НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

Мозаика войны

 

 

 

ЛЕОНИД  ХОМУТОВ

 

Всё, всё настоящее русское было

Из повести “В лихолетье”

 

Трудовые подвиги советских людей в тылу, равно как и немеркнущие рат­ные подвиги наших воинов на фронте, имеют своим источником горячий и животворный советский патриотизм.

И. Сталин,

6 ноября 1944 года

 

Большинство советских людей, прочитав или услышав слова “труже­ники тыла”, наверняка представят себе такую картину: промозглый, сумрачный цех одного из многочисленных эвакуированных на восток заводов; гул станков, напоминающий налеты вражеской авиации; женщины-станочницы в платках и телогрейках; пожилой мастер в потертом пальто и кепке, в неизменных круглых очках с веревочкой вместо заушников; и — мальчишки-подростки в обшарпанных малахаях, в отцовских пиджаках и мамкиных кофтах, взгромоз­дившиеся на пустые деревянные ящики из-под боевых снарядов, чтобы дотя­нуться до суппортов, резцов, до обрабатываемых деталей…

И под закопченными, едва не уходящими в небо потолками, почти вровень с урчащими, ползущими по рельсам мостовыми кранами — из края в край, от стены до стены — ставшие привычными для тружеников тыла оптимистические лозунги: “Всё для фронта! Всё для Победы!”

Ветеран Великой Отечественной войны, семидесятитрехлетний житель Челябинска Леонид Петрович Хомутов прислал в редакцию “Нашего современника” автобиографическую повесть-воспоминание “В лихолетье”, отрывки из которой мы предлагаем вниманию читателей рубрики “Мозаика войны”. Главный герой повествования, “мужичок с ноготок” Боря Ушаков — один из представителей многомиллионной армии тружеников тыла, которые вместе с воинами действующей армии “дни и ночи битву трудную вели” от Волги и Днепра до Урала и Сибири…

 

С утра было жарко. Хотелось купаться. И мальчишки стайками потянулись к речкам, которых в городе было две: Каменка и Исеть.

Боря — двенадцатилетний худощавый, невысокий мальчик — по дороге к Исети зашел к приятелю Вечке, который недавно переехал с семьей в новый собственный дом вблизи реки.

Вечка, поздоровавшись, шепнул на ухо:

— Подожди немного, я в огород, — и подмигнул плутовато.

Боря остался в сенцах, из которых видна была горница с нарядным столом посредине, за которым друг против друга сидели Вечкин отец — шофер автобазы и еще какой-то здоровенный мужик со звероватым взглядом. Они пили водку, закусывали пирогами, не спеша беседовали. В прихожей у перегородки Вечкина мать — невысокая, средних лет женщина — стирала в корыте белье и заливалась слезами, постоянно вытирая закатанным рукавом щеки. Плакала она частенько, как заметил Боря. Муж гулял напропалую, особенно в деревнях, куда часто ездил, и не являлся домой по неделям.

— Одесса пала… — доносился из горницы голос Вечкиного отца, — и Севастополь скоро падет. Вот увидишь… А уж потом немцы развернутся и вдарят по Москве!.. И нет силы остановить их!..

— Да-а, — мычал мужик, покачивая головой, склонившись над пирогом.

— Вот тебе и “да-а”, — передразнил Вечкин отец. — Что делать-то будем?.. К новой жизни готовиться надо…

Боря повернулся и вышел во двор, а потом, не дожидаясь приятеля, обещав­шего покормить его овощами с огорода (есть зверски хотелось), отправился к реке.

…Невыносимо было слышать такие “откровения”. Ведь его-то отца, Бориного, уже 23 июня призвали в армию. А через месяц послали на фронт. Сначала письма от него приходили регулярно. А потом, осенью прошлого, 41-го, года, отец пропал без вести, когда фашисты начали свое первое генеральное наступление на Москву. И почему именно его отца, а не Вечкиного, например, или других, особенно эвакуированных, отправили на фронт воевать и умирать?! Разве это справедливо?.. В городе так и говорят: “Наших мужиков отправили на фронт умирать, а их привезли наших баб топтать!” Все ОРСы возглавили, все хлебные места позанимали. Золота полные карманы, денег — чемоданы. Цены на рынке на еду враз взлетели. Особенно на кур, яйца, сливочное масло… Вот уж действительно: “Кому — война, а кому — мать родна!”

В прошлом году даже их, пятиклассников, собрали в школе и классами отправили по разным колхозам на прополку. Он и не возмущался этим, да и никто не роптал. Правда, только не все явились. Некоторые давно уже были в деревнях у своих родных.

Боре не везло: сколько себя помнит, всегда жили в горкомхозовских домах, где не было огородов. Зато всегда много было семей, как пчел в улье. И еще больше Боря завидовал тем мальчишкам, у которых были дедушки и бабушки. У него почему-то ни одного и ни одной не было. Как-то года четыре назад он спросил маму: “А где наши дедушки и бабушки? Так охота сходить к ним в гости”. Мать печально улыбнулась: “Они умерли”. “Все?” — “Все…”

Когда еще приходили письма с фронта, Боря с гордостью читал их одноклассникам и уличным мальчишкам, бросившим учиться, но приходившим к нему иногда. В письмах отца много было советов и наставлений, с которыми невозможно было не согласиться. Труднее было выполнить. Главное: “Не бойтесь никакой черной работы, своим трудом помогайте нам. Отлично и хорошо учитесь и трудитесь. А мы с вашей помощью разобьем фашистского зверя…”.

Искупавшись, Боря отправился домой.

 

В этом году наверняка снова поедут в колхозы. Но он, Боря, уезжает уже завтра с дядей на покос соседнего хозяйства. Будут косить траву сенокосилкой. Дядя — на ней, а он — на лошади, “на вершне”. Красота-а! Сиди наверху и ничего не делай. Только лошадью управляй, чтоб она шла точно у кромки травы. Житуха-а!.. И кормить будут: и хлебом, и молоком, и мясом. Как до войны, в мирное время, дома. И про голод забудешь. И про продовольственные карточки, по которым ему выдавали триста граммов хлеба на день. Считай, три кусочка… Всё это маме достанется. И она голодать не будет. Здорово получится! И всё благодаря дяде. Зашел, рассказал, предложил — Боря сразу же согласился. Даже обрадовался. Он же никогда не был на настоящем покосе. Механизированном. Не работал, не управлял лошадью, да еще сидя наверху. Это ли не счастье?! Вот повезло так повезло наконец-то. А все дядя. Какой молодец! Недавно вернулся из армии после ранения, однако не сидит сложа руки, как некоторые…

На другой день к вечеру добрались до покоса. Долго ехали по полям и лесам. И наконец выехали на огромный луг, окаймленный зубчатыми синеющими полосками вершин деревьев на далеком горизонте. Несколько травяных шалашей невдалеке от леса были колхозным станом косильщиков. Между ними — вытоптанная площадка. На ней меж вбитыми в землю кольями-рогатками висел на березовой перекладине огромный черный котел. Пламя костра под ним лизало закопченное днище. Приятный запах варева щекотал ноздри, возбуждал аппетит. Ужин был по-деревенски простой, не сытный. Картофельная похлебка с мясом и зеленым луком с ломтем черного хлеба насытила Борю, да так, что сразу захотелось спать…

Утром Боря увидел свой “рабочий инструмент” — пегую худую кобылу, хороших-то лошадей забрали в армию. С помощью дяди он взобрался на нее и гордо уселся “на вершне”. По командам дяди он отыскал их участок покоса и уздечкой направил кобылу по прямой. Вернее, она сама пошла, так как была приучена к такой работе. Поглядывая кругом, изучая окрестности, Боря строго следил за направлением, хотя в этом, пожалуй, и не было никакой надобности… И всё было бы прекрасно, но не прошло и получаса, как он почувствовал себя неуютно на спине лошади. Не потому, что она взбрыкивала, а потому, что была сильно худа. Сидеть на выпуклом остром позвоночнике было мучительно. Боря всё чаще и чаще менял положение своего тела (и центра тяжести) на хребте, но он, как нож, врезался в седалище.

Дядя заметил его ерзанье:

— В обед подложи фуфайку-стеганку — мягче будет. Я предупреждал, а ты отказался.

Но и стеганка мало помогла. Через час-другой сидеть опять было неудобно. Вот если бы седло!.. Но работать все-таки было можно. Не то что утром — точно на костяном ноже… Когда солнышко закатилось, вернулись на стан. Поужинав у костра, Боря мышкой нырнул в шалаш, упал на пахучее мягкое сено, растянулся во весь рост, раскинув в стороны руки и ноги. И не заметил, как уснул.

Очнулся от толчка и строгого дядиного голоса: “Вставай! Косить пора! Спать дома будешь!..”

Все последующие десять дней работы на покосе Боря так и не посидел вечерком у костра. Не было сил. Промаяться “на вершне” почти сутки, а точнее — 15—16 часов, да еще под палящим июньским солнцем — ох, работенка отнюдь не из легких! Едва забирался в шалаш — и сразу проваливался в сон...

Чего уж скрывать: только первое время было ново, интересно. А потом постепенно однообразие и напряжение работы надоели. Но Боря стойко выдержал все двенадцать дней трудовой колхозной жизни. Наконец, к счастью, дяде понадобилось в город, и Боря в охотку, с удовольствием вернулся домой.

Первым делом побежал на Исеть — грязный же! По дороге к реке вновь зашел к Вечке. Около дома стояла трехтонка — значит, Вечкин отец приехал обедать. И действительно: тот, как и в прошлый раз, сидел за выпивкой и закуской, а компанию ему составил все тот же огромный, звероватый собутыльник-приятель. И разговор по-прежнему шел о наших неудачах на фронтах.

— Разве я не прав был, когда говорил, что Севастополь падет?! И вот он пал!

— Да-а...

— Вот тебе и “да-а”... Сейчас немцы развернутся вовсю на юге! Перебросят освободившиеся силы и прихлопнут Кавказ! Выпрут на Волгу!.. А дальше и Москва на очереди!..

Боря не мог больше слушать. “Тебя бы на фронт, ты бы враз их остановил! И почему таких берегут? На фронт не отправляют? Как тысячи эвакуированных мужиков, которые почему-то убежали от войны на Урал, в Сибирь, в Среднюю Азию? Скрылись за спины наших отцов?.. Почему Сталин с Жуковым не отдали приказ: всем мужчинам западных земель защищать свои города с оружием в руках?! Другое дело — Мария Тучинская приехала с детьми Гришей и Ривочкой. Муж на фронте, как и положено мужчине...”.

С осени 41-го в половину дома, где жили Ушаковы, одну за другой вселили аж четыре семьи. И всех — в небольшую кухню. Отец, когда выслал справку и денежный аттестат, писал, что справка должна предотвратить уплотнение квартиры (семьи) командира-фронтовика. Но не тут-то было!.. А ведь кое-кого не уплотняли. И семьи были меньше, и дома горкомхозовские, и жилплощадь такая же: кухня и комната. И глава семьи был дома, а не на фронте...

А эвакуированные были черт знает какие! Кроме Тучинской у Ушаковых жили два мужика среднего возраста. Один — часовых дел мастер... И почему не призвали?.. Спал он на печке — самое теплое место. Другой — кряж-мужик, работал в мастерских. И был он не из западных областей, а из Чкаловской (Оренбургской), из Сорочинского района. Чего не жилось, не работалось дома? Тоже ведь Урал!.. Да еще недавно жену привез!.. Не кухонька, а целое общежитие!..

Ну, да все это можно было пережить, лишь бы на фронте были успехи. А то после победы под Москвой — снова боязнь и тревога. Есть ли в мире сила, которая победит фашистов?!

 

Вечером Боря встретился с братом Владимиром, работавшим токарем на заводе.

— Ну как, покосник? Когда придешь к нам трудиться? — похлопал Володя брата по плечу. — Как надумаешь, скажи, — вмиг устрою.

— Мал я еще. И ростом, и годами.

Владимир рассмеялся:

— В “жестянке” у нас работают такие же. Так что подойдешь!.. А со временем я возьму тебя к себе в механический. Будешь осваивать станок. Делать корпуса мин и снарядов.

Володя работник был отменный. Многое умел, а главное — хотел уметь. Про него в городской газете писали. Не случайно он ездил на областной слет молодых ударников в Свердловск.

— Иди, карточку будешь получать 500-граммовую. А перейдешь к нам — 600-граммовую. В два раза больше, чем получаешь сейчас.

— А как со школой? Учиться хочу...

— Будешь учиться. А до осени работать. Сейчас война, только так и надо жить...

Но жизнь внесла свою поправку. Вечером с работы пришла мама и спросила:

— В пионерлагерь пойдешь?

— А где он? И когда?

— На Трубном, в школе рабочей молодежи, срок — двадцать дней.

— А кто там будет?

— Школьники, такие же, как и ты...

Боря задумался, не зная, что ответить.

— Там три раза кормить будут, — выложила мама главный козырь, — и обе­щают, что хорошо. А здесь ты голодаешь.

И Боря согласился...

Однако уже через несколько дней пожалел о своем скоропалительном решении. Натянутые отношения с ребятами; конфликты с учителями; неприятие режима, основанного на казенщине, подозрительности, подсиживании... — все это привело к тому, что Боря, не дождавшись окончания срока, сбежал из лагеря.

Дома он, к радости, застал маму. С порога закричал:

— Не вернусь больше в лагерь! Работать пойду!.. Вовка где?

— На заводе, где ж ему еще быть?! — ответила мама. — Ты же знаешь, он много работает. Сейчас он бригадир! Ему дали фронтовую бригаду, и он не вылазит оттуда. А тут еще фронтовые заказы. Ты же знаешь, немцы-то наступают. Идут на Кавказ и, кажется, на Волгу... Требуется много оружия, чтобы их остановить. Вот Володя со своими ребятами и не выходит из цеха. Даже спят там, около станков. Им даже пищу из рабочей столовой приносят... Я тоже все время на работе, и тебе придется быть постоянно одному и голодать... А работать?.. Мал ты еще. Успеешь наработаться. Вся жизнь впереди... и ра­бота тоже...

Но Боря все же настоял на своем. И наутро отправился к брату на завод, в механический цех. Володя оторвался от станка, на котором вытачивал корпус не то мины, не то снаряда. Улыбнулся:

— Работать будешь пока в “жестянке”... Подрастешь — возьму к себе. А теперь иди — мне некогда...

В цехе жестянщиков, или в “жестянке”, как его называли, работало человек десять. Большинство — ученики, такие же “умельцы”, как Боря. Только пришли месяца на два раньше, чем он. Бригадир, он же начальник цеха, — пожилой, худощавый Федотыч. Как оказалось впоследствии, немногословный, добрый человек. Еще понравилось, что все ребята из старого Каменска и учились в тех же школах, что и Боря. Главным рабочим инструментом был здесь молоток, а материалом — лист мягкого железа или алюминия.

Во всю длину окна — а оно было от стены до стены — тянулся обитый железом стол. К нему через равные промежутки крепились куски рельсов, выступающие за ширину стола на несколько дециметров. Вот на них-то и трудились рабочие и ученики цеха, стуча молотками с утра до вечера по железу и алюминию, делая швы: загибая один край листа за другой. В основном делали ведра и бидоны для ширпотреба. “Наше ремесло везде нужно: и в городе, и в деревне, — говаривал частенько бригадир. — Без ведра и бидона не проживешь. Ни за водой, ни за молоком, ни за ягодами не сходишь...”.

Учение заключалось в наблюдении за действиями опытных рабочих: как они умело и ровно загибают кромки листов металла. А затем ученики получали свои заготовки и старались воспроизводить движения учителей. Правда, однажды, день на третий или четвертый, к Боре подошел сам бригадир: “Смотри, как делаю, и делай лучше!” И на глазах у Бори за какие-то минуты выстукал красивый, аккуратный бидон, готовый на продажу, а может, даже и на выставку. Такие выставки иногда проводились в городе. И лучшими товарами на них были частенько изделия Владимира Ушакова, еще когда он работал здесь.

Через неделю Боря сделал свой первый бидончик. И был недоволен своей работой. Бидончик не получился. Какой-то приземистый, кособокий, с некрасивыми швами. Ребята увидели — громко смеялись. Да так, что бригадир не выдержал, шумнул: “Чего ржете, кони? Сами-то какими были? Хуже делали!” Боря тоже со всеми смеялся. Над собой.

В воскресенье ученики “жестянки” отдыхали. Боря пошел к реке. Зашел, как обычно, к Вечке. И увидел привычную картину: в горнице сидели за столом Вечкин отец с другом, ели, пили, беседовали: “Вчера тысяча самолетов ударили по Сталинграду. И сравняли город с землей. Вслед за авиацией движутся танки. Скоро они выйдут на Волгу. Нет, не удержать Сталинграда! Как было с Одессой, Севастополем... Лето — немецкая пора!..”

А у Бори с Вечкой был свой разговор.

— “Жестянка” — тоже, конечно, работа, только навар махонький, — жуя морковку, говорил Вечка. — Все равно ведь голодаешь.

— Ну-у... да-а... — тянул Боря. — Но со временем...

— Надо идти туда, где можно и сытым быть, и навар фартовый иметь, — поучал Вечка.

— Это куда? — приподнял голову Боря, оглядывая приятеля.

— Ну, хоть туда, где я уже работаю. На бойню!..

— И кем ты там?

— Пока что учеником бойца, но недели через две-три буду бойцом. Работа не пыльная и денежная.

— Убивать... весь в крови...

— Ну и что? Зато разбогатею...

— Я-то думал: бойцом в армию!

— Я что, дурак?.. Я жить хочу. И не просто жить, а жить богато, ни в чем себе не отказывая! Понял, малец?! — хлопнул Борю по плечу Вечка...

 

Боря проработал жестянщиком больше месяца, до октября. В школу пришел 1-го.

— Ты почему опоздал на учебу на целый месяц?! — с ходу накинулась на него завуч Таисия Павловна.

— Я работал... Могу справку принести, — спокойно ответил Боря.

— Знаю, как ты работаешь, отовсюду бежишь! В прошлом году из колхоза от работы убежал. В этом году — из пионерлагеря. Лагерь-то чем тебе не понравился? Тепло, светло, кормят прекрасно, чего еще надо?..

Боря молчал.

— Государство из последних сил выделяет средства. Идет тяжелейшая война. Немцы на Волге! На Кавказе! Там надо кормить миллионы бойцов — защитников Родины! От них отрывают, дают тебе! А ты вместо благодарности плюешь им в лицо! Подлость делаешь! Предаешь! Да тебя за это по законам военного времени судить надо! Да в тюрьму садить!.. Вот каким должно быть наказание!..

Боря молчал, опустив голову.

— Так почему ты убежал?

— Скучно было, тоскливо... неинтересно...

— Ах, так ты не только лентяй, но и маменькин сынок! О маме затосковал! Как не стыдно! На оккупированной территории в твоем возрасте партизанят! Родину защищают! А ты? Балбес! Лентяй! Дезертир!..

Боря не выдержал:

— Неправда! Я не балбес, не дезертир, не маменькин сынок. Я работаю на оборонном заводе. И убежал, чтобы работать, фронту помогать! Все мужчины нашего рода на фронте, на передовой, под огнем!.. И я буду там, когда придет время.

Таисия Павловна опешила. Никак не ожидала такого отпора от всегда “безголосого” мальчика, бледнеющего и краснеющего, когда на него крикнешь. И на тебе! Оратор вдруг нашелся...

— А как ты дальше думаешь учиться? Ты же отстал! На двойки и тройки? Тебе же не перейти в седьмой класс!..

— Отстал я совсем немного. Вы же в колхозе были. Я постараюсь догнать, за учебниками буду больше сидеть...

Завуч махнула рукой.

После уроков пошёл домой. Сильно захотелось есть. Деваться некуда, заглянул к Вечке. Может, репы даст со своего огорода... Вечка был дома, как и его отец со своим верным другом. На этот раз они насыщались кусками жареного мяса, натыкая его на вилки. Запах, давно забытый в доме Ушаковых, разносился по дому. У Бори аж слюнки потекли.

— Вот сына на бойню устроил. Свой первый заработок принёс. Мясом!.. Соображает парень, как надо жить! С голоду не пропадёт! — разглагольствовал Вечкин отец. — Ах, да! Так на чем мы остановились? На Сталинграде. Так вот, я и говорю, что он со дня на день падёт. Тогда с юга ударят турки, с востока — японцы, и нам хана!.. Как жить будем, не знаю... Хотя есть одна мыслишка — не пропадём!.. Держись за меня... да поддерживай!..

Учебный год Боря закончил нормально, если не считать одной тройки по немецкому. Ещё в пятом классе, в начале осени, он потерял учебник, расстроился, долго не учил — вот и результат...

Следующим летом Борю перевели в штамповочный цех. Работали там одни женщины. Молодые, красивые, весёлые. Работали лихо, с песнями. Да и как не запоёшь после Сталинградской Победы! Все поняли и чувствовали, что наступил перелом в войне. Фашистов гнали на запад, в свою Германию. Всё бы хорошо и голод не так страшен, да только вот с отцом беда. Куда бы ни писали — ответ всегда один: “В списках убитых, раненых и умерших от ран не числится”. “Не забывай никогда своего отца, сынок”, — говорил тот при прощании на вокзале 23 июня 1941 года. И Боря никогда его не забывает, и не забудет до последнего. Поэтому и работает на заводе, помогает ему и Красной Армии, как может... Как и брат Володя...

Делали пуговицы. Армии требовались и они. Гимнастёрки надо было на что-то застёгивать. Труд был чисто физический. Женщины левой рукой подкладывали в углубление заготовку, а правой с силой рвали на себя Г-об­раз­ную ручку штампа, который резко опускался на заготовку, превращая её в пуговицу. Женщин было шестеро. И шесть станков. Мальчиков, помогавших им, трое. Они поочерёдно приносили листы железа со склада, расположенного рядом во дворе. Складывали их в углу около больших ножниц. Пока один резал листы на нужных размеров полосы, двое других собирали из-под штампов горки пуговиц, ссыпали их в ящики. Потом ребята менялись местами. Так конвейером работали всю смену. В обеденный перерыв Боря убегал к брату и просил дать ему поработать на станке. Теоретически он уже освоил все операции. Вот только практики было маловато. Однако Володя как-то бросил загадочную фразу: “Осенью будешь работать самостоятельно!” Вот Вовка! Чего задумал?! Темнило! А он куда, если Боря станет за станок?..

Очищая стол у штампов, сыпавших пуговицы в разные стороны, Боря довольно близко сунул руку к лунке, в которую ударял винт-стержень штампа, и неожиданно вскрикнул от боли — боковина стержня задела мизинец и содрала немного кожу. Это был первый урок внимания к технике безопасности!

На другой день Боря принёс на работу кусочек мела. На всех станках вокруг стержня на плитах обвёл мелом кружки. То есть наметил границы зон безопасности. Когда все пришли на работу, он рассказал о своём новшестве. Бригадирша похвалила за сообразительность и заботу. А мальчишки только посмеялись над его рационализацией. “Не суй пальцы под штамп — и не надо никаких кружков”...

Ещё до прихода бригады Боря попытался наштамповать пуговиц. Интересно же попробовать?.. Себя узнать в деле... Уселся за станок, ухватился за ручку и потянул её с силой справа налево. Винтовой стержень ударил в ленту, высек кружок, и когда Боря потянул ручку назад, поднимаясь, “выплюнул” пуговицу. Вторую пуговицу Боря высек тяжело. Третью еле-еле, не было сил. Тяжелейшая у женщин работа!

 

Осенью 1943 года Владимира провожали в армию. Было холодно. Дул противный, режущий ветер — со снежной крупой, больно бьющей в лицо. Мама, одетая в Володино пальто для тепла, плакала, тыкалась в грудь сына.

— Володюшка, ты-то пошто в армию идёшь?.. Год себе добавил. Тебе же ещё только шестнадцать стукнуло, а ты на фронт! Хватит с нас папки-и!..

Владимир, сконфуженный, не глядя на ребят из бригады, которые тоже пришли его провожать, гладил мать по голове, обнимал за плечи:

— Ну не плачь, родная. Не расстраивайся. Я скоро вернусь домой. Даю слово...

— Володя-а, Володюшка-а, — всхлипывала мать. — А ты-ы дума-ал, что там тебя убьют? Не таких убивают...

— Ну-у, думал, и не раз... Не могу я сидеть в тылу в такое время. Я должен быть там! Ну-у, а убьют, так, значит, на роду мне так написано.

— Володя-а, Володюшка-а, да неужели я тебя в последний раз вижу... Ты подумал о нас? Раз не думаешь о себе. Как мы жить-то будем?.. Без папки, без тебя. Ведь нам жизнь будет не жизнь! Из года в год каждый день вспоминать вас и корить себя, что не удержала...

Боря, стоявший рядом, опустил голову. Тихонько, незаметно заплакал. Хорошо, что было темно и слёз не было видно. Боря вспомнил вчерашний день — прощание брата с начальством цеха. Когда Володя сообщил начальнику, что сегодня он работает последний день и завтра убывает в армию, то начальник, пожилой усатый дядька, возмутился:

— Ты что говоришь? С ума сошёл? А кто здесь работать будет?

— Вот он! — указал Володя на Борю. — Мой младший брат. Смотрите, какой корпус снаряда выточил! Не хуже моего!.. — Володя снял со станка блестящий красивый корпус. — Так что вот вам моя замена, пока не вернусь с фронта.

— Мальчишка! — рассвирепел начальник. — А кто бригадой руководить будет? Он, что ли?! — ткнул в Борю пальцем.

— Пока что Павел Засыпкин, мой друг! А потом время покажет.

— Не отпущу я тебя никуда! Сейчас же иду к директору, и мы забронируем тебя. Здесь для тебя фронт! Запомни! — И плюнув, круто повернувшись, убежал в контору.

— Не успеет он ничего сделать. Уезжать-то завтра, — улыбнулся Володя, пряча призывную повестку в нагрудный карман...

После отъезда Володи пусто стало в комнате Ушаковых. Тихо, скучно, неуютно. Мама с Борей встречались поздним вечером, а тёмным ранним утром расставались, спеша каждый на свою работу...

Осенью 44-го Мария Тучинская получила похоронку на мужа-политрука. Трое суток она криком кричала, захлёбываясь от слёз. Потом, недели через две, собрала свои пожитки, детей и уехала в свой Новоград-Волынский. Квартира Ушаковых освободилась от эвакуированных. Освобождался от них и весь город. Друг за другом, семьями, они ехали в свои местечки и города, к себе на родину. Некоторые, правда, остались на Урале...

Ранней зимой брат Володя попал на Первый украинский фронт, в Польшу, к маршалу Коневу. Воевали с фашистами и власовцами. Наступали на Силезию. Вначале письма от Володи приходили оптимистичные. Потом посуше. Потом обычные — с наказами писать чаще и чаще. А в письмах 45-го года начали проскальзывать нотки грусти, которые с каждым письмом усиливались. “Очень бы хотелось увидеться с вами, мои дорогие. Я сильно о вас соскучился. Чем ближе конец войны, тем сильнее моя грусть, скука. Сам не знаю — почему. Ведь уже больше года я не виделся с вами, как уехал из дому. Возможно, из-за этого мне становится всё тоскливей и скучней...”.

И вот в середине марта пришло необычное письмо. Со стихами о родном городе. Мама и Боря были крайне удивлены этим. Он же никогда не писал стихов! Мама заплакала: “Не к добру всё это, чует моё сердце — не к добру...”. И снова стали вчитываться в рифмованные строки:

 

Плавно вдаль текут воды Исети,

Тополя шелестят над рекой,

Хорошо наблюдать на рассвете

Город-труженик Каменск родной...

 

Если скажут: народ будто грубый

В этом городе где-то живёт, —

Приходите хотя бы на Трубный —

Вам окажут, как другу, почёт...

 

Огоньками заводы мерцают

Вдалеке за рекой, в синеве.

Я признаюсь, что лучшего края

Не встречал никогда и нигде...

 

— Не к добру всё это, не к добру, — продолжала говорить мама. И — оказалась права. В начале апреля 45-го года её вызвали в военкомат и вручили похоронку: “Ваш сын... Ушаков Владимир Петрович... погиб смертью храбрых...”. Дальше мама ничего не помнила. Очнулась только дома...

Потом были ещё два письма от боевых товарищей и друзей Володи, где кратко описывалась его гибель и сообщалось о его награждении посмертно орденом Отечественной войны 2-й степени, который почему-то так и не дошёл до семьи. А может, друзья-товарищи присочинили, пытаясь подбодрить Володиных родных и близких?..

Осенью 45-го по домам горожан, работавших на военном заводе, ходила жен­щина с чемоданчиком в руке и вручала хозяевам медали “За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.” и “За победу над Германией...”.

Поздравив маму с наградой, она перевела взгляд на Борю:

— Дарья Яковлевна, а ваш сын ведь тоже работал на оборонном заводе? Я помню. Ему тоже положена медаль, пусть получит...

Боря смутился:

— Да не надо.

— Почему, сын? — вскинула мать глаза на Борю. — Раз награждают — бери. Это ж какая память будет... да и заслужил...

— Да чего я там работал... Вот Володя действительно заслужил награду. Я даже думаю — не медаль, а орден Трудового Красного Знамени... А я... может, в будущем...

— Ну, как знаешь, — удивлённо пожала плечами женщина и стала прощаться.

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2005
    Copyright ©"Наш современник" 2005

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •