НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Савва ЯМЩИКОВ

Записки
русского путешественника

Тревожная весна Европы

 

Приезд мой в холодные и дождливые Афины совпал с началом очередного боевика под названием “Бог только с США”. У меня было немало дел в Греции, связанных с культурными русско-греческими связями; запланированы интересные встречи; намечалась подготовка материалов для совместных изданий и выставок; предполагалось организовать обмен специалистами в различных культурных инициативах. Война с “чужеземными захватчиками” началась для меня ещё в Москве, когда шоу-министр Швыдкой со своими диджеями — министерскими клерками и музейными блюстителями решили подарить немцам Бременскую коллекцию. Десять лет назад мы вместе с тогдашним председателем Комитета по культуре Верховного Совета России Ф. Д. Поленовым и опытными искусствоведами год потратили, чтобы перестать дарить бывшим горе-захватчикам нашего государства что-либо из трофеев, и добились оптимальных и законных результатов, поддержанных немецкой стороной. И вот тебе на! Радостно заверещали “свободолюбивые” наши СМИ о великом “подвиге” телерастлителя малолетних, желающего стать “немцем № 2”. И ведь как хитро выбрали “тати в нощи” подходящее время для обделывания тёмных делишек: дружки их заокеанские начнут бомбить Ирак, и под вой “томагавков” удастся пропихнуть задуманную сделку. Годами составляют в швыдковском департаменте каталоги историко-художественных утрат Советского Союза, что само по себе необходимо. Да ведь если бы американские их подельники перекинули по Интернету список хранящихся в форте Нокс (США) вывезенных союзниками нашими в последней войне из побеждённой Германии шедевров, награбленных в СССР зондеркомандами Розенберга, отпала бы необходимость врать швыдким о каком-либо возврате немцами наших ценностей. Да заврались они до того, что и из Балдина героя сделали, и коллекцию Бременскую втихаря переправили из Петербурга в Москву.

Показал я во время теледебатов культурминистру документы, припёршие его к стенке, да с него как с гуся вода. “Мыла — не мыла, деньги платила — кушать надо”. Так и пришлось мне следить в Афинах за теленовостями с Родины и радоваться, что запрос Николая Губенко в прокуратуру на время приостановил “культурный гоп-стоп”.

А в это время Афины, как и вся Греция, протестовали против варваров нашего века, бросившихся убивать беззащитных людей. Никто специально не звал греков выходить на улицы и площади столицы. Просто сердце приказало. Десятки тысяч демонстрантов на несколько дней запрудили район, прилегающий к американскому посольству. Гнев и ненависть обратили потомков эллинов против жалких, хотя и богатых, нелюдей. О делах мне пришлось забыть, даже концерт Максима Шостаковича, которого давно ждали в Греции, организаторы отменили, опасаясь за безопасность зрителей и исполнителей.

Меня поразил высочайший профессиональный уровень греческого телевещания. По пяти каналам передавались оперативные сводки из охвачен­ного дымом пожарищ Ирака; все корреспонденты говорили, не скрывая гнева и возмущения действиями убийц, а логотипы на экранах телевизоров постоянно высвечивали надписи: “Боже, за что?”, “Господь, покарай варва­ров!”, “Убийцы, остановитесь!”. Развлекательные программы были сокра­щены до минимума, да они и не могли сравниться с пошлым шабашем, заполонив­шим “родное” ТВ, показывающее сплошных петросянов, моисеевых, жванецких и прочую приуроченную к происходящей трагедии чертовщину. Многие греки спрашивали меня, почему Россия так вяло реагирует на события, могущие положить начало мировой войне. Я, как мог, объяснял им причины, приведшие наше государство к полной расслабленности и пассивности. Очень помогала теория моего учителя Л. Н. Гумилёва о фазах пассионарности наций и народов и последняя беседа его с Д. М. Балашовым, заставляющая верить в то, что Россия выберется из глубокой ямы, куда столкнуло её мировое сообщество с помощью выделенных для этого грязных денежных средств.

*   *   *

В Париж я приехал по приглашению Православного Богословского института на Свято-Сергиевом подворье читать лекции об открытии и реставрации русской иконы. Третья седмица поста, проведённая в работе и молитвах на подворье, да ещё в бывшей келье о. Сергия (Булгакова), на всю жизнь останется в моей памяти как событие, озарённое Божественным светом. Меня очень порадовал интерес, проявленный студентами института к работе наших учёных и реставраторов, сумевших в страшные атеистические времена сохранить духовное наследие предков и открыть современникам глубокий священный и художественный мир русской иконы.

На воскресной литургии в храме Свято-Сергиева подворья, украшенном фресками и иконами известного художника Д. Стеллецкого, его настоятель, епископ Михаил, располагающий к себе внутренним спокойствием и доброжелательностью, прочитал сугубую молитву в защиту распинаемого иракского народа. А за стенами подворья я столкнулся с протестующими парижанами, постоянно держащими в осаде американское посольство, расположенное в самом фешенебельном районе города. На улицах — стенды с изображением отнюдь не благородного отца американской нации, а президента-убийцы с отталкивающим лицом вампира. “Фигаро”, “Монд” и другие газеты добрую половину полос отводят материалам с уничтожающей критической направленностью против основного натовского партнёра. Поминая молитвой в день смерти (26 марта) замечательного русского писателя В. Е. Максимова, я представил, какими гневными словами попот­чевал бы неутомимый борец за права человека Америку, столь яро клей­мившую некогда нашу страну, превратив её в пугающий мир жупел с назва­нием “Империя зла”. Время показало, где таится истинное зло и опасность уничтожения планеты Земля.

*   *   *

Италия в сердце моём со студенческих лет. Лекции первоклассного учёного В. Н. Лазарева зародили во мне любовь к искусству мировой хранительницы прекрасного; завораживающая книга Павла Муратова “Образы Италии” делала мечту о посещении Флоренции, Ассизи, Сиенны, Равенны и других городов-музеев неизбывной. В тот год, когда я поступил в МГУ, шестьдесят детей итальянских коммунистов нелегально приехали в Москву и стали моими однокашниками. С некоторыми из них дружу по сей день. Ночами ходили мы с Андреем Тарковским по пустынным московским улицам и грезили именами Джотто, Леонардо да Винчи, Симона Мартини, Пьерро делла Франчески. После перестройки я неоднократно ездил в Италию по делам и просто в гости к своим университетским приятелям. Но нынешняя встреча с Италией — особенная. Эта десятидневная поездка на машине по заранее составленному маршруту словно обернулась многолетним путешествием по сладостной Италии. Спутником моим стал добрейший русский парень, родившийся на Орловщине, Александр Пеньков. В свои неполные сорок лет он успел закончить Санкт-Петербургскую Академию художеств, затем получить диплом Миланской академии Брера, стать её профессором, а в его итальянском виде на жительство графа “профессия” торжественно декларирует: “Маэстро дель арте”.

Приехали через прекрасную Мантую, где нас попотчевала петербургским обедом Нелли Сукнёва, четверть века живущая здесь, нелёгким трудом поддерживая своё существование. Грустно было смотреть на приехавших из бывшего СССР прекрасных, часто немолодых женщин, ищущих хоть какую-нибудь работу на местной бирже трудоустройства.

Немноголюдна пахнущая весной прохладная Венеция. Помню, прошлой осенью был шторм и я с трудом по мосткам прошёл в собор Святого Марка в окружении тысяч американцев и японцев. Сейчас же девушка из Белорус­сии, торгующая сувенирами на главной венецианской площади, сказала, что жители “титульной” державы боятся приезжать в Италию, ибо их пугают возможные протестные акты со стороны мусульман, да и не только их. Хозяин отеля “Каравелла”, что расположен среди чудных пиний на Лидо, красавец Серджио, гостеприимный и прекрасно знающий исторические достопримечательности в округе Венето, сам заговорил с нами об иракских событиях. “Как им не стыдно, этим американцам, побоялись бы Бога! Посмотрите, как у нас здесь красиво. Разве можно нарушать покой людей из-за паршивых амбиций? Господь их покарает. Я бывал в Москве, мне понравились русские, которых я встретил. Только почему ваши руководители не протестуют сейчас против американцев? Мы ведь на вас надеемся!”. Услышав эти слова от Серджио, я вспомнил, как один из моих итальянских университетских друзей потирал в восторге руки три года назад, когда американские Геростраты сбрасывали на беззащитную Сербию бомбы с надписью: “Поздравляем с Пасхой!”. Я предупреждал не в меру веселивше­гося представителя западной культуры, что боком выйдут европейцам американские проделки. Жалуется приятель теперь на засилье “грязных” албанцев в Милане, недоумевает, глядя телерепортажи из горящего Ирака.

Посвятив два дня восторженному знакомству с мозаиками Равенны, которые я досконально изучил по книгам и превосходным альбомам, удивив­шись, что так прекрасно могут сохраниться ковры смальты, положенной искусными мозаичистами в V—XI веках, поехали мы по запруженным грузовиками итальянским автострадам в святая святых мирового искусства — божественную Флоренцию. По пути осмотрели Парму — город, где словно законсервирована итальянская эпоха расцвета страны и борьбы за человеческую свободу и независимость. На прекрасно сохранившихся пармских улицах и площадях всё время вспоминался чудесный фильм нашей молодости, снятый по стендалевскому роману, и казалось, что вот-вот встретится нам сумевший убежать из заточения кумир юных лет, изысканный и романтичный Жерар Филип.

Во Флоренции я, как обычно, остановился у сына моего университет­ского друга Микелле Маззарелли. Миша наполовину русский, мать его живёт в Москве, а сам он пару лет стажировался в России. Молодой человек работает в одном из крупнейших банков, занимающем флорентийское палаццо XV века. Здесь же и квартиры иногородних банковских служащих. Двери палаццо выходят к паперти главного собора Флоренции. Каждое утро, хочешь не хочешь, а ты становишься восторженным созерцателем одного из ярчайших проявлений человеческого гения, а наши итальянские друзья с чувством нескрываемой гордости показывают место, где любил сиживать на камне Данте и наблюдать за строительством собора. Здесь он написал, поражённый красотой флорентийского Баптистерия (крестильни): “О милый Сан Джованни!”, преклонившись перед гением архитекторов и художников, его сотворивших. А вот столетия спустя московский поэт-образованец Вознесенский, вроде и в особом пьянстве не замеченный, ради дешёвого и красного словца изрёк и на бумаге записал: “О Баптистерий, прообраз моего вытрезвителя!”. Хорошо, что с другими местами общественного пользования не сравнил флорентийскую жемчужину доморощенный поэт, этакий “пельмень ни с чем”.

Миша Маззарелли работает в банке с раннего утра до позднего вечера, и работает как истый профессионал. После трудового дня остаётся пара часов, чтобы поужинать в старой траттории “Ле моссачче” на улице Проконсула, что рядом с его домом. Мне несколько раз довелось разделить с ним трапезу и познакомиться с замечательными итальянскими парнями, работающими в траттории не за страх, а на совесть. Готовят они так, как бы делали ужин для себя, на домашней кухне. Молодые, умеющие пошутить и понимающие юмор собеседника, они не обслуживают вас, а как бы принимают участие в застолье, никогда не переходя той грани, за которой начинается панибрат­ство. Их немного для такой популярной траттории, куда всегда стоит очередь, а одна японка даже показала мне путеводитель по Флоренции, куда включена “Ле моссачче”. Официанты Фабио Франди, Симоне Минкиони и Маттео Чанхи; повар Мустафа и хозяин заведения Стефано Фантони, красавец, всегда приветливо улыбающийся. Он руководит тратторией вместе с двоюродным братом Джованни Мануччи. В начале прошлого века здесь продавали вино в разлив. Итальянцы, как и русские, не любят пить без закуски, и хозяин погребка, Оттавио Турки, переделал распивочную в тратторию. В 1964 году Марчелло Фантони, отец Стефано, работавший здесь официантом, купил “Ле моссачче” и до сих пор заходит сюда каждый день проследить за ходом дел и дать совет молодёжи. За лёгкостью и свободой общения парней с посетителями стоит огромный труд, начинающийся сразу после открытия и кончающийся с уходом последнего клиента. Парни из “Ле моссачче” не скрывали хорошего расположения ко мне, ибо любят Россию и русских. “Не хочется смотреть телевизор, когда показывают бойню в Ираке. Наш премьер-министр Чампи официально заявил, что ни один итальянский юноша не примет участия в разбойничьем действе”. Я пообещал ребятам отобрать десяток работ своих друзей-художников и передать в дар для украшения стен траттории. Когда мы вышли на ночные улицы Флоренции, Миша Маззарелли повёл нас в свой банк, договорился с секьюрити и показал собрание картин, принадлежащее их конторе. Я только развёл руками и ещё раз убедился, что гостеприимство и щедрость итальянцев безграничны.

“Все дороги ведут в Рим”, и наше десятидневное автопутешествие по Италии закончилось в вечном городе. Осмотреть все его достоприме­чательности можно, лишь прожив здесь не один год. На сей раз мы ограни­чи­лись собором Святого Петра, Сан Джованни Латерана, Форумом, Колизеем, а на праздник Благовещения молились в церкви Санта Мария Маджиорре, где хранится одна из древнейших икон Богоматери VI века, а купол украшен мозаиками, прославляющими Деву Марию. Как приятно было сидеть на залитой тёплым весенним солнцем лестнице знаменитой площади Испании, разглядывая молодых итальянских красавиц, слушая болтливых досужих туристов и вспоминая, что здесь некогда собирались Гоголь, Иванов, Брюллов, Кипренский и другие члены русской колонии, прославившие своим творчеством наше искусство на весь мир. Спустившись по Виа Кондотто в “Кафе Греко”, мы были встречены официантом Пьетро Потенца, работающим добрых полвека; вспомнили известных русских, бывавших здесь; восхитились умением итальянцев хранить память о прошлом и внимательно рассмотрели ценные историко-художественные реликвии на стенах кафе, среди которых была и иллюстрация известного московского художника Сергея Алимова к “Мёртвым душам”. Пьетро поинтересовался, как живут наши художники, бывавшие в “Кафе Греко”. Я рассказал о своих приятелях Дмитрии Жилинском и Петре Оссовском и пообещал прислать в Рим репродукцию с картины, изображающей их с друзьями за столиком прославленного кафе.

Весна в Италии, как и во всей Европе, затопила улицы городов и деревень ярким многоцветьем распускающихся деревьев. На улице стоит холодная погода, северный ветер пронизывает даже нас, привыкших к морозам. Становится тревожно за нежную листву и первые цветы. Даст Бог, они выстоят и не замёрзнут. Хорошо бы и сама Европа пережила эту тревожную весну и перестала подчиняться недоброй воле заокеанских партнёров, сохранила свою неповторимую красоту, многовековые традиции и всё ценное, чем живо человечество.

Афины — Париж — Рим

2003, май

 

ЗОЛОТАЯ ОСЕНЬ ТОСКАНЫ

 

Первое знакомство моё с Италией состоялось почти полвека назад. Нет, не доставил меня серебристый лайнер “Аэрофлота” в Рим, и не отправился я путешествовать по богатейшей сокровищнице редких памятников истории и культуры. Просто, поступив в 1956 году на кафедру искусствознания истори­ческого факультета МГУ, оказался я в одной лекторской аудитории с моими сверстниками — ребятами из Италии. В тот год по специальным каналам, нарушив дипломатические и таможенные формальности, самолётами через Прагу, переправили в Москву шестьдесят детей итальянских коммунистов для обучения в нашем университете. Один из моих ближайших нынешних друзей, а скорее, родной мне человек, рассказывал, как в самолёте оказался он вместе с видными политическими деятелями разных стран, спешившими на партийный хрущёвский форум. Сидевший напротив Пьерушки — так ласково кличем мы уроженца тосканского города Ареццо Пьеро Кази — предложил молодому попутчику стакан спиртного. Желая казаться взрослым, Пьерушка, прежде чем принять чарку, спросил, как дядю величают. “Листер”, — лако­нично бросил суровый собеседник. То были годы повального увлечения Хемингуэем, и Пьерушка почтительно привстал с кресла, увидев перед собой одного из героев любимого романа “По ком звонит колокол”.

С Пьерушкой и его итальянскими товарищами мы сошлись легко и непринуждённо, хотя никто нас не обучал специально интернациональным постулатам. Иностранные коллеги жили сначала в общежитии на Стромынке, кстати, Солженицын прекрасно описал тамошнюю атмосферу в своём “Круге первом”, потом перебрались в комфортабельные комнаты высотки на Ленинских горах. Я тогда играл в студенческой баскетбольной команде и жил, чтобы быть поближе к тренировочным залам, в студенческом профилак­тории. Танцевальные вечера в различных зонах лениногорской общаги славились на всю Москву. Лучшие девушки столицы приезжали на тогдашнюю “дискотеку”, и многие будущие семьи закладывались именно на тех танцульках. Пьерушка мой днём истово осваивал основы марксизма-ленинизма вместе со своей подругой по курсу Майей Михайловной Сусловой (знал бы её папа — главный иезуит Политбюро КПСС, как резко поменяет свои идеологические принципы спустя совсем немного лет итальянский друг Майечки!), а вечерами по полной программе участвовал в юношеских забавах наших. У него был настоящий роман с красавицей Ларисой Мацкевич, дочкой партийного бонзы, отвечавшего за сельское хозяйство в хрущёвской коман­де. Через Пьерушку познакомился я с ещё одним тосканским прекрасным парнем с филологического — Энцо Брокколини (по сей день дружу с ним, с его астраханской женой Аллой, чудной дочкой Катей и люблю бывать в их миланском доме). Курсом старше учился тонкий, нервный, подвижный, словно ртуть, Эццио Феррера. Он приятельствовал с моим коллегой — рестав­ра­тором икон Колей Кишиловым, был вхож в круг Андрея Синявского и других “вольнодумцев” тех лет. Эццио знал все суперсовременные направления и течения в политике, литературе и искусстве. После университета историк несколько лет был официальным переводчиком на встречах руководителей СССР и Италии. Пунктуальный и строгий премьер-министр А. Н. Косыгин почему-то снисходительно относился к постоянным опозданиям вечно занятого Эццио на важные переговоры. Эццио рано погиб в автомобильной катастрофе, а Пьерушка рассказывал мне, каково было их удивление, когда на похороны Ферреры явилась внушительная троцкистская команда со всеми регалиями, ибо Эццио многие годы был одним из главарей этого блока.

Общался я тогда и с Дино Бернардино — будущим главным редактором “Риннашиты” — рупора компартии Италии; нравился мне спокойный и рассуди­тельный Джанни Черветти, ставший впоследствии первым замести­телем секретаря итальянских коммунистов.

По окончании МГУ большинство апеннинских моих однокашников, получив дипломы историков, филологов, философов и биологов, ушли работать в экономические сферы, осев в крупных торговых фирмах, тесно сотрудничавших с Советским Союзом. Подолгу жили ребята в Москве, и дружба наша благополучно продолжалась. Меня почти четверть века за пределы родного Отечества не пускали в связи с настойчивыми просьбами-доносами “товарищей по творческому цеху”. А вот дружить с итальянцами и другими иноземцами, сам не знаю, почему, не мешали.

Любовь моя к итальянской культуре стала особенно ощутимой, когда встретил я и полюбил девушку из Болгарии Велину Братанову. Она тоже приехала в Москву учиться искусствоведению. Отец Велины — крупный государственный деятель — до 1944 года был одним из руководителей партии тесняков — болгарских социал-демократов. Георгий Димитров высоко ценил Димитра Братанова и доверил ему дипломатический пост, направив послом в Италию. Там и прошли школьные годы моей будущей жены. Изучив прекрасно итальянский язык (кроме него она свободно владела французским, английским и, конечно же, русским), Велина всерьёз увлеклась искусством Италии и великолепно знала творчество лучших его мастеров. Наши романтические отношения зиждились на постоянном духовном взаимообога­щении и непрерывных беседах о прекрасном. Я часами рассказывал Велине о первых студенческих практиках в Суздале, Владимире, Киеве, о своих начальных шагах в освоении профессии реставратора икон и о блестящих специалистах — моих учителях, о любимом русском художнике Дионисии. Потом мы вместе подолгу будем сидеть у небольшого глубокого озерка, отражающего в своих водах дивные формы храма Покрова на Нерли; бродить белыми ночами по заливным лугам в окрестностях древнего Новгорода, восхищаться Спасом на Нередице и Николой на Липне; зачарованно стоять в прохладных интерьерах Новгородской Софии и Георгиевского собора Юрьева монастыря. Велина же с чисто женственной тонкой проникновенностью поведала мне о таинственном городе Сиенне, где работали великие Дуччо, Симоне Мартини и Паоло Учелло, о богатой шедеврами Флоренции, о неповто­римом царстве каналов — Венеции. Мы сравнивали итальянских мастеров с их псковскими и новгородскими средневековыми современни­ками. Вместе читали драгоценные страницы изданной перед революцией замечательной книги Павла Муратова “Образа Италии” (она и по сей день — мой настольный справочник и помощник). Талантливый русский писатель, историк искусства, а впоследствии ещё и серьёзный специалист по военной истории сумел донести до нас живое дыхание городов и сёл старой Италии, рассказать о её художниках и среде, их окружавшей, так свежо и многогранно, что, казалось, он работал и дружил с ними всеми.

На искусствоведческой кафедре мы с Велиной “окормлялись” у одного и того же руководителя наших дипломных работ — крупного учёного, специа­листа мирового класса Виктора Никитича Лазарева. Автор классических трудов по истории древнерусской живописи, он был тонким знатоком искус­ства итальянского Возрождения, а многотомные его сочинения переводились на самые разные языки и пользовались большой популярностью. Радостью для нас были вечера в гостеприимном доме Лазарева; в бывшей стасовской гостинице на Чистых прудах, где в коммуналке после лагерных бараков жил искусствовед Николай Павлович Сычёв, часами слушали мы рассказы о его аспирантских поездках по городам Италии вместе с академиком Н. П. Кон­даковым. Рядом с Новодевичьим монастырём в большой студии нашим итальянским “просветителем” часто становился Павел Корин, долго живший на Апеннинах, а на улице Грановского под уютным абажуром в старой университетской квартире его младший брат Александр, отец Велининой однокурсницы Оли, показывал свои этюды и копии, сделанные в Италии.

Сразу после окончания университета в нашу с Велиной жизнь постучались Андрей и Ирина Тарковские. Молодой, но уже получивший в Венеции “Золотого льва” режиссёр пригласил меня быть консультантом фильма об Андрее Рублёве. К нашему удовольствию, мой сосед по Щипку и Замоскво­речью, Тарковский тоже одержим был любовью к Италии. Часами бродили мы с ним по ночной (почему-то помнится больше зимняя) Москве и читали друг дружке строки Данте, Петрарки, вспоминали детали фресок Джотто, алтарей Беато Анжелико и Филиппо Липпи, грезили образами любимого титана Возрождения Пьеро делла Франчески. Особенно мы почитали его “Мадонну дель Парто”.

Прошло сорок лет с тех давних московских встреч, общений, поисков и созданий. И вот нынешней весной судьба привела меня в маленький тоскан­ский городок Монтерки, расположенный в горах на пути из Ареццо, сосредо­то­чившего в своих церквах работы Франчески, в Сансеполькро, там, где отчий дом гения Монтерки славен тем, что здесь хранится тот самый чудо­творный образ Мадонны дель Парто. Церковь, на стене которой Пьеро написал Богородицу-мать, сильно пострадала от землетрясения, и только франческовская Мадонна осталась нетронутой. Жители перенесли её в кладбищенскую церковь, неухоженную и практически заброшенную. Шустрые тосканские мальчишки, играя в футбол, норовили попасть мячом в божест­венный лик Мадонны. И тогда почитатели священного образа выставили фреску в специально оборудованном музейном помещении, где отвели ей уютный зал, позволяющий сосредоточенно молиться или восхищаться превосходно сохранившейся живописью мастера. В других комнатах музея с помощью современной кино- и компьютерной техники посетители могут послушать хорошо проиллюстрированные рассказы о творчестве Франчески и о культуре Тосканы. С балкона открывается чудесный вид на тосканские горы, а в соседних помещениях работает небольшой музейный ресторанчик, где вас угостят щедрыми дарами Тосканы — тонкими винами, вкусными сырами, местными грибами, колбасами, медом и салатами, сдобренными прекрасными сортами здешнего оливкового масла, по словам иконописца Зинона, лучшего в Италии.

Хозяин “Мадонны дель Парто” — уроженец Монтерки Анжело Перла. Я познакомился с ним и его другом, доктором искусствоведения Марко Мене­гуццо, когда мы вместе с Александром Пеньковым заехали к его друзьям в Монтерки. При первой же встрече почувствовал я доброту и расположенность тосканцев к себе, а когда они узнали, что мы работали и дружили с Тарков­ским, который в Италии и по сей день уважаем, взаимное доверие стало совсем основательным. Анжело сразу поведал, что мечтает о контактах с россий­скими музеями и популяризации у нас творчества Пьеро делла Франчески. “Хорошо бы открыть при одной из русских галерей филиал музея Монтерки, показывать копии с работ мастера, читать лекции о его жизни и творчестве. А заодно сделать маленький филиал нашего ресторанчика, где бы продавались дары Тосканы. Мы меньше всего думаем об экономической выгоде и готовы торговать по самым низким ценам. Главное — культурный и человеческий контакт”.

Посоветовавшись в Москве с коллегами, я решил передать предложение из Монтерки руководителям музеев в моём любимом Ярославле. И уже в октябре Перла и Менегуццо провели несколько дней в полюбившемся им волжском городе и договорились о конкретных планах сотрудничества. В мае замечательные директора здешнего Художественного музея и Музея-заповедника Надежда Петрова и Елена Анкудинова поедут в Монтерки заключать деловые соглашения.

А мы с Сашей Пеньковым в конце осени снова посетили своих тосканских друзей, убедились в их безграничном гостеприимстве и по-настоящему оценили красоту, неповторимость и сказочность этой итальянской провинции. Для начала Анжело свозил нас в расположенный на одной из горных вершин маленький городок Санта Мария Тиберина. В принадлежащем одной из ветвей королевского клана Бурбонов замке много времени провёл Караваджо, великий художник и не менее знаменитый авантюрист и возмутитель спокой­ствия. Я бы назвал эту поездку “подъём и спуск в сказку” — так захватывало дух от сконцентрированного на этих склонах тосканского великолепия. А на следующий день мы с Сашей, уже без итальянских проводников, поднялись под самые облака, где расположен “Сантуриано Франческано делла Верна” — один из монастырей итальянского подвижника Святого Франциска Ассиз­ского. Обитель Франциска, которого я мысленно сравниваю со столпом русского монашества Преподобным Сергием Радонежским, встретила нас вековым молчанием, холодным пронизывающим ветром (а внизу +25) и величием монастырских построек. Один лишь охранник, которого мы попросили сфотографироваться с нами, свидетельствовал об обитаемости монастыря. Двери церкви стояли открытыми, свечи горели, и можно было посмотреть внутреннее убранство, созданное итальянскими художниками на протяжении столетий. Когда мы спустились в Монтерки и рассказали своим друзьям о безлюдности францисканской обители, то в ответ услышали: “Если бы постучались вы во врата монастырских покоев, то, безусловно, получили бы и кров, и пищу, а при желании могли провести там сколько угодно времени”.

В родном городе Пьеро делла Франчески Сансеполькро, что в двадцати километрах от Монтерки, я бывал не раз. Но такой блестящий гид, каким оказался Перла, за день показал нам именно те его достопримечательности, которые помогли многое понять в творчестве великого тосканца. Если раньше пейзажи и декорации на его фресках и иконах казались плодом фантазии мастера, то теперь увидел я деревья и дома, с которых эти декорации срисованы. Древние здешние храмы посещал Пьеро будучи совсем юным, рассматривал их внешнее и внутреннее убранство, впитывал богатство тради­ций итальянского искусства.

Города Тосканы расположены очень близко один от другого — час или два езды от Монтерки, и ты оказываешься в Ареццо, Кортоне, Сиенне, Фло­рен­ции, попадаешь в Ассизи или Перуджу, что уже в провинции Умбрия. Поэтому мы каждое утро выезжали из своего отеля системы “Агротуризм” (блестящая придумка итальянцев, когда гостиничные домики и рестораны стоят рядом с полями, садами и огородами, дающими пищу путникам), проводили целый день в одном из прославленных архитектурой и музеями центров, а ужинали уже в Монтерки.

Две из этих поездок мне особенно запомнились. Сиенну я люблю почти полвека. Сначала грезил ею, читая книгу Муратова и слушая лекции Лазарева, а потом каждый год, оказываясь на её тесных улочках и величественных площадях, чувствовал себя бесконечно счастливым человеком. В этот приезд мы смотрели только фундаментальную ретроспективную выставку одного из гигантов раннего итальянского Возрождения — Дуччо. За подготовкой грандиозной экспозиции я наблюдал ещё весной, когда в Музее дель Опера собирались её будущие сложные конструкции. Несколько часов, проведённых в залах Сиеннского музея, позволили погрузиться в божественный мир тосканского искусства XIII—XV веков, ибо на выставке представлены работы не только самого Дуччо, но и его учителей, помощников и последователей Пьетро и Амброджио Лоренцетти, Симоне Мартини и анонимных мастеров. Творения лишь одного гения и его окружения поражают нас, а сколько их в остальной Италии — этом неисчерпаемом кладезе прекрасного! На выставке Дуччо память отослала меня к молодым годам, когда моя жена Велина, работая в институте реставрации, где я и по сей день тружусь, переводила с итальян­ского на русский фундаментальное исследование крупного рестав­ратора и учёного Чезаре Бранди о восстановлении и раскрытии огромного алтарного образа Дуччо “Богоматерь Маэста”. Сейчас, преклоняя колена перед гением Дуччо, я ловлю себя на мысли, как много общего между средневековыми мастерами Италии и древнерусскими живописцами. И когда ещё один университетский однокашник Микеле Маззарелли, серьёзный антиквар и знаток искусства, рассматривая недавно вместе со мною “Маэсту”, деликатно заметил, сколь совершенно творение его земляка и, конечно же, превосходит работы наших старых иконописцев, я с абсолютной уверенностью ответил: “Дорогой Микеле, обязательно тебе надо тщательно присмотреться к иконам Пскова, Суздаля, Новгорода, фрескам Дионисия или работам московских мастеров XV века. Тогда и поговорим”.

Во Флоренцию мы с Сашей Пеньковым ездим, чтобы посмотреть заранее намеченные достопримечательности, ибо, как сказал один итальянский приятель, десяти лет постоянного проживания в этой сокровищнице не хватит, чтобы ознакомиться с её богатствами. На сей раз мы отобрали залы в Уффици, где выставлены работы Боттичелли, Паоло Учелло, Тициана и Рафаэля. Но уже подходя к галерее, заметили мы что-то неладное, так много карабинеров и машин сгрудилось вокруг её здания. Оказалось, Уффици посещает супруга нашего президента, г-жа Путина. Не помогли на сей раз ни Сашино “маэстро дель арте”, ни мой билет члена Международной ассоциации искусствоведов. Разозлённые, отправились мы залить досаду в старой флорентийской траттории “Моссаче”.

…Анжело Перла — простой тосканский крестьянин. Университетов не кончал; думаю, что и школу тоже. Но он обладает народным умом, деловой хваткой, добрым отношением к людям и итальянской жизнерадостностью. Сначала мне показалась непонятной его дружба с тонким столичным профессором Марко Менегуццо, но, когда я узнал, что в своё время тосканец помог миланскому учёному выкарабкаться из тяжёлой депрессии, привил ему любовь к Монтерки, обустроил ему здесь дом, то уразумел, почему Перлу (по-русски — жемчужину) так любят окружающие. Наблюдая за ним на улицах, в музее, в тратториях и на почте, ловил себя на мысли, что вот таким же центром притяжения был в Пушкиногорье Семён Степанович Гейченко. Последний хранил для современников память о “солнце русской поэзии”, Перла пестует чудотворную, исцеляющую “Мадонну дель Парто”. К ней, а значит, и к нему едут высшие и государственные мужи, прославленные писатели, художники, кинематографисты и спортсмены (Шумахер нередко просит покровительства у Мадонны).

Совсем недалеко от Монтерки, рядом с городком Ангиари, живёт ещё один тосканский “чудотворец”, старший друг Анжело Приметто Барелли — хозяин Кастелло ди Сорчи — древнего тосканского замка. Местечко Сорчи известно с IX века, и тогда же здесь появились первые крепостные сооруже­ния. Кстати, своим названием Сорчи обязано веникам (сорку), которые здесь изготовляют. В XV веке при Ангиари произошло крупное сражение между флорентийцами и аретинцами, увековеченное в произведении Леонардо да Винчи. В битве принимал участие хозяин Кастелло ди Сорчи генерал Балдаччио. В 1441 году он был коварно убит в одном из флорентийских палаццо вместе с женой. Генерала обезглавили, и по сей день в Сорчи существует предание, что в сентябре, в день смерти, является он в замок, требуя вернуть ему голову.

В 1970 году Приметто и Габриелла Барелли приобрели за весьма скромные деньги замок и прилегающие к нему земли. В древних помещениях, многие из которых генерал Балдаччио использовал для пыток непокорных вассалов и которые по сей день сохранили дыбы, колодки, железные орудия палачей, новые хозяева хранят теперь редкие вина, местные сыры, колбасы и окорока. Приметто удивительно добрый человек и старается подарить посетителям, а здесь бывают все прихожане обители “Мадонна дель Парто”, свои чудные вина, на этикетках которых изображена “Фантазма” — символ осеннего привидения генерала Балдаччио, а также шаржированные портреты Берлускони, Шумахера и других друзей хозяина. Мы с трудом довезли до Москвы дары Приметто, а посещение в Сорчи его ресторана “без меню”, где, как в деревенском доме, угощают по пословице “что есть в печи, всё на стол мечи”, останется в памяти, словно некое неповторимое тосканское чудо.

В свободное от путешествий и дружеских застолий время читал я в Тоскане книги, взятые из Москвы. Новое издание труда давнего друга, известного археолога Валентина Янина “Я послал тебе берёсту” и последний том полного собрания сочинений учителя моего, Л. Н. Гумилёва, включающий воспоми­нания о нём, пришлись здесь совсем кстати, ибо были созвучны мыслям и умозаключениям, рождавшимся в Тоскане. Книгу Янина я очень люблю, а тут ещё прочитал в этом издании появившиеся строки, где учёный с мировым именем выражает от всей души идущий протест против незаконного разба­заривания трофейных ценностей распустившейся до неприличия компанией шоу-министра Швыдкого. Всю жизнь работающий в Великом Новгороде специалист напоминает государственному чиновнику, живущему по им же провозглашённому принципу “Русский фашизм страшнее немецкого”, о том, что “хорошие фашисты” сотворили с древней Новгородской землёй и сколько памятников её истории и культуры уничтожили. А в мемуарном томе гумилёвских сочинений восхитил меня труд его соратника и единомышлен­ника, президента Русского географического общества С. Б. Лаврова, составившего жизнеописание Льва Николаевича, необычайно полное, аргументированное, а главное, умело спроецированное на сегодняшний день и разоблачающее гнилую суть псевдодемократии, подаренной русскому народу горбачёвыми, ельциными, собчаками и их подельниками.

 

В Венеции мне доводилось бывать часто, но, как правило, только от утра и до вечера. Лишь однажды провёл я подряд несколько дней на её берегах, но то были рабочие дни, связанные с открытием художественной выставки “Русский символизм”, наполненные вернисажной суетой и массой “героев демократии российской”, смотрящих на меня как на заскорузлого патриота, случайно попавшего на Запад. Кстати, и их духовные отцы типа “отца перестройки”, “Иуды из Ярославля” г-на Яковлева так же думали в годы тоталитаризма и просто меня на Запад не пущали. А сейчас, вернувшись в Милан из полюбившейся мне Тосканы, постучался я к университетскому другу Альберто Сандретти. Трудоголик Альберто многие десятилетия сотруд­ничал с советскими, а потом российскими промышленниками и чувствовал себя в любом уголке нашем не хуже, чем в Италии. Любящий и хорошо знающий изобразительное искусство, он собрал прекрасную коллекцию русской живописи и графики XX века и сейчас, передав её в дар музею небольшого городка Ровиретти, что неподалёку от Вероны, готовится к открытию постоянной экспозиции. В своё время Альберто помог мне издать большой альбом ранних работ первоклассного художника Анатолия Зверева, поучаствовал в выпуске альбома “Псково-Печёрский монастырь в фотогра­фиях Михаила Семёнова”, печатавшегося в “ИМКА-ПРЕСС”. Недавно он попал в тяжёлую автокатастрофу, много времени провёл в клинике, но, слава Богу, продолжает сегодня жить и работать. Принимая участие как председатель Клуба коллекционеров СССР в венецианской выставке “Русский символизм”, я уже останавливался в его замечательном доме на одном из венецианских каналов. Воспользовавшись добрым отношением Альберто, провёл я несколько сказочных дней в осенней Венеции, свободной от туристов, солнечной, продуваемой холодным ветром и необычайно красивой. Какое это счастье — вставать рано утром, неспешно заходить в многочисленные церкви, полные холстов Веронезе, Тинторетто, Тициана и Тьеполо, попивая ароматный кофе, бродить по почти пустой Венеции и наслаждаться каждым её уголком. А уж посещение музея Венецианской академии искусств, где я ни разу не был, так как он работает лишь до обеда, подарило мне щедрые часы любования великими венецианцами — Карпаччио, Беллини, Тицианом, Веронезе и Тинторетто. А если прибавить к этому небольшую по объёму, но столь значительную по содержанию выставку ещё одного венецианского гения — Джорджоне, открытую в залах академии, то пусть мне завидует белой завистью всякий, кому ещё предстоит получить такой роскошный подарок.

Большинство моих итальянских друзей живёт в Милане, ставшем штаб-квартирой итальянских моих “набегов”. И, как в любом штабе, оговариваются здесь не одни маршруты путешествий. Соскучившись после долгих разлук, обсуждаем мы с приятелями события “в стране и за рубежом”. В этот приезд друзья засыпали меня вопросами, зачем Солженицын ответил на грязную травлю мировой сионистской закулисы; зачем, так долго и стойко держав­шись, бросил кость оголодавшим хулителям типа Войновича, Марка Дейча, борзописцам из компании Егора Яковлева и прочим мелкотравчатым. “Наши единомышленники российских псевдодемократов тоже кинулись в газетах подливать свои помои в наспех поставленную парашу. Вот только Витторио Страда (кстати, человек из моего университетского окружения. — С. Я.), хорошо знающий Александра Исаевича, дал отпор не в меру зарвавшимся и питающимся протухшими отходами с кухни, где шеф-поварами гусинские, березовские и их слуги”. Не берусь судить Солженицына, слишком он мудр и самодостаточен. Считаю лучшей отповедью мелкотравчатым острую и взвешенную рецензию прекрасного критика Игоря Золотусского, уничтожив­шую провокационную книжонку Войновича.

Визит Путина, случившийся в мой осенний приезд в Италию, запомнился не одной досадой от невозможности попасть в Уффици. Порадовала поддержка итальянским премьером Берлускони позиций президента России по чеченскому вопросу. И как же набросились на западного супермагната его сотоварищи по Евросоюзу и их американские кукловоды! А я, радуясь здравому подходу руководителя Италии к нашим проблемам, опять же сошлюсь на резкое выступление Игоря Золотусского в Ясной Поляне прошлой осенью перед западными коллегами. “Скажите, господа, вашим полити­ческим лидерам и особенно лорду Джадду: не надо им совать нос в чеченские проблемы. Мы же не помогаем вам распутывать клубки в Ольстере, на Фолклендах, не советуем туркам, что делать с курдами, испанцам — с басками. Мы сами разберёмся. Тем более что у нас есть такие советчики по кавказскому вопросу, как князь Воронцов, генерал Ермолов и Лев Толстой”.

Сильно изменились взгляды моих итальянских собеседников на многие международные проблемы. Ещё совсем недавно приветствовали они варварские бомбардировки Сербии американскими самолётами, а теперь в ужасе от албанцев, наводнивших города Италии. Выдуманными считали наши опасения о геноциде русского народа и о переходе экономических, полити­че­ских и пропагандистских приоритетов в руки представителей отнюдь не титульной в России нации. А теперь сами спрашивают, куда подевались русские с руко­во­дящих постов, с экранов телевизоров, со страниц газет и из других средств культурной и политической информации. Приходится в ответ широко раскры­вать глаза, запинаться и отвечать расхожими каламбурами типа: “Знал бы прикуп, жил бы в Сочи”.

*   *   *

Переехав из Милана в Париж, уже на стоянке такси у Лионского вокзала увидел я многотысячные демонстрации с весьма странными для Франции плакатами: “Свободу компартии Греции!”, “Свободу компартии Испании!”. Движение по улицам застопорилось, в воздухе барражировали полицейские вертолёты, а на крыше университетского здания Сорбонны, из окна мансард­ного номера гостиницы, каждый день видел я хорошо вооружённых блюсти­телей порядка. Прохладной показалась мне европейская погода после золотой тосканской осени.

Грустные воспоминания вынес я в этот парижский приезд от русской эмиграции. Представители первой её волны, среди которых было так много интересных и чистых людей, стареют и постоянно уходят из жизни. На воск­ресной литургии в русской церкви на Рю Дарю, где, как всегда, прекрас­но служат замечательные храмовые песнопения, я не встретил почти никого из знакомых.

Большое удовлетворение, как всегда, получил я от свидания с Татьяной Максимовой, вдовой незабвенного Владимира Емельяновича. Поразительно, как умеет она хранить заветы своего мужа, принципиального, до болезнен­ности честного и справедливого борца за истинный правопорядок в обществе. При этом подкупает её мягкость, взвешенность суждений и чисто русская женственность.

С одним приятелем моим из числа последних волночек эмиграции, докатившихся из России до Парижа, мы, как правило, находим общее пони­ма­ние многих сложных проблем сегодняшней жизни, политики и сходимся в оценке философских, исторических и культурных явлений. Но вот когда я рассказал ему, как Россия отметила 10-летие одной из самых чёрных страниц в своей истории — расстрел Белого дома и гибель сотен ни в чём не повинных людей, собеседник мой с горячей принципиальностью бросил: “Я по натуре державник. Они, дураки, разве не знали, что идут заведомо против необо­римой государственной мощи? Сами виноваты в собственной гибели”. Ну, прежде всего, судить умерших людей может только Бог. А вот сейчас, придя в себя от того приятельского напора, хочу задать я ему вопрос: “А те немногочисленные твои парижские друзья, вышедшие в 1968 году на Красную площадь в дни чешских событий, разве не знали о сверхмощи тогдашнего СССР?” Но вышли же. Да вот только прежние “палачи”, как они называли руководство страны, не расстреляли же никого, дав большинству спокойно уехать в чужеземство. Равно как и Буковскому, Синявскому, Щаранскому, Галичу — и несть им числа. Я далеко не сторонник тех руководителей, зная, что они втихую продолжали разрушение России, начатое ленинско-троцкистскими сатрапами, и до конца забивали лишь таких непокорных русских, как Марченко; сделали инвалидом генерала Григоренко; морили в лагерях Владимира Осипова, одержимого борьбой за русскую идею; почти до самой перестройки не выпускали на волю хорошего писателя Леонида Бородина. Зато нынешний демократический властитель Ельцин вместе с такими опричниками, как Чубайс, Коржаков, Бакатин, Козырев, Яковлев, Бурбулис (противно даже имена перечислять), не постеснялись на виду у всего мира, борясь со своим врагом из бывших друзей Руцким и ему подобными, уничтожать с помощью подонков-снайперов и кумулятивных снарядов беззащитных юношей, девушек и детей. Вот и вспомни, друг мой, слова любимого вашего барда Галича: “Вы бы вышли на площадь?” А лучшим ответом на возражения считаю трагическое стихотворение великой русской поэтессы Татьяны Глушковой, если и не уничтоженной физически “демокра­тическими” хозяевами, то забвению преданной с помощью изощрённого приёма — отказа в праве на свободу слова. Но не ждала она помощи от так называемых правозащитников, носящих собирательную фамилию “Ковалёв”, а продолжала творить и служить своему народу.

Час Беловежья

 

Когда не стало Родины моей,

В ворота ада я тогда стучала:

Возьми меня!.. И только бы восстала

Страна моя из немощи своей.

 

Когда не стало Родины моей,

Воспряла смерть во всем подлунном мире,

Рукой костлявой на железной лире

Бряцая песнь раздора и цепей.

 

Когда не стало Родины моей,

Тот, кто явился к нам из Назарета,

Осиротел не менее поэта

Последних сроков Родины моей.

 

Когда не стало Родины моей,

Я ничего об этом не слыхала:

Так, Богом береженая, хворала! —

Чтоб не было мне горше и больней…

 

Когда не стало Родины моей,

Я там была, где ни крупицы света:

Заслонена, отторгнута, отпета —

Иль сожжена до пепельных углей.

 

Когда не стало Родины моей,

Я шла тропою к неземной Отчизне.

Но даже там, как на горячей тризне,

Не пел волоколамский соловей.

 

Милан — Монтерки — Венеция — Париж —

 Москва — село Михайловское

2004, январь

 

 

БЛАГОДАРЕНИЕ
(хранителям святой горы Афон)

 

О посещении Русского Свято-Пантелеймонова монастыря на горе Афон в Греции невозможно написать обычными словами литературного текста. Только слова благодарности, а точнее, благодарения приходят на ум, когда вспоминаешь о случившемся в твоей жизни чуде.

Прежде всего мы (Валентин Распутин, Максим Шостакович, Анатолий Пантелеев и я, пытающийся донести до вас суть случившегося с нами) благодарны Спасителю и Пресвятой Богородице, открывшим нам врата входа на Святую гору Афон.

Ранняя весна отмечена здесь изменчивой погодой. Эгейское море стано­вится временами бурным, и можно по нескольку дней ждать тишины. Люди, приплывающие на собственных мощных судах, могущие себе позволить воспользоваться вертолётами, возвращались иногда, так и не ступив на священную землю полуострова Айон Орос.

Благодарны мы советнику посольства России в Греции Леониду Петровичу Решетникову, тепло встретившему нас в Афинах и отправившему в Салоники. Надолго запомним мы гостеприимство молодого русского здешнего вице-консула Виктора Немцова, с которым посетили базилику Св. воина-мученика Дмитрия Солунского и церковь одного из столпов Православия Григория Паламы. По дороге из Салоник в порт Уранополи показал нам Виктор прекрас­ный памятник Аристотелю, установленный в родной деревне античного философа. Через несколько километров увидели мы часовню, построенную на том месте, где Апостол Павел проповедовал фессалони­кийцам.

Благодарны мы благочинному русского монастыря отцу Философу, встретившему нас у причала и не оставлявшему своими заботами во всё время паломничества. Деловой и постоянно занятой насельник находил время опекать нас и помогать ориентироваться в непривычном монастырском укладе. Здесь живут по византийскому времени (пять часов вперёд по сравне­нию с московским). Вечерние службы и утренние литургии приходятся на вечернее и ночное время суток. С трудом выстаивая на церковных молебнах дома, недолго продолжающихся, каким-то чудом выдерживали мы пяти- и шестичасовые службы, не ощущая особой тяжести и чрезмерного напря­жения.

Благодарны мы духовнику русского монастыря, отцу Макарию, приняв­шему наши исповеди и уделившему немало заботы и внимания. А ведь именно он способствовал возрождению Свято-Пантелеймоновой обители в последние десять лет. Мне посчастливилось попасть на Афон в 1992 году и своими глазами видеть разруху и запустение, на которые наше атеистическое руководство обрекло некогда мощную цитадель Русского Православия. Царский двор жертвовал огромные средства монастырю, военные корабли постоянно охраняли мир и покой монашествующей братии, не только молив­шейся, но и ведущей богатое хозяйство, поставляя в Россию обильные плоды своего ремесла — от кожевенных изделий и вин до огромного количества церковных изданий.

Благодарны мы монастырской братии, окружившей нас теплом и незаметным на первый взгляд желанием соучаствовать в монастырском богослужении. Валентин Распутин справедливо заметил, что молитва каждого монаха здешнего распространяется на весь мир. Мне особенно радостно было снова встретить на Афоне насельников Псково-Печёрского монастыря, с которыми общался я в бытность там игумена архимандрита Алипия. Добро­душный здоровяк иеромонах Мартиниан, поражавший меня своей недюжин­ной силой в Печорах, также спокоен и нетороплив; иеродиакон Яков, запом­нив­шийся мне вихрастым пареньком, келейничающим у наместника Алипия, многие годы трудится в слесарной и токарной мастерской, не давая себе отдохнуть в свободное от богослужения время; отец Иона, перешагнувший 70-летний жизненный рубеж, вот уже шестнадцатый год живёт отшельником в Руссике (монастырский скит), охраняя его древние постройки; совсем старый отец Иннокентий, прошедший суровые дороги Великой Отечественной войны, любимец архимандрита Алипия, находит в себе силы принимать участие в основных богослужениях.

Благодарны мы отцу Никодиму, красавцу и добряку, русскому беженцу из назарбаевского Казахстана, на грузовом джипе поднявшему нас на 1000-мет­ровую отметку. Пушистый, тёплый снег засыпал распустившиеся ветки мин­даля, цветущие кусты жасмина и магнолий. Побывали мы в Андреевском скиту — огромном общежитии с прекрасным храмом, принадлежавшим некогда нашему монастырю, а теперь окормляемому греками. Долго молились мы в Ивероне у чудотворной иконы Божией Матери, список с которой недавно привозили в Россию. Состояние наше во время поклонения древнейшей православной святыне описать простыми словами трудно.

Благодарны мы монастырскому реставратору и иконописцу отцу Ефрему. Вот уже двенадцать лет хранит он от разрушения старые иконы, расписывает фресками реставрирующиеся храмы. Прочитал он в своё время в “Литера­турной газете” статью моего друга Владимира Малышева, тогдашнего коррес­пондента ТАСС, ныне издающего в Афинах газету “Российский вестник”, о том, что греки притесняют наш монастырь, и почувствовал необходимость помочь древней обители.

Благодарен я судьбе за то, что встретился на Афоне с другим монас­тырским художником (исполняющим ещё послушание главного пекаря) — отцом Варсонофием. С трудом узнал я в двухметровом богатыре — такие некогда были правофланговыми в дружинах Александра Невского и Дмитрия Донского — маленького Володьку, сына моего коллеги — реставратора икон Володи Рылло. Брат отца Варсонофия Ярослав — один из главных иконо­писцев России, руководивший росписью храма в Сарове к 100-летию канони­зации Святого Преподобного Серафима; сестра Мария также подвизается на почве иконописания. Заботливо опекал “дядю Савву” и его друзей отец Варсонофий.

Благодарны мы нашему “гиду” по монастырским древностям отцу Олимпию. Ещё четыре года назад возглавлял он один из отделов Московского института им. К. Э. Циолковского, а учебники выдающегося компьютерщика и по сей день пользуются популярностью в мире. Отец Олимпий рассказал нам о пожаре в сербском монастыре Хиландар, уничтожившем общежитийные кельи, но, к счастью, не тронувшем храм с древнейшими чудотворными иконами и уникальную библиотеку. Потом в Москве поймём мы, что пожар этот был своего рода знамением — предвестником зверств, творимых албанцами при попустительстве Америки и НАТО в многострадальном Косово.

Льющий крокодиловы слёзы на пепелищах разрушенных древних храмов и жилых домов лицедей и преступник Хавьер Солана, так любимый в своё время Ельциным, Черномырдиным и Ивановым, пытается уничтожить и Святую гору Афон. Оказывая материальное давление на греческое правительство, пытается Евросоюз открыть доступ женщинам и туристам на закрытый от мирских грехов полуостров. Монахи уйдут тогда из своих обителей, а вместе с ними покинет своё земное пристанище и покрови­тельница Афона Пресвятая Богородица.

Благодарны мы судьбе, что встречали навечерие Светлого Праздника Воскресения Христова — Пасху, осенённые Божией благодатью, полученной во время пребывания в Русском Свято-Пантелеймонове монастыре.

 

2004, апрель

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N6, 2005
    Copyright ©"Наш современник" 2005

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •