи, он ведь русский, говорит, из староверов. Для кого старается? Вот такие и грызли душу Макарыча. Как бы он точно написал Аниподистовича. Увековечил бы...

 

А через триста лет тебя не станет,

И о тебе потомок не вспомянет,

Всё зарастёт здесь сорною травой.

Сама Россия не воспрянет,

Ей нужен ты. Но не холоп — герой!

 

Как не согласиться с поэтом Ниной Карташевой!

*   *   *

15 октября 2004 года во ВГИКе (институт кино) состоялась научно-практи­ческая конференция. Тема: “Герой Василия Шукшина как воплощение нацио­нального характера”.

Длилась она целых пять часов. Потом до третьих петухов заснуть не мог. Зачем пошел? Думал, слушая выступления, а окончились, не жалею, вспоминая взыскующие глаза немногочисленных на конференции студентов. Профессора, пользуясь наукообразной терминологией, анализируя твор­чество Шукшина, сошлись на формулировке — “криминальная романтика”. Зав. кафедрой драматургии Ю. Н. Арабов кроме “розового” фильма “Живет такой парень” (спасибо, что не голубого) во всем творчестве выделил алкогольную вину перед репрессированным отцом и Родиной, даже ссылался на “комплекс Павлика Морозова”. Все должностные киноведы, говоря о Шукшине, непременно адресуются к Тарковскому, впрямую или подтекстами подводя: он-де высшая кинокультура, а Шукшин — лапотный натурализм, и говорить-то не о чем. Никто не упомянул Шукшина как писателя. Пробегитесь по крохотному рассказу “Дядя Ермолай”, он один о характере сибиряка говорит глубже и емче многих фильмов. Потому не убывает у Шукшина читателя, и плевать ему на нелестные оценки “знатоков”.

Изобразительность его лент сродни живописи Федотова, Перова, а вот с “иконой” XX века “Черный квадрат” аналогий никак не просматривается.

В подтверждение своего “обобщающего” суждения о Шукшине Арабов привёл случай житейский. Еще мальчишкой гулял он с мамой на ВДНХ, навстречу молодой мужик с детской коляской. Мама говорит: “Смотри, сынок, вот гениальный человек, на студии Горького работает, но он пьет”. “Я внял маме и никогда не пью, — с легкой усмешкой сказал Арабов. — Гениальным не стал, — пококетничал мэтр, — но достиг кое-чего. Кафедра драматургии, понимаете, говорит за себя. А в младые годы я подрабатывал уборщиком нечистот, где уже ветераном трудился друг-сокурсник Шукшина Валентин Виноградов. Он-то многое знал и поведал о Шукшине”.

Я не утерпел: “Кто такой Виноградов?” — “Он настоящий человек, — изрек Арабов и продолжал: — У Шукшина ощущение вины и тоска по Родине во всем творчестве, особенно ярко проявляющаяся перед расстрелянным отцом, она (вина) одного корня с Павликом Морозовым. В его творчестве светлое отношение проявлено только к женщине-матери. Все остальные персонажи так или иначе ущербны. Своим творчеством Шукшин, и в не меньшей степени Николай Рубцов, констатирует угасание русской нации. Спасут угасающую русскую нацию многомиллиардные дотации какого-нибудь международного сообщества для двух-трех поколений русского люда и сильная кровь и организованность еврейского племени. Других выходов на горизонте не просматривается”, — так в глубокой тишине закончил зав. кафедрой драматургии Ю. Арабов свою думу о русском спасении.

Словно какой-то морок накатил мне на глаза. Почудился профиль огромного ворона, вещающего на русском языке. И сегодня мурашки по спине бегут при воспоминании о профиле говорящего Арабова. Зал молчал и не реагировал…

Никак не выходит из головы: как же можно так все перевернуть? Шукшин — Павлик Морозов?! Живо вспомнилось, как в институте преподаватель монтажа давал нам копировать срезки смытого (запрещенного) фильма Эйзенштейна “Бежин луг”, славящего подвиг Павлика Морозова. Шукшин, посмотрев отобранные мной крупные планы персонажей фильма “Бежин луг”, спросил: “Зачем ты все это собрал? Посмотри, какая собрана Русь в альбоме Дмит­риева… а фильм Эйзенштейна — “агитка”, разрушающая семью... При чём тут несчастный Павлик?”.

Да, о Валентине Виноградове. Коренной москвич, один из перспективных студентов мастерской М. Ромма, в которой учились А. Тарковский, В. Шукшин, Рабинович (Митта). Я, учась на 4-м курсе операторского факультета, снимал курсовую работу Виноградова по рассказу Серафимовича “Две смерти”. Материал давал надежду появиться работе. Посмотрев отснятое, Михаил Ильич принял не прошедшую по конкурсу на актерский факультет Аллу Евдокимову, снимавшуюся в работе Виноградова (сегодня она заслуженная артистка Малого театра). Однако появилась идеологическая установка — борьбы с космополитизмом. В рассказе затрагивалась тема белого движения. Виноградову не дали закончить ленту. Он уехал в Белоруссию, получив там возможность снять диплом, а потом и две полно­метражные ленты. Наработал уже солидный авторитет на “Беларусьфильме”, чего не желали мэтры студии. Его высказываний с лихвой хватило, чтобы обвинить его в безыдейности, а еще круче — в антисемитизме. Скоренько он был выброшен из сферы кино, получив возможность трудиться дворником. Вот на этой должности и назвал его “настоящим человеком” зав. кафедрой драматургии ВГИКа.

Далее, получив слово, Вадим Петрович Михалев освещал тему “Актер Шукшин”. Перечислив психологические типы характеров, он отнес Шукшина к типу фаллического дара, тяготеющего к постоянной публичности, выра­женной в пословице “На миру и смерть красна”. “Ни у одного народа нет такой пословицы, только у русского народа. Даже в Японии, — добавил он, — где много пословиц, схожих с русскими, ничего похожего я не обнаружил”.

Струсил я тогда произнести другую пословицу, которой нет у других народов, но мне уже дважды председательствующая делала замечания, и я удержался. Привожу пословицу: “Бойся друга, однажды прощенного, и жида крещеного”.

Михалев развенчивал “публичность” героя Шукшина, ссылаясь на труды Фрейда. В итоге, возвращаясь к определению “фаллический дар”, других, более глубоких мыслей в отведенное ему время психолог озвучить не сумел.

Кирилл Эмильевич Разлогов, начиная речь, ниспослал хвалу Арабову. Говорит раскованно — чувствуется лекционная натренированность. А какая “глубина” мысли! Феномен Шукшина он признал равновеликим с певичками “Тату” и на полном серьезе утверждал: “Стоит подумать о создании между­народного семинара, пригласив на него авторитетных критиков (видимо, ему равных. — А. З.), где-нибудь в Центре Помпиду, или в другом Еврограде, или в Японии, и проанализировать природу долговременного интереса зрителя к криминальной романтике “Калины красной” и группе “Тату”...”.

Мне пришлось говорить после Разлогова. Говорить не хотелось. Я развернул рулон с панорамой последних Шукшинских чтений. Сообщил, глядя только на Разлогова: “Даже местная пресса врала, объявив, что чтения посетили более 2 тысяч. А на полутораметровой панораме (компьютерная технология помогла из 11 слайдов составить) можно подсчитать — за 30 тысяч перевалило. А ведь люди приехали без командировочных — из Молдавии, Приднестровья, Сахалина, Мурманска. И ведь никто к вашим семинарам прислушиваться не станет”.

Разлогов встал и, пятясь, удалился... Я вслед ему: “Разве это по-русски?”. Поднялся и психолог Михалев. Ведущая, проректор ВГИКа А. Н. Золотухина, вступилась за них: “Люди занятые... лекции...”.

Я говорил об изобразительных установках фильмов Шукшина, над которыми я работал. После меня говорил Владимир Крупин. Свое слово он сам обнародует скорее меня. Оно звучало как молитва на тюремном дворе. Арабов еще сидел рядом, заискивающе и фальшиво осуждая болтовню “специалистов”.  “Так что же, его отравили?” — вдруг спросил он шепотом, сам же мне и ответил. Ну... это было со слов Алексея Ванина, которые и я слышал впервые. “Мы несли цинковый гроб на аэродроме в Волгограде, а когда в Москве сгружали и везли в Склифосовский морг, он был рвано изрезан, а деревянный гроб был мокрый, и из него текли струи. Я много на своем веку таскал гробов, но чтобы столько жидкости было в цинковом ящике, не видел, а в деревянном гробу еще больше.” — “О запахе он ничего не сказал?” — “Спросить никто не решился”.

Долго еще длилась конференция. Говорили культурологи, киноведы. Не все и успели получить слово…

Несколько раз повторялось, что Шукшин был секретарем комитета комсомола ВГИКа. Да Боже, неужели во ВГИКе так изничтожили архив отдела кадров? Посмотрите в архивах партбюро. Шукшин с первого курса в партбюро избран. В партию принят в Севастополе во время службы на Морфлоте. Не будь Шукшин активным партийцем, его на первом году “схарчил” бы товарищ Ромм. Партия была броней, за которой Шукшин и удержался на первых порах обучения киноделу. “Ноги бы унести поскорее из родной альма-матер. Зарекаюсь, никогда больше здесь не появлюсь”.

А закончились речи, и налетели студенты. Глаза весело-заискивающие, горящие интересом, неравнодушием. Парни кружком, больше молчат, шустрее девчонки: “Мы влюблены в вашу верность шукшинскому пути и киноделу. Многое понятнее видится в его судьбе и планах. Приходите. Нам ведь с текстами Шукшина трудно запуститься, утвердиться, помогите. Можно вам звонить?” — “Ох, редко в Москве сижу. Бывать бы еще реже, больше было бы пользы…”.

Студенты возвращали мне надежду.

ОБ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЙ СТОРОНЕ
ФИЛЬМОВ ШУКШИНА

 

По существу темы я могу говорить только о двух фильмах, над которыми я трудился.

Приступая к работе над фильмом “Печки-лавочки”, Шукшин обсуждал со съемочной группой изоряд конкретно: “Обратите внимание, в советских фильмах, даже самых идейных, многие сцены снимаются на фоне церквей, для красивости. Давайте обойдемся без них в нашей картине”. И их нет в “Печках-лавочках”. А в “Калине” в финале эпизода встречи с матерью появляется обезглавленная колокольня, и действует она на зрителя подсо­знательно. Живы еще редакторы и мастера, требовавшие “выстричь акценты” на колокольне, изменить зрительный ряд. Меня он всегда просил снимать репетиции и чувствовать, когда случается оживление на бумаге записанных слов — “тогда и торопись положить сцену на пленку”. Сцена вечеринки в доме Байкаловых, когда поет Саранцев, вся снята во время репетиции.

Макарыч фиксировал иные реплики разговоров на площадке. “Каковы ваши принципы работы с актерами? Я просто не в состоянии ответить на этот вопрос — у меня нет особых принципов. Был бы хороший, умный человек — я с ним договорюсь, как нам лучше сделать дело...”.

“Я готов позволить актеру нести отсебятину, если только он соблюдает верность самому характеру, самому рисунку роли. Если верное чувство подсказало ему новое слово, я готов принять его как свое собственное”. Ведь эти мысли Макарыч записывал в перерывах репетиций.

Поиском стиля Шукшин занимался серьезно и непрерывно. По окончании “Калины” он, подытоживая результат, считал добычей следующие сцены: встреча с матерью, разговор с отцом Любы, ночная сцена (любовная), вечеринка в доме Байкаловых (песня Саранцева).

Художественную радость испытывал Шукшин, если удавалось снять сцену “вчистую”, то есть сразу на съемке получить изображение и звук без последующего озвучания. Точно снятую сцену озвучить лучше, чем на съемке, не получалось, сколько бы раз мы ни пытались. Шел на такие съемки Макарыч, взвешивая все обстоятельства “за” и “против”. Пример. Для съемки эпизода передачи денег Егору от главаря “малины” почтальоном был молодой артист тульского театра. Поразмяв с ним сцену, Макарыч сказал мне: “Актеру я не скажу, а ты знай: когда он отдаст мне пачку денег, я по-настоящему этой пачкой вломлю ему по физиономии, а что возникнет после, не знаю. А ты снимай. Лови, то будет сама жизнь…”. И в картине остался единственный снятый дубль.

А вот случай из “Печек-лавочек”. Заканчивалась смена, а мы копались со светом, и надо было еще снять крупный план в квартире профессора словесности, которого исполнял Санаев. Сняли дубль... Вася подбежал ко мне и спрашивает, издерганный осветителями, требующими заканчивать трудовой день... “Ну как?’’ Я в окуляр не видел его мимики, а тут из-под камеры вижу его рассвирепевшего — говорю испуганно: “Вася, будь добрее”. Он засмеялся и крикнул твердо: “Дубль”, — и этот дубль вошел в ленту.

Мне он говорил: “Снимай, когда душа оживает”. После Шукшина, сначала интуитивно, а со временем все более мотивированно и осознанно, тридцать лет занимаясь фотографией, следую в русле этой стилевой установки Василия Макаровича. Учебным подспорьем для меня стало перечитывать опублико­ванные выжимки из его записных тетрадей, а также коротенькие тексты “Снов матери”, “Долгих зимних вечеров”, да и “Любавиных”, не затронутых редак­турой. Итогом моих поисков стиля, намеченного Шукшиным, стала фотовы­ставка “Русь” (“Веси. Грады. Лики. Земля”), порадовавшая меня реакцией соотечественников. Ограничусь одним только впечатлением из книги отзывов, потому как оно подтвердило верность шукшинскому пути, незащищенно задело душу. Как говорил сам Шукшин: “…боюсь непосредственного зрителя, который больше знает, острее чувствует и подлинность и фальшь”.

“Уважаемый Анатолий Дмитриевич, позвольте посвятить Вам стихотво­рение, написанное под впечатлением Вашего творчества.

 

Усталость нации — в глазах,

Таких прозрачных и спокойных.

В них отразились боль и страх,

Пожары, паводки и войны.

Все отпечатано в душе

Усекновенного народа.

Здесь дети — старики уже

Среди обманщиков и сброда.

Не Запад мы и не Восток,

Здесь шквальный ветер лихолетья,

Здесь слез невидимых поток,

Здесь наши старики — как дети.

Прочти в глазах души полет.

Под сводом русского пространства

Народа нашего оплот:

Хранить святое постоянство.

Россия, свет, себе не лги!

Ты — мать. Я за тебя не струшу.

В глубинах тайных сбереги

Свою отчаянную душу.

 

                                    21 мая 2004 года.

 

Раба Божия Людмила Хлюстова”.

 

Сколько бы душ отвел от телевизионного ока Василий Макарович, успей он исполнить хотя бы два из выношенных замыслов: о раскулачивании в Сибири — название было уже определено: “Ненависть”, и “Таежная история”. В тайге на заимке живет лесник с женой. К ним прибивается геолог, живет до весны, влюбляется. В разгоревшихся страстях — Шукшин, Федосеева, Петренко — Макарыч намеревался припечатать на пленку свое понимание “треугольника” с позиций прожитого им лично.

В качестве заключительного обобщения хроники мероприятий юбилея Шукшина предлагаю записанное с видеоленты выступление Валентина Григорьевича Распутина на 28-х Шукшинских чтениях на горе Пикет 25 июля 2004 года. Запись приводится без правок произнесенного перед микрофоном слова с разрешения Валентина Григорьевича, что в какой-то мере открывает природу рождения писательского слова.

“Всякое святое дело требует окропления, что сегодня и произошло. Погода уже разыгрывается, и разговор может продолжаться, пока вы не устанете. Я не первый раз в Сростках, не первый раз на Пикете, но такого фантастического зрелища, как сегодня, мне не приходилось видеть. Настолько фантастическое, будто марсиане собрались на горе Пикет, и в таком количестве, будто и туда дошел слух о Шукшине, и вот они спустились, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Мы здесь, слава Богу, похожи на православных русских — почитателей Василия Макаровича. Первый раз я здесь был в 1984 году и еще дважды в ближайшие годы после того. Замечалось, Пикет представляет собой всенародное вече. Многие десятки тысяч народу, тогда был еще Советский Союз, отовсюду, отовсюду ехали и шли послушать людей, которые близки были Шукшину или его идеям.

Тогда говорили здесь о государственных делах, говорили о том, нужно или не нужно строить Катунскую ГЭС, говорили о ненужности поворота северных и сибирских рек, и расходились по всей России люди, получившие здесь благословение на дальнейшую деятельность.

Василий Макарович весь плоть от плоти Сросток и русской деревни, потому и не приходилось ему выдумывать ни язык, ни мудрость, и характеры, которых у Шукшина много, — они не выдуманы, как и действие, которое есть в рассказах. Макарыч находил сохраненное в деревне, не напрасно он говорил: “Нравственность есть правда”. Не просто правда, а Правда с большой буквы. Большое мужество и честность — жить народной радостью и болью. Чувствовать, как чувствует народ. Народ всегда знает правду — великая истина. Ни в каких вузах, и кинематографических в том числе, эту истину не добыть. Ее найти можно только среди своего народа. Один из героев у него говорит: “Посмотри, что ни великий человек, почти всегда из деревни. Почитай газеты: что ни некролог, то выходец из деревни, я не хочу этим примером умалить великих людей города, но из деревни их больше, и они более крепкого замеса люди”. Но это все в прошлом, сегодняшняя деревня унижается. Слава Богу, ваши Сростки еще благоденствуют. Благополучие достигается благодаря Василию Макаровичу, но ведь десятки тысяч деревень на Руси сводятся с лица земли. Как нет ни одного лишнего человека в нашем народе, тем более нет ни одной лишней деревни на наших просторах. Деревня — это прежде всего тот человек, который должен познать истину, исходящую из деревни.

У нас принимается много программ, а почему бы не принять программу о спасении деревни. Программа спасения деревни — суть программа спасения России. Не будет деревни — не будет России. Без деревни Русь потеряет лучшие свои качества: совесть, человеческую близость, мастерство и просто природное чутье и любовь к природе, много чего потеряет. На такую программу стоило бы не пожалеть любых денег, чтобы страна вышла из того положения, в котором сегодня: кладбище за кладбищем, и одни трубы торчат. России без деревни, еще раз повторю, — не быть. Не быть. Диву даешься, как ощущал будущее России Шукшин. Вспомните, казалось бы, такая вольная сказка “До третьих петухов”, когда Иван-дурак идет за справкой, дабы удостоверено было, что он не дурак, и ему, может быть, визы получать, ну и просто доверия больше. Какая простая сказочка, это ведь 70-е годы; казалось, ничего не предвещало бед, навалившихся сегодня. И ведь догадался Василий Макарыч довести Ивана до монастыря, но бесы и там уже окружили, рвутся в монастырь, и могучий стражник на пути, его не одолеешь — так чем берут этого русского человека — поют русскую песню “Бежал бродяга с Сахалина”. Да так исполняют, что стражник плачет и ворота отворяет, бесы врываются, и там уже начинаются другие песни-пляски. Вот я смотрю на этот прекрасный памятник Василию Макаровичу и думаю, что будет он служить две службы. Первая служба — Пикет, сторожевая гора, далеко видно, как и в старину, приближение кочевников… А кочевники ныне — это не какие-нибудь дикие люди, потомки Чингисхана, а, напротив, самые цивилизованные, и зарятся они в жадности своей ненасытной на наши земли и в любой момент могут прискакать с грамотами от Чубайса или Грефа. Смотри, Василий Макарович.

И вторая служба — гнать отсюда бесов, которые горазды были в недавние годы распевать здесь дурные песенки для культурного развлечения земляков Шукшина. Пикет не для этого. Здесь, на Пикете, надо говорить о главном, слушать лучшее”.

*   *   *

Оглядываясь на печатные и устные отклики, оценивающие отдельные факты жизни и дел Шукшина, особенно те, что злонамеренно искажают его отзвучавшую жизнь, зримо вспоминаю единственную встречу Шукшина в последнюю весну его жизни с великим русским зодчим К. С. Мельниковым, с первой минуты перешедшую в исповедальное общение, во время которой Константин Степанович, касаясь партизанского существования русских на своей земле, высказал, видимо, многолетием выношенную мысль: “Беспут­ство — дар русской стихии творить бесценное”. Афоризм задел. Шукшин смеялся грустно. Да примеров не перечесть. “Беспутными реакционерами” истори­ческая память запечатлела издателя Алексея Сергеевича Суворина и светлей­шего князя Воронцова Михаила Семеновича, так много совершившего во имя России, Грузии, Крыма. Беспутным наречен старинный закон Руси — “Слово и дело”, искоренявший мздоимство и доносительство. Или вглядитесь в Третья­ковке в лицо М. П. Погодина кисти Перова — и про него афоризм Мельникова.

Равнодушие или беспутство не гонит нас действовать — разом окоротить желающих стащить памятник к дороге?!. Мы — вооруженные смыслом памятника на вершине холма, который емко выразил на чтениях в своем выступлении СОВЕСТЬ РУССКИХ ЛЮДЕЙ нашего времени Валентин Григорьевич Распутин!..

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N6, 2005
    Copyright ©"Наш современник" 2005

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •