НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Сергей Сидоренко

НУЖНА  ЛИ  “УКРАпНЦАМ”  РОССИЯ?

(Главы из книги)

Вместо предисловия

 

То, что произошло с Украиной, можно сравнить с запоем. В шинке, куда забрел ненароком наивный малороссийский мужик, его опоили самогонкой, настоянной на дурном зелье.

Опившись зелья, мужик принялся буянить, крушить все вокруг, говорить гадости своим близким... В пьяном угаре он за короткое время умудрился разрушить то, что создавалось им долгие годы ценой непосильного труда.

В итоге — пропил значительную часть имущества, разругался с родствен­ни­ками, попал в долговую кабалу... Вдобавок, пока он валялся пьяный, его ограбили...

Однако запой и все его тяжкие последствия — это еще не смерть. После запоя и жестокого похмелья нужно, оглядев себя в зеркале, исправлять ошибки и пытаться наверстать упущенное.

1

 

“Самый вопрос о пользе и возможности употребления в школе этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испор­ченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами и в особенности поляками так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекают в сепара­тистских замыслах, враждебных России и губительных для Малороссии” (Из “отношения”, направленного министром внутренних дел Валуевым министру народного просвещения Головину.) (1).

 

Когда украинские пропагандисты в своих целях бесконечно тиражируют выдернутые из контекста слова “никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может”, то предусмотрительно “забывают” уточнить, что мнение, выраженное этими словами, принадлежит не самому министру, а “большинству малороссиян” — министр же это мнение только приводит, заявляя о своем с ним согласии. “Забывают” они упомянуть и о том, что министра внутренних дел вопрос о малороссийском языке интересует лишь, как сказано в том же документе, “вследствие обстоятельств чисто полити­ческих, не имеющих никакого отношения к интересам собственно литера­турным” (2) а именно по причине того, что в условиях польского восстания “большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков” (3).

Впрочем, зная повадки тех, кто в разные времена сеял на Украине семена сепаратизма, подобному способу цитирования особо удивляться не приходится. Ведь мы имеем дело с теми самыми господами, которые постоянно потчуют доверчивых своих земляков всякого рода баснями. Однако, что касается письма Валуева, то сегодня оно интересно в первую очередь не столько как исторический документ, отражающий связанные с Украиной политические перипетии полуторавековой почти давности, и даже не тем, что оно было использовано для беспрецедентной дезинформации, существенно повлиявшей на ход нашей истории... Сегодня наибольший интерес все-таки представляет неизбежно возникающий при чтении этого письма вопрос о том, куда с тех пор подевалось то “большинство малорос­сиян”, которые сознавали важность для себя общерусского языка и общерусского образования, так что даже “с негодованием” относились к попыткам ввести в Малороссии преподавание на местном наречии вместо языка русского? Неужели все эти люди были конъюнктурщиками и карьеристами и держались русской культуры исключительно из корыстных соображений? Неужели конъюнктурщиком был Гоголь, как те многие малороссы, которые внесли неоценимый вклад в сокровищницу русской культуры и кого теперь самостийническая пропаганда пытается задним числом “приватизировать” и зачислить в свои ряды?

Ведь еще незадолго до революции Малороссия считалась оплотом самодержавия. В 1909 году “Союз русского народа” под предводительством настоятеля Почаевской Лавры архимандрита Виталия собрал в Волынской губернии (теперешние Волынская, Ровенская, Житомирская, север Терно­польской и Хмельницкой областей) миллион (!) подписей в поддержку самодержавия (4).

По свидетельству В. В. Шульгина, император Николай II в 1907 году, принимая делегацию Второй Государственной думы, говорил: “...Русские национальные чувства на Западе России (то есть на территории нынешней Украины. — С. С.) — сильнее... Будем надеяться, что они передадутся и на Восток...” (5).

Подобную же надежду выражал впоследствии и П. А. Столыпин в своей телеграмме Киеву (киевскому клубу русских националистов): “Твердо верю, что зародившийся на Западе России свет русской национальной идеи не погаснет и скоро озарит всю Россию...” (6).

Преобладание среди малороссов русских патриотических настроений отмечалось многими. Известный исследователь “украинства” А. Царинный (Стороженко) писал: “...Малороссияне, начиная с Феофана Прокоповича, которому принадлежала сама мысль о русской империи, непрестанно созидали и укрепляли империю, в то время как московские князья Долгорукие или Голицыны не задумывались бы из-за личных честолюбий легкомысленно ее развалить” (7).

Патриотизм малороссов в отношении государства российского вполне объясним, если вспомнить, что до воссоединения с Русью Великой, в условиях польского владычества, малороссам приходилось долгое время бороться за сохранение православной веры и национальной культуры. Да и после, из-за окраинного положения Малороссии в Российской империи, малороссы, пребывавшие в тесном соприкосновении с инородцами и иноверцами, вынуждены были постоянно сталкиваться с необходимостью отстаивать свою веру и национальные святыни. В отличие от них, население великорусских губерний — откуда, по уверению гоголевского городничего, “хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь” — могло чувствовать себя в этом смысле вполне беспечно. Поэтому-то, по словам А. Царинного (Стороженко): “...еще в печальное десятилетие Государствен­ных дум, накануне крушения русского государства, западные части империи с русским населением, но входившие до разделов в состав Польши, высылали депутатов-националистов, тогда как великорусский центр и восток давали октябристов, кадетов и социалистов, которые соединенными усилиями погубили и похоронили русское государство” (8).

2

 

С юго-западным краем России, который некогда был колыбелью русской государственности, за короткий временной отрезок произошла небывалая в истории подмена.

Население этого края с самого зарождения в нем государственной жизни называло себя русским. В XIII веке, после татарского погрома, единая Русь оказалась разделенной на две части, получившие названия Малой и Великой Руси. При этом слово “малая” в названии “Малая Русь” нисколько не означает “меньшая по рангу” или “неполноценная”. Наименования “Малая Русь” и “Великая Русь” пустили в обиход византийские греки, которым для продолжения отношений по церковным и прочим делам с расколотой надвое Русью потребовалось отличать одну ее часть от другой (9). Согласно античной традиции, в которой давались эти названия, “малая” — значит “исконная”, “изначальная”, территория первоначального пребывания народа и зарож­дения его цивилизации, а “великая” — область дальнейшего распространения этого народа и расширения его владений. Малая Русь длительное время пребывала под иноземным владычеством, однако, несмотря на это, насе­ление ее твердо хранило свое русское имя и отстаивало православную веру. Вплоть до 1917 года население Малой Руси считало себя русским, принад­лежащим к одной из трех ветвей триединого русского народа.

Сегодня кажется невероятным, но даже предки нынешних антирусски настроенных галичан (Галиция с XIV века сначала была частью Польши, затем — Австрийской империи) до сравнительно недавнего времени сознавали себя русскими и в качестве таковых противостояли польскому засилью и влиянию в крае. Так было до тех пор, пока в дело не вмешались австрийские власти. Обеспокоенные тем, как бы из-за родственных уз, связывающих русских, проживающих в Австрии и в Российской империи, не вышло каких-либо неудобств для Вены, австрийские власти задались целью превратить своих русских подданных в новый, нерусский народ. Осуществлению задуманного немало способствовали распространившиеся по Европе, с середины XIX века, различного рода социалистические веяния. Их проникновение в Галицию привело к тому, что русское национальное сознание галичан постепенно перемешалось с классовым. Уже к концу XIX века русское население Галиции раскололось на так называемых “москвофилов”, продолжавших следовать русским национальным и духовным традициям, и “народовцев”, предпочи­тавших (с подачи польских историков) именоваться не русскими, а “украин­цами”. Идеология последних опиралась на простонародную культуру, социа­листическую доктрину и верноподданническую позицию по отношению к австрийскому трону, представляя собой довольно странную смесь. “Наро­довцы” пользовались активной поддержкой австрийских властей.

В пределах Российской империи начало перерождения русского населе­ния Малороссии в “украинцев” тоже неразрывно связано с распространением социалистических идей, с характерным для них противопоставлением низового, “народного”, всему тому, что относилось к высшим, “эксплуата­торским”, классам.

Кстати, и первые в Малороссии попытки писать на языке, отличном от литературного русского, приходятся на период, когда во второй половине XIX века на малороссийскую почву была перенесена общая для того времени демократическая мода просвещать народ посредством издания для него литературы на “народном” языке. “Прогрессивные” люди принялись писать “для народа”, подлаживаясь под образовательный уровень неграмотных крестьян, вместо того чтобы пытаться подтягивать их к высшей культуре. Все это делалось отнюдь не ради создания новых языков и воспринималось тогдашним обществом всего лишь как способ донести элементарные знания до неграмотного народа. Предполагалось также, что чтение крестьянами подобной литературы должно стать первым для них шагом к полноценному образованию. Даже Лев Толстой писал в свое время азбуку для своей яснополянской школы на особом, тульском, языке (10). Однако особый туль­ский литературный язык (как и вятский, рязанский, сибирский...) дальней­шего развития не получил — иначе сбылись бы мечтания австрийского “теоре­тика” Варфоломея Капитара, еще в 40-х годах XIX столетия трудившегося над планом, реализация которого должна была привести к тому, чтобы в России в каждой деревне писали на отдельном языке, непонятном ближай­шим соседям (11).

Что же касается Малороссии, то социалистические настроения местной интеллигенции, выражавшиеся, кроме прочего, в пренебрежительном отношении к высшим духовным и культурным ценностям с одновременным увлечением особенностями простонародного языка и быта (в которых представлены основные отличия малороссов от остальных русских), способствовали созданию благоприятной среды для появления особого литературного украинского языка и последующего перерождения русского населения Малороссии в новый нерусский народ. К тому же в случае с Малороссией дело не обошлось и без активнейшего содействия этому процессу со стороны внешних сил, заинтересованных в расколе России.

Национальность “украинец” по сути и возникла, когда к признаку этниче­скому был подмешан классовый признак и поставлен во главу угла, заслонив собою русскую духовную и культурную общность. “Украинец” — это малорос­сийский простолюдин, носитель “народной” культуры, не затронутый высшей национальной культурой (которая до определенного времени считалась принадлежностью высших, “образованных”, слоев общества), не желающий к ней приобщаться и настаивающий на своей культурной самодостаточности.

Следует все же заметить, что те, кто относил себя к названному “этносу”, составляли среди образованной части населения дореволюционной Малороссии ничтожное меньшинство и представляли собою довольно экзотическое явление. Да и сами будущие вожди украинского сепаратизма, до тех пор пока им в руки не свалилась власть над юго-западным краем России, ни о каких сепаратизмах не помышляли и стояли на самых умеренных позициях. Как вспоминал о том времени князь Волконский: “Слово “украинец” [...] произносилось так редко, что, когда в 1917 году его ввели в употребление, мы, русские (в том числе и малороссы), спрашивали друг друга, где в нем ставить ударение” (12).

3

 

В послереволюционные годы большевики и украинские самостийники достигли между собой своего рода компромисса ради реализации общей их цели: скорее покончить с ненавистными тем и другим старыми российскими порядками и со всем тем, что могло бы напомнить о прежней России. Сошлись они в итоге на том, что большевики, получив в свои руки государст­венную власть на Украине и возможность проводить экономическую политику, предоставили самостийникам проводить политику образовательную и культурную (тем более что экономические прожекты самостийников мало чем отличались от большевистских).

Подобный компромисс для них был вполне естественен, потому что, несмотря на время от времени возникавшие между большевиками и украин­скими самостийниками взаимные неудовольствия и несмотря на все проклятия нынешней украинской власти по адресу большевиков, у больше­виков и украинских самостийников гораздо больше было общего, чем различий.

Во-первых, социалистическая идеология, к которой в той или иной степени тяготели все украинские “пророки”, и основанные на этой идеологии сходные экономические воззрения.

Во-вторых, атеизм, который в конце концов и позволил разделить единый в прошлом народ по второстепенному признаку — признаку язы­кового отличия (насаждаемого к тому же искусственно), — разрушив то, что этот народ объединяло — православие. А ведь именно православная вера — общая вера малороссов и великороссов — препятствовала всем прежним попыткам врагов России вынудить население Малой Руси изменить свой национальный, культурный и духовный облик.

В-третьих, схожая политика в сфере культуры. Культурная политика самостийников характеризуется демократизацией в дурном смысле этого слова — иначе говоря, уравниловкой в культуре, достигаемой посредством понижения вершинных уровней. Выражается она в попытках уравнять создаваемую искусственно и находящуюся в первобытном своем состоянии украинскую культуру и великую, мирового значения, русскую культуру — уравнять посредством вытеснения и замалчивания последней, несмотря на то, что она создавалась совместно всеми частями русского народа и должна принадлежать малороссам в не меньшей степени, чем великороссам.

В-четвертых, установка на полный разрыв с дореволюционной Россией, ее историей, традициями, наследием; общее для коммунистов и украинских самостийников стремление разрушить “до основания” прежний порядок вещей и затем возводить на его месте “новый мир”, не считаясь при этом с “издержками”.

Один из виднейших деятелей украинства эпохи русских революций и гражданской войны, В. Винниченко, писал: “...Вся украинская государствен­ность вышла из революции, революцией поддерживалась и всецело от революции зависела в своем дальнейшем существовании и развитии. <...> Именно советская Россия была наилучшим обеспечением возможности существования украинской государственности...” (13).

Что же касается тех или иных “неудовольствий”, возникших впоследствии, в годы коммунистического правления, между коммунистами и украино­филами и выразившихся в сворачивании украинизации и даже в гонениях на украинство, — то вызваны они были не столько взаимным идеологическим неприятием, сколько причинами объективными. Тут и неизбежное противо­стояние между центральной, московской, и местной, украинской, властью; и борьба на местном, украинском, уровне за власть и за лидерство между правящей коммунистической элитой и выращенной при советской власти украинофильской элитой... Главной же причиной нарастающего отчуждения между бывшими попутчиками стала та разность задач, которые пришлось решать коммунистам и украинским самостийникам после того, как те и другие сыграли свою роль в разрушении исторической России.

Пришедшие к власти в России большевики так и не дождались начала “мировой революции”, на которую они, думая об осуществлении своих грандиозных всемирных планов, возлагали большие надежды. Оказавшись во враждебном внешнем окружении, они волей-неволей вынуждены были уповать на собственные силы. Им, приложившим немало старания к развалу Российской державы, на определенном этапе пришлось сделать ставку на укрепление государственности и — даже! — на патриотизм, понимаемый, конечно, по-своему. Естественно, что подобная “смена курса” перестала устраивать и те внешние силы, которые прежде большевиков поддерживали. Взявшись за созидательную работу, коммунисты вынуждены были свора­чивать все свои эксперименты с “украинизацией”, которая для созидания совершенно непригодна, так как по самой своей природе изначально предназ­на­чена для разрушения. Поэтому прямым наследником прежних, отличив­шихся в разрушении коммунистов и оппонентом коммунистов последующих стало украинское самостийничество, принявшее эстафету в деле развала России и — в такой своей роли — получившее активную поддержку извне.

По большому же счету самостийникам грех жаловаться на коммунисти­ческую власть. Просто на некоторых этапах своей истории коммунистическая власть оказывалась втиснутой в жесткие идеологические и поведенческие рамки, необходимые для ее выживания, — поэтому строгости ее пришлось испытать на себе не только самостийникам, но и самим коммунистам, тем, кого заносило в сторону от указанных рамок.

Значение семидесяти с лишним лет коммунистического правления для нынешнего триумфа самостийничества переоценить вообще невозможно. Ведь по сути то, чем до 1917 года занималась лишь кучка украинствующих энтузиастов, после 1917 года, при власти коммунистов, стало воплощаться в жизнь средствами государства, притом государства, не терпящего  возра­жений. Кроме того, коммунисты, отрекшись от дореволюционной России, расчистили место в душах и в головах ее граждан от подлинной ее истории. Они всё подготовили для того, чтобы это освободившееся место впоследствии могло быть заполнено исторической версией “от Грушевского”.

Забавно, что, несмотря на все это, неблагодарные самостийники умуд­ряются в наши дни выставлять себя в качестве основного оплота борьбы с коммунизмом и в качестве единственной ему альтернативы на Украине.

4

 

Желание во что бы то ни стало повысить свой статус было главным мотивом, побудившим нашу политическую и, с позволения сказать, интел­лектуальную “элиту” в бурные перестроечные годы извлечь на свет Божий из пыльного ящика истории идеологию “украинского самостийничества”, изготовленную, в основных своих чертах, чуть более ста лет назад в тогдашней австрийской Галиции. Речь идет об идеях, которые австрийское прави­тельство, начиная примерно со второй половины XIX века, принялось настой­чиво внушать своим русским подданным, предоставляя им возможность для развития лишь в качестве нерусского народа — народа, в культурном, политическом и во всех прочих смыслах принципиально отдельного от русских, населяющих Северо-Восточную Русь, и всячески культивирующего в себе эту отдельность.

Для подведения под эти правительственные пожелания надлежащего наукообразного обоснования и для оформления их в виде идеологии, способной “овладеть массами”, нашлась кучка деятелей, чаяния которых оказались сходными с чаяними австрийских властей.

Постепенно распространившаяся среди части русского населения Галиции идеология “украинства” позволила Австрии не только уменьшить для себя опасность москвофильских настроений русского населения (могущих перерасти в сепаратистские), но и самой претендовать на часть территории Российской империи, населенной такими же “украинцами”, как и те, которых причислили к таковым в Австрии.

Важнейшей составляющей “украинской идеи” служит специально сочиненный, отдельный от русского и намеренно на него непохожий украин­ский книжный язык.

Украинский книжный язык был создан на основе простонародной “мовы” — которая является разговорной смесью (“суржиком”) русского и польского языков, возникшей в результате длительного польского владычества над южной частью Руси. Изготовлен он был нехитрым способом: “мову” оснастили фонетическим (как слышится — так и пишется) правописанием, применение которого было вызвано потребностью добиться кардинального отличия текста на новом, “украинском”, языке от привычного русского текста. (Нетрудно убедиться, что если текст на любом языке — русском, английском, французском... — передать при помощи фонетического право­писания, то этот текст станет сам на себя непохож и будет казаться иностранным.) Вдобавок были введены несколько новых букв, упразднены некоторые старые и т. д. — все делалось для того, чтобы свести, по возмож­ности, к минимуму родственные черты между русским языком и новоиспе­ченным “украинским”. В наше время на очереди уже следующие нововве­дения, вплоть до применения латиницы, — однако, видимо, не всё сразу...

Главная роль в создании украинского книжного языка принадлежит небольшой группе львовских деятелей, объединившихся во второй половине XIX века в “Наукове товариство iм. Т. Г. Шевченка”. Основные же успехи в осуществлении этой затеи приходятся на время, когда упомянутое “товариство” возглавлял М. С. Грушевский, проживавший во Львове с 1896 по 1914 годы в качестве цесарско-королевского профессора Львовского университета.

Трудно сказать, что именно побудило этих русских людей создавать для русского народа новый нерусский книжный язык: направленные на это дело ассигнования австрийского правительства и щедрая финансовая помощь от единомышленников из Малороссии, или притеснение австрийскими властями русского языка и культуры в их традиционном виде, или вполне бескорыстное чувство враждебности к русской культуре, зависти к великим ее достижениям, желание сделаться “богами”, которые, по словам Винниченко, “бралыся з ничого творыты цилый новый свит” (14)... — а может, и то, и другое, и третье, — но за сравнительно короткий период поставленная задача была достигнута...

Созданный “Грушевским и Ко” украинский книжный язык затем был благополучно обкатан на “Записках” “Наукового товариства iм. Т. Г. Шевченка”. “По “Запискам”, — писал А. Царинный, — можно судить, как наспех составленный искусственный “украинский” язык из года в год выравнивался, выправлялся, совершенствовался, пока не принял законченной формы особого языка типа славянского эсперанто или волапюка...” (15).

После того как вышло около 50 томов “Записок”, Грушевский на одном из собраний общества (2 февраля 1900 года) заявил о том, что общество “сотворило украпнсько-руську науку в очах i понятиях ученого сьвiта” (16).

Современники справедливо замечали, что даже при наличии 50 томов научных работ рапортовать о создании науки “несколько преждевременно”. Тем более что “созданная наука” состояла в основном из сырого материала (то есть издания исторических актов, памятников старинной литературы, образцов народных говоров), или из переводов на “украпнсько-руський” язык сочинений русских историков, или из пересказов и изложений трудов, изданных на русском языке (17).

Параллельно с возникновением нового языка возникали как грибы после дождя многочисленные теории, призванные доказать глубочайшую его древность и всяческую первичность в сравнении с тем же русским. Хотя, для того чтобы сделать вывод об особенностях его происхождения, незачем тревожить древность. Ведь процесс его создания, и особенно массового внедрения, частично осуществлялся и на наших глазах, так что для уяснения его происхождения достаточно вспомнить наше еще недавнее прошлое. Кому, в самом деле, не памятны первые годы после провозглашения “нэзалэж­ности” — когда восторженные сторонники нового статуса Украины и просто досужие граждане несколько лет подряд вразнобой воспроизводили, изобретая на ходу и как Бог на душу положит, некую языковую смесь, главным достоинством которой считалось отличие от русского языка, упраж­няясь и совершенствуясь в этом деле до тех пор, пока все не “забалакалы” на более-менее единообразной “мови”. Да и сейчас украинское телевидение время от времени удивляет граждан каким-нибудь новым словом, доселе совершенно неведомым, даже для тех, кто всю жизнь разговаривал на украинском языке. Запускаемые в обиход слова, как правило, или вовсе отсутствуют в прежних украинских словарях, или заменяют собой прежние слова, присутствующие в этих словарях в неприемлемой с сегодняшней точки зрения форме, которая обличает их родство с языком русским.

Вообще, все теории о первоначальности на Руси (в южной ее части, терри­ториально соответствующей нынешнему государству Украина) “украпнськоп мовы” рассчитаны на неосведомленность тех, для кого они предназначены. Ведь, чтобы убедиться в том, какой язык был на Руси изна­чальным, достаточно ознакомиться с текстами летописей и других литера­турных памятников Древней Руси. (Кстати, в сегодняшнем украинском госу­дарстве вся литература Южной Руси, с древнерусских времен и до XVIII века включительно, изучается в учебных заведениях и вообще преподносится широкому кругу читателей — в переводах на современный украинский язык. Иначе — если бы были предъявлены подлинные тексты — было бы очень трудно объяснить тем же, к примеру, учащимся, почему изучаемая ими литература считается украинской, а не русской. Что же касается слова “русский”, относящегося к персонажам произведений и к самому названию края, — которое то и дело “предательски” попадается в произведениях этой “украинской” литературы, — то по поводу этого слова в примечаниях к текстам частенько можно прочитать: “руський — тобто1 украпнський”...).

Обстоятельства же позднейшего возникновения на территории нынешней Украины того, употребляемого в народе, русско-польского языкового гибрида, который впоследствии был положен в основу искусственно созданного литературного украинского языка, станут более понятны и наглядны, если вспомнить о такого же направления параллельных процессах, происходящих тогда же и в других сферах, к примеру в сфере религиозной. В отличие от языковой сферы, где превращение русских в полурусских-полуполяков — “украинцев” — происходило очень постепенно и неуловимо, то, что осуществлялось в религиозной сфере (попытки превращения право­славных в полуправославных-полукатоликов — униатов), зафиксировано в истории и отмечено определенными событийными вехами.

Неизвестно, как бы вообще сложилась судьба всей описываемой затеи, если бы не подоспевшая русская революция и последовавшее за ней установление советской власти, которая подхватила “полезное начинание” и на протяжении более семидесяти лет делала все, чтобы не позволить ему зачахнуть. Ведь именно при советской власти огромное число школьников, особенно в сельской местности, обязаны были получать образование на украинском языке. Именно советская власть упорно финансировала издание книг и периодической печати на украинском языке, которые никто не читал; обеспечивала безбедное существование украинских вузов, научных институтов и культурных “закладив”1; содержала на свой счет огромную армию деятелей украинской науки и культуры, выстроив, по сути, настоящую богадельню для украинских “мытцив”2 и “науковцив”3...

То обстоятельство, что к началу “перестройки” на Украине среди “куль­тур­ной и научной (в первую очередь — гуманитарной) интеллигенции в наличии оказалась только украинствующая, решило судьбу Украины. Именно эта интеллигенция в определяющие моменты нашей недавней истории популярно и авторитетно, с непременными ссылками на науку, разъяснила народу, как ему следует поступать...

5

 

Возложив на себя задачу переделать сознание русского народа, живущего на земле Древней Руси, наполнить это сознание новой духовной стихией, нерусской по своему происхождению и враждебной всему русскому, — вожди украинства прекрасно понимают, что одним изменением букв и придумы­ванием новых слов не обойтись, что для придания их деяниям большей солидности собственного их авторитета явно недостаточно. Будучи по природе самозванцами, они, желая скрыть свою сущность и одновременно поднять вес своему сообществу, пытаются представить себя наследниками древней традиции. Поэтому важнейшей составной частью украинской утопии является историческая концепция, призванная доказать и исторически обосновать правомерность отделения Украины от России.

Для украинствующих всех поколений всегда была характерна готовность к тому, чтобы приводить историю в соответствие с политическими потреб­ностями их движения. С историей они вообще церемониться не привыкли и потому не столько заботятся о правдоподобности своих писаний, сколько полагаются на невежество тех, на кого эти писания рассчитаны.

Исторические “изыскания” украинствующих сводятся, в основном, к банальному переименованию задним числом сначала русского народа, проживающего на территории нынешней Украины, в народ украинский и затем — всей истории этого народа, происходившей на данной территории, в украинскую историю. Всё это предпринимается для того, чтобы доказать изначальную разделенность истории теперешней России и теперешней Украины. Цели, которые преследует украинская историческая наука, легко достигаются также посредством замалчивания одних исторических эпизодов и их участников и всяческого выпячивания других.

Поставленная задача изобразить жизнь на Украине как нечто обособ­ленное от тех регионов, с которыми Малая Русь (Украина) была кровно свя­зана на протяжении большей части своей истории, установка на то, чтобы всячески отрицать эту кровную связь, вынудили украинских историков одной ложью подкреплять ложь другую — и в результате нагромоздить целые горы лжи.

Им пришлось вычеркивать из истории все те процессы, в которых терри­тория нынешней Украины и ее население выступали как часть более обширного целого и управлялись из центров, находившихся за пределами современной территории Украины. Заодно пришлось отказаться и от тех духовных и культурных ценностей, которые были созданы в ходе русской истории и по праву принадлежали народу Малой Руси, в том числе и от всего почти духовного и культурного наследия, созданного этим народом.

Из всей огромной русской истории признаны были своими только те происходившие в Малой Руси события (и действующие в них лица), которые шли вразрез с общим ходом русской истории или которые возможно представить в качестве таковых. В первую очередь это относится к деятельности кучки малороссийских “интеллектуалов”, видевших смысл своего существования в упорном выращивании на русской почве альтерна­тивной, нерусской культуры.

Однако если допустить, что названные персонажи и впрямь являются важнейшими деятелями малорусской истории, то становится непонятным, кто же все-таки создал всю ту огромную цивилизационную базу — города, железные дороги, порты, заводы, архитектурные памятники, учебные заведения и т. д., — которой в наше время беззастенчиво пользуются неблагодарные наследники? Неужели та малочисленная кучка колоритных личностей, все занятие которых состояло в ношении народной одежды, пении народных песен да сочинении второсортных литературных произведений на специально изобретенном для этого языке?

На это, конечно, не замедлят ответить, что строил, возводил, созидал и все прочее — не кто иной, как народ. “Украпнський, — добавят, — народ!” Однако чем все-таки была направляема народная воля? Что вдохновляло народ на созидание? Что побуждало его создавать те великие ценности, которыми мы гордимся и посейчас? И на протяжении всей своей истории упорно защищать эти ценности от посторонних посягательств? Неужели опять-таки та убогая идеология, которой нас морочат сегодня?..

О восприятии самим народом самостийнических идей — если говорить о стабильных, сравнительно, временах (именно тех временах, когда народ более всего занят был созиданием) — судить вообще непросто. Потому что в стабильные времена народ мог позволить себе роскошь совсем ничего не знать о существовании этих идей. Если вспомнить, к примеру, дореволю­ционную эпоху, то, к прискорбию всех нынешних профессиональных плакаль­щиков по поводу будто бы страшных гонений на “украинство” со стороны “царату”1, приходится отмечать, что деятельность тогдашних украинствующих не встречала в народе никакого сочувствия. И не в последнюю очередь потому, что прославляемое сегодня “украинское движение”, как и прокли­наемые сегодня якобы страшные на него “гонения”, на фоне тогдашней жизни были незаметны “невооруженным взглядом”. Более того, этот самый ненавистный самостийникам “царат” очень часто представал перед своими “оппонентами” именно в “украинском обличии”. Сошлемся хотя бы на свидетельство нашего земляка В. Г. Короленко, который, описывая в книге “История моего современника” свою революционную молодость (конец XIX века), отмечал: “Тогда была полоса, когда именно украинцы охотно вербовались в жандармскую службу” (18).

Говоря же о тех исторических эпизодах, когда самостийническая идея добивалась все-таки видимого успеха, нельзя не учитывать то обстоятельство, что она почти никогда не появлялась на политической арене в “чистом” своем виде. Все успехи самостийничества совпадают с периодами исторических катаклизмов в России и объясняются, как правило, тем, что самостийничеству удавалось удачно пристроиться к какому-нибудь востребованному народом идейному течению. Так, в годы русских революций и гражданской войны самостийники паразитировали на идее социалистической: народ восприни­мал их как местных, украинских, представителей той политической силы, которая во всероссийском масштабе провозглашала намерение решить социальный вопрос, и откликался прежде всего на их социалистические лозунги. В эпоху “перестройки” самостийники выдавали себя уже за противников социализма и за демократов — так что и посейчас на Украине политическое движение, сторонники которого всеми способами стараются не позволить половине населения страны разговаривать на том языке, на котором оно привыкло, считается почему-то демократическим... И это несмотря на то, что внуши­тельная часть украинствующих всегда открыто проповедовала фашистского типа идеи (да и все движение вдохновляется в наши дни деяниями тех своих представителей, кому в свое время, в соратничестве с Гитлером, довелось отличиться, воплощая фашизм на практике)...

В мемуарной литературе, возвращающей нас к тем временам, когда при помощи внешних сил самостийничество добивалось возможности развер­нуться во всей красе, имеется множество красноречивых свидетельств того, что украинствующих, их идеи и сопутствующую всему этому атрибутику (и в том числе насаждаемые украинствующими языковые новшества) народ на Украине воспринимал по большей части с иронией.

Вот хотя бы одно из таких свидетельств (относящееся к периоду кратко­временного правления самостийников в годы гражданской войны). В мемуа­рах Н. Плешко “Из прошлого провинциального интеллигента” (напечатанных в 1923 году в Берлине) читаем: “Однажды я был командирован в Радомысль­ский съезд мировых судей для дачи “заключений”. Входим в заседание. И что же? Председатель начал вести его на украинской “мове”, на такой же “мове” члены суда делали доклады, защитники заговорили по-украински. Мое место находилось вблизи публики, состоящей главным образом из крестьян, и они в недоумении стали переглядываться друг с другом, а один из них, нагибаясь к соседу, сказал: “Петро, а Петро, что это паны показились, чи що?” (19).

На отсутствие должной любви “украпнцив” к навязываемой им украино­филь­ской идеологии очень часто сетуют и сами предводители самостийни­чества. К примеру, один из руководителей украинской Центральной Рады и затем Директории В. Винниченко в своей книге “Вiдродження нацiп” в числе прочего писал и такое: “Я пхав вiciм днiв серед солдатiв, селян i робiтникiв, змiняючи свопх сусiдiв на численних пересадках. Отже я мав нагоду бачити на протязi сих днiв немов у розрiзi народних шарiв пхнiй настрiй <...> Я пiд той час уже не вiрив у особливу прихильнiсть народу до Центральноп Ради. Але я нiколи не думав, що могла бути в йому така ненависть. Особливо серед солдатiв. I особливо серед тих, якi не могли навiть говорити по-руськи, а тiльки по-украпнськи, якi, значить, були не лотишами й не руськими, а свопми, украпнцями. З якою зневагою, люттю, з яким мстивим глумом вони говорили про Центральну Раду, про Генеральних Секретарiв, про пхню полiтику.

Але що було в цьому дiйсно тяжке й страшне, то це те, що вони разом висмiювали й усе украпнське: мову, пiсню, школу, газету, книжку украiнську” (20).

Надо сказать, что такая удивившая Винниченко реакция народа на “вси спробы”1. Винниченко и Ко его “украпнизуваты” — вполне объяснима.

У всякого человека (если это не мертвый духовно человек) есть внутрен­нее стремление к развитию, к усложнению, к углублению... Идеологи же самостийничества и воплощающие их идеи правители Украины ради дости­жения своих целей потакают невежеству простого народа и, эксплуа­тируя это невежество, закрывают для народа путь к полноценному культур­ному развитию. Они стараются в культурном отношении ограничить народ тем местным, провинциальным уровнем, которому и соответствует украин­ская культура. Самостийники отрицают в принципе саму необходимость для тех, кого они назначили “украпнцямы”, подниматься выше этого уровня. Вполне вероятно, что большинство этих “простых людей” никогда в своей жизни и не поднимутся культурно выше своего местного уровня, но когда у них отнимается сама возможность сделать это — они, если и не протестуют, то уж точно большой признательности к украинизаторам не испытывают...

 

Украинские идеологи пытаются оправдать используемые ими методы и приемы тем, что всякий народ имеет право на собственное толкование своей истории. В этом они следуют по стопам сегодняшнего всемирного законодателя мод — США. Вольное толкование американцами даже такой недавней истории, как история Второй мировой войны — их поползновение к тому, чтобы, не мудрствуя лукаво, приписать себе главные заслуги в победе над германским фашизмом, — является дурным примером и соблазном для всякого рода мелких подражателей.

В данном случае приходится иметь дело с мировоззренческой установ­кой, которую можно назвать “ветхозаветной” и которая скорее присуща иудеям или протестантам, нежели православным, каковыми по духу являются русские (даже те, которые считают себя атеистами). Для народов с такой мировоззренческой установкой характерна психология “избранности” — когда все остальные народы, не относящиеся к “избранным”, восприни­маются как материал для жизнедеятельности “избранных”, как средство для достижения их национальных целей. “Избранный” народ стремится подчинить своему национальному эгоизму и своим потребностям все, что можно для этого приспособить, в том числе и историческую правду. Вообще нетрудно обнаружить у представителей “украинства” и у тех, кто создавали в свое время Соединенные Штаты, множество сходных черт. Ведь, по большому счету, “независимая Украина” является попыткой воплощения на нашей земле своего рода варианта “американской идеи”. Однако американское общество все-таки построили люди, бежавшие из своих стран и оторвавшиеся от своих национальных корней, ради того, чтобы на новом месте начать свою жизнь сначала. Что же касается создателей “нэзалэжной Украпны”, то они никуда не бежали — они решили возводить новую жизнь, оставаясь на своей земле. Для этого им потребовалось не только самим отречься от великого прошлого своей страны, но и само это прошлое превратить в девственную прерию. Поэтому они так рьяно уничтожают в нашей истории то, что им неугодно, переименовывая и переиначивая на свой лад все, что попадается им под руку.

После создания мифа о древней истории украинского народа понадо­билось наполнить такую замечательную историю столь же замечательными деятелями. Бессовестно прибрав к рукам древний период русской истории, самостийники, не моргнув глазом, причислили к своим предтечам выдаю­щихся деятелей нашего прошлого. По-чичиковски рассчитывая на то, что имеют дело уже с “мертвыми душами” и потому наказания за деяния такого рода бояться не следует, они перекрасили в свою масть многих тех, кто некогда составил русскую славу, — не брезгуя при этом ни князьями, ни философами, ни учеными, ни авиаторами... Несмотря на то, что большинству из запи­санных задним числом в “украпнци” и не по своей воле удостоенных “чести” фигурировать в украинской истории под самостийническими знаменами подобное при их жизни не могло присниться даже в кошмарном сне...

6

 

Самостийникам сравнительно легко удалось воплотить свою утопию в жизнь. Удалось — благодаря удачному для них стечению исторических обстоятельств и использованию всевозможных, шулерских по своей сути, рекламных технологий; при помощи могущественных союзников (от австро-венгерского правительства второй половины XIX века до коммунистического режима в России и новейшей украинской власти) и при активной поддержке заинтересованных сил извне. Задача по искусственному созданию и последующему массовому внедрению книжного украинского языка и литературы на этом языке, художественной и научной; по переводу на этот язык школьного и высшего образования оказалась благополучно решенной. Самостийническая точка зрения на отечественную историю принята в украинском государстве в качестве единственной и безальтернативной и активно вдалбливается в головы граждан при помощи вузовских и школьных учебников, а также средств массовой информации. Успехи превзошли все ожидания.

Но при этом мало кого из украинских “просветителей” и тех, на кого направлено это “просвещение”, заботил вопрос: а какой это будет язык и какая это будет литература? Смогут ли они выполнять те функции, которые выполняют обычно всякий язык и всякая литература? И способна ли та история, которая написана самостийниками, быть кладовой национального опыта? И можно ли человека, получившего украинское “образование”, считать по-настоящему образованным?..

Ответ, увы, получается неутешительный: и этот язык, и эта литература, и эта интерпретация истории, и украинское образование вообще — годятся только на то, ради чего, по сути, и создавались.

Задачи, которые решаются при помощи этих культурных суррогатов, давно известны и ни к науке, ни к словесности отношения не имеют. С одной стороны, это раскол русского единства на потребу заинтересованным в этом внешним силам, с другой — обеспечение жизненных благ и карьерного продвижения для тех, кто получил выгоду от такого “культурного реформи­рования” внутри страны. Создавая новый книжный язык, литературу на этом языке, ревниво оберегая, поддерживая и развивая ее, ожесточенно борясь со всякой альтернативой, о культуре как таковой мало кто думал: она служила лишь средством для посторонних целей. Одним хотелось самостоятельного украинского государства, другие ненавидели “отсталую” политическую систему самодержавной России, третьи выполняли заказ внешних врагов Российской державы, у четвертых были карьерные, финансовые и прочие соображения...

Ревнители самостийничества не обделили своим вниманием и христиан­скую веру. Их очень не устраивает то, что украинская православная церковь, которая окормляет подавляющее большинство верующих на Украине, находится в подчинении у Московского патриархата. К тому же из истории им хорошо известно, что именно православная вера, общая для малороссов и великороссов, помогла в свое время населению Малой Руси сохранить русские национальные корни и в итоге немало способствовала воссоединению двух частей Руси в единое целое. Что же касается дней нынешних, то сегодня православие остается едва ли не последним духовным бастионом, в котором еще сохраняется единство Руси. Это обстоятельство не может не вызывать бешеной ненависти по отношению к каноническому православию у всех, кому ненавистна Русь. Поэтому православие является одним из главных объектов нападок со стороны зарубежных идеологов нашего развала.

Надо сказать, что религиозная жизнь (как и все другие формы духовной жизни) всегда воспринималась украинствующими как нечто прикладное, как средство для достижения политических целей. Поэтому самостийники всех времен всегда считали своим долгом обзавестись ручной церковью, которая была бы призвана обслуживать их политические интересы.

Так, в послереволюционные годы, вслед за попыткой создания украин­ской государственности, в 1921 году (уже при большевиках) сторонники “видокрэмлэння”1 украинской церкви созвали церковный “собор”, на котором провозгласили создание украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ). И хотя в составе участников “собора” не оказалось ни одного архиерея, участники мероприятия для совершения положенной процедуры сами возвели двух присутствующих на “соборе” священников в епископский сан (из-за чего за приверженцами украинской автокефалии и закрепилось название “самосвяты”).

Следует заметить, что в первые годы советской власти такого рода “религиозное творчество” весьма поощрялось и даже организовывалось большевистским режимом. УАПЦ (совместно с другими возникшими после революции раскольническими новообразованиями) успела достаточно активно поработать на ослабление канонического православия — до тех пор, пока в 1930 году не была за ненадобностью упразднена властями, которые, укрепившись, более уже не нуждались в подобных союзниках.

Современник происходившего, историк Андрей Царинный, об украин­ской автокефалии писал так: “На протяжении веков нельзя припомнить себе церковного движения, столь бедного смыслом, столь духовно убогого, столь пустого и бессодержательного, как затея группы разнузданных украинских попов. Нигде не видно в нем никакого подъема горячего религиозного чувства, никаких мощных порывов от земли вверх, “горе”, к небесам, к Богу, никакого пламенения любовью к Господу нашему Иисусу Христу. Всё сводится к безграмотному “перекладу” богослужебного книжного обихода с торжест­венного церковнославянского языка святых первоучителей словенских Кирилла и Мефодия на простонародную мужицкую базарную “мову” да к разным поблажкам неверующему и распущенному духовенству” (21).

А митрополит Киевский и Галицкий Владимир (впоследствии, в 1918 году, убитый большевиками и причисленный в 1992 году к лику святых Архи­ерейским собором Русской православной церкви), в ответ на первые попытки сделать православие на Украине “нэзалэжным”, писал в “Архипас­тыр­ском обращении”, опубликованном в начале августа 1917 года:

“Для нас даже страшно слышать, когда говорят об отделении Южно-Русской Церкви от единой Православной Российской Церкви. После столь продолжительной совместной жизни имеют ли для себя какие-либо разумные основания эти стремления? Откуда они? Не из Киева ли шли праведники Православия по всей России? Среди угодников Киево-Печерской лавры разве мы не видим пришедших сюда из различных мест святой Руси? Разве православные Южной России не трудились по всем местам России как деятели церковные, ученые и на различных других поприщах, и, наоборот, право­славные Севера России не подвизались ли также на всех поприщах в Южной России? Не совместно ли те и другие созидали единую великую Православную Российскую Церковь? Разве православные Южной России могут упрекнуть православных Северной России, что последние в чем-либо отступили от веры или исказили учение веры и нравственности? Ни в каком случае. <...> К чему же стремление к отделению? К чему оно приведет? Конечно, только порадует внутренних и внешних врагов. Любовь к своему родному краю не должна в нас заглушать и побеждать любви к единой Православной Церкви” (22).

Возникновение в 1991 году независимого украинского государства увенчалось созданием в 1992 году (при активной поддержке властей) новой украинской церкви — так называемого “киевского патриархата”. Теперь ее возглавляет отлученный от РПЦ митрополит Филарет (Денисенко). Главным назначением новой церкви является обслуживание курса “нэзалэжной” украинской власти на полный разрыв с Россией.

УПЦ (“Киевский патриархат”) вместе с возобновившей свою деятельность УАПЦ — несмотря на неканоничность и сравнительную малочисленность тех и других — вынашивают планы объединения и затем, при поддержке властей, подчинения себе единственной канонической церкви на Украине — УПЦ (Московского патриархата). Они, таким образом, стремятся добиться того, чтобы на Украине традиционное православие превратилось в послушную украинскому государству церковную структуру — подобно тому как в свое время на Украине русский народ (малороссийская его ветвь) был превращен в “украинский”. Разгром русского православия на Украине должен, по замыслу его организаторов, довершить и увенчать собою раскол единой Руси.

 

7

 

Между тем совсем еще недавно народ, проживающий в нынешнем украинском государстве, обладал одной из величайших мировых культур — русской культурой. Обладал с полным на то правом, ибо сам являлся одним из ее создателей. Более того, на некоторых этапах становления русской культуры влияние на этот процесс представителей Южной Руси было определяющим. Достаточно вспомнить хотя бы период Киевской Руси или эпоху петровских времен, когда, по словам Костомарова, “...царь, задавшись мыслью пересадить в Россию западное просвещение, увидел в малорусских духовных превосходное орудие для своих целей...”,  а потому “...на все важнейшие духовные места возводимы были малороссияне” (23). Русское православие, в котором выходцы из Южной Руси играли столь важную роль, по сути и сформировало великую русскую культуру. Ведь русская культура — это, в первую очередь, культура православного народа, в ней выражено православное отношение к миру — и именно это делает ее уникальной и неповторимой. Можно вспомнить также, сколько великих богословов, философов, писателей, художников и композиторов дала русской культуре Южная Русь...

Учитывая все это, выбор, сделанный населением Украины, которое еще прежде, после катастрофы 1917 года, вынудили отречься от русского имени и которое теперь, на исходе столетия, на референдуме 1991 года подавляющим большинством голосов (около 90%) окончательно разорвало с Россией, с русской судьбой, с русской культурой... есть выбор людей, не ведающих, что творят.

8

 

Николай Васильевич Гоголь писал: “...сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой — явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве” (из письма А. О. Смирновой от 24 декабря 1844 г.) (24).

Таков завет великого Гоголя. Действительность же наша совсем иная. Эти строки пишутся в дни, когда земляки Гоголя празднуют очередное “торжество” “независимости Украины” (иными словами — гибельного раскола Российского государства). Празднуют довольные и самоуверенные, без малейших признаков осознания тяжести ими содеянного.

Иван Бунин по поводу другого черного периода в нашей истории писал: “Когда совсем падаешь духом от полной безнадежности, ловишь себя на сокровенной мечте, что все-таки настанет же когда-нибудь день отмщения и общего всечеловеческого проклятия теперешним дням” (25). Мучительным будет пробуждение и горьким будет раскаяние от нашего нынешнего забытья — но гораздо хуже, если это пробуждение вообще не наступит, свидетельствуя о гибели, о разложении и распаде того русского мира, который возник на этой земле более тысячи лет назад.

Сейчас, когда самостийники празднуют на Украине свою победу, когда их “завоевания” нашли свое воплощение в окружающей нас действительности и когда в то же время противостоящая им сторона выявляет всяческую слабость, так что, казалось бы, и помощи ждать неоткуда... — вспоминаются заключительные страницы “Войны и мира”, где Толстой обстоятельно опровергает господствующие представления о возможности сознательного воздействия человека на историю и доказывает, что история изменяется по совершенно другим законам... Поэтому сегодня, когда “пророссийской ориентации” деятели и организации на Украине бессильны изменить ситуацию, быть может, не будет так уж безнадежно уповать на ту невидимую нами Силу, которая, по Толстому, движет историю и которая неподвластна влиянию личностей, учреждений и организаций...

И потому, несмотря на очевидную гибельность и кажущуюся необрати­мость происходящих на Украине процессов, ничуть не колеблется вера в то, что вслед за этим надвинувшимся на Русь черным периодом ее истории неизбежно последует откат в противоположную сторону и что сам этот черный период есть не более чем эпизод в истории Руси, необходимый, может быть, для вразумления нынешних поколений русских людей, которые за годы “развитого социализма” успели, пожалуй, и подзабыть, какой ценой в свое время доставалась свобода России и создавалось ее величие.

Сама внутренняя несерьезность тех альтернатив русскому пути развития, которые реализуются сегодня на пространстве Малой Руси, указывает на то, что наши нынешние кошмары — преходящи, что они для всех нас — лишь испытание...

Что же касается дальнейшей судьбы Южной (или Малой) Руси, то стоит процитировать философа Василия Розанова, который в статье “Русь и Гоголь” писал: “Великий Гоголь вывел малорусский народ на общерусский путь жизни, сознания и говора: и вопроса, им решенного, им повороченного к северу, не перерешить и не переворотить в другую сторону малорослым, а не малорусским полуписателям и полуполитикам. Его великому русскому сердцу они причиняют несносные обиды” (26).

И что из того, что упомянутые “полуписатели” и “полуполитики”, с “осэлэдцэм” на голове и в душе, “спромоглыся”1 обманным путем влезть на трон, принадлежащий Пушкину, Гоголю и Достоевскому... Ярославу Мудрому и Петру I... — и, надев свои поганые нарукавники, разложив свои дыроколы и прочие канцелярские принадлежности, уже больше десятка лет с серьезным видом “розбудовують дэржаву” и “здийснюють2  национальну культурну политыку”. Рано или поздно они бесславно исчезнут с истори­ческой арены.

И чем раньше это произойдет — тем лучше.

Многое тут, конечно, зависит и от нынешних “украинцев”. Окажутся ли они на уровне, хоть сколько-нибудь соответствующем тем возможностям, которые предоставляет им великое духовное достояние русской право­славной цивилизации. Или — в бесчувствии ко всему, что возвышается над материальными интересами, — с готовностью поддадутся очередному гибельному для себя соблазну, позволив себя завлечь какой-нибудь новой приманкой?..

Сегодня для “украинцев” важнее всего исцелиться от страшной смер­тельной болезни, которая их охватила. Нужно найти свои корни, воссоздать свой духовный облик и далее постепенно возродить русскую жизнь на этой древнейшей русской земле.

Патриотизм малороссов должен заключаться как раз в том, чтобы не хуже великороссов и других русских отстроить на своей территории русское государство, сохранить национальные традиции и те местные культурные особенности, которые отличают край среди других частей русского мира.

Затем предстоит восстановить целостность русского народа и его государственности. Мы ведь все русские — триединый русский народ — и можем полноценно существовать лишь в таковом качестве. Это полякам, австрийцам, немцам, а после большевикам и следом за ними самостийникам (и нынешним их заокеанским покровителям) угодно было, чтобы мы об этом не знали. Важно осознавать, что не только Украине невозможно быть без России, но и наоборот. От того, по какому пути пойдет Украина, зависит будущее всей России. “Без Киева, “матери городов русских”, не может быть России”, — писал в свое время В. В. Шульгин (27).

От Украины сегодня зависит, сможет ли восстать из пепла и возродиться русская цивилизация — единственная цивилизация, имеющая духовный потенциал для сопротивления американскому глобализму.

И в то же время Украина — своим окончательным отступничеством от русского дела — способна сыграть роковую для всей русской цивилизации геростратову роль...

 

ЛИТЕРАТУРА

 

1.  У л ь я н о в  Н.  И.  Украинский сепаратизм. М.: Изд-во “ЭКСМО”, Изд-во “Алгоритм”, 2004, с. 301—302.

2. Там же, с.300.

3. Там же, с.301.

4. Ш у л ь г и н   В.  В.  Дни. М., 1989, с. 243.

5. Там же, с. 238.

6. Там же, с. 239.

7. Ц а р и н н ы й  А.  Украинское движение. Цит. по кн.: Украинский сепаратизм в России. М., 1998, с.161.

8. Там же, с. 162.

9. См. С т о р о ж е н к о   А. В.  Малая Россия или Украина? В кн.: Украинский сепаратизм в России. М., 1998, с. 281—282.

10. У л ь я н о в  Н.  И.  Указ. соч., с. 276.

11. Там же, с. 357.

12. В о л к о н с к и й  A.  M.  Историческая правда и украинофильская пропаганда. Цит. по кн.: Украинский сепаратизм в России. М.,1998, с. 38.

13. В и н н и ч е н к о  В.  К.  Возрождение нации. Цит. по кн.: Революция на Украине (по мемуарам белых). М.—Л., Государственное издательство, 1930, с. 354.

14. В i н н и ч е н к о   В.  К.  Вiдродження нацiп. Частина I. Кипв-Вiдень, 1920, с. 258.

15. Ц а р и н н ы й  А.  Указ. соч., с. 178.

16. Ф л о р и н с к и й  Т. Д.  Малоруський язик и “украпнсько-руський” литературный сепаратизм. Цит. по кн.: Украинский сепаратизм в России. М., 1998, с. 375.

17. Там же, с. 375—376.

18. К о р о л е н к о  В.  Г.   Собр. соч. в 5-ти томах. Л., 1991, т. 5, с.139.

19. П л е ш к о  Н.  Из прошлого провинциального интеллигента. Цит. по кн.: Архив русской революции, т. 9. Берлин, 1923, с. 218.

20. В i н н и ч е н к о   В.  К.  Вiдродження нацiп. Частина II. Кипв-Вiдень, 1920, с. 259—260.

21. Ц а р и н н ы й   А.   Указ. соч., с. 203.

22. “Жития святых” св. Димитрия Ростовского, кн. V (январь). Киев, 1999, т. 2, с. 967.

23. К о с т о м а р о в  Н.  И.  Исторические произведения. Автобиография. Киев, 1989, с. 348—349.

24. Г о г о л ь  Н.  В.  Собр. соч. в 7-ми томах. М., 1986, т. 7, с. 244.

25. Б у н и н   И.  А.  Указ. соч., с. 133.

26. Р о з а н о в   В.  В.   О писательстве и писателях. М., 1995, с. 353.

27. Ш у л ь г и н  В.  В.  Опыт Ленина. “Наш современник”, 1997, № 11, с. 143.

 

 

 

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N3, 2005
    Copyright ©"Наш современник" 2005

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •