НАШ СОВРЕМЕННИК
Мир Свиридова
 

 

 

 

Сергей Субботин

 

 

Мои встречи с Георгием Свиридовым

 

15 декабря 1983 года я поздравил Георгия Васильевича с днем рождения по телеграфу, а 30-го получил от него поздравительную открытку такого содержания:

 

Дорогой Сергей Иванович, с Новым Годом!

Сердечный привет и самые добрые пожелания Вам и всем Вашим близким.

Часто вспоминаю Вас! Движется ли книга о Клюеве? Хотелось бы мне сочинить музыку на его слова, да увяз я в недоделанных работах. Болею.

                  Г. Свиридов

 

Конечно, я немедленно отправил на Большую Грузинскую телеграфное позд­рав­­ление. А 2 января нового, 1984-го, года, отвечая на вопрос Георгия Василье­вича о Клюеве, написал ему подробное письмо-отчет о том, что мне удалось узнать нового о поэте за полгода, минувшие с нашей встречи (в частности, при работе в рукописном отделе Пушкинского Дома осенью минувшего, 1983-го, года). Сообщил также, что редколлегия журнала “Русская литература” приняла мою статью к печати.

11 января случай привел меня и моих друзей и близких на предпремьерное исполнение (Московским камерным хором под управлением Владимира Минина) хоровой симфонии-действа Валерия Гаврилина “Перезвоны”. Это событие состоялось при организационной поддержке Общества охраны памятников истории и культуры в одном из вузов, расположенных на Ленинском проспекте (кажется, это было в одной из больших аудиторий Московского нефтяного института). В те же дни из печати вышел “День поэзии 1983” со стихами и прозой Клюева, в том числе с начальным разделом его великой поэмы “Погорельщина”, появившимся тогда в советской печати впервые.

Одним из первых, кто получил от меня экземпляр альманаха, стал племянник Свиридова, с которым мы после 17 июля 1983 года виделись еще раз (уже в Ленинграде). В письме композитору от 2 января я вспоминал об этих встречах так: “В октябре я был в Ленинграде по “клюевским” делам (без Александра Сергеевича Белоненко, организовавшего мне номер в гостинице и опекавшего меня в свободное от дел время, мне совершенно не удалось бы столь эффективно использовать отпущенные мне ситуацией 10 дней —  я ему очень-очень благодарен)”. Наверное, уже тогда я рассказал А. С., что наконец-то мне удалось с помощью друзей заполучить фотокопию полного текста “Погорельщины” из зарубежного клюевского двухтомника. Через месяц (16 ноября) А. С. написал мне: “Говорил о Вас с Гаврилиным. Он очень заинтересовался “Погорельщиной”. Нельзя ли у Вас попросить один экземпляр “для ограниченного пользования”?”.

Выполняя это пожелание, я вложил в бандероль с “Днем поэзии” для А. С. фотокопию поэмы и попросил его дать мне адрес В. А. Гаврилина, чтобы я мог послать тому альманах непосредственно. Этот адрес был прислан мне Александром Сергеевичем в письме от 16 января и сопровожден такими словами: “...для Гаврилина имя Клюева много значит, чего я, откровенно, не подозревал”.

17 января я решился позвонить Свиридову: очень уж хотелось поделиться с ним радостью, что Клюев напечатан. Оказалось, что Георгий Васильевич только что вышел из больницы. Мы проговорили минут пятнадцать. Вот запись этого разговора, которую я сделал сразу по его окончании.

После взаимных приветствий Свиридов сказал (вспомнив, очевидно, свое приглашение, сделанное при нашей летней встрече):

— Мне очень хотелось бы видеть вас с Владимиром Яковлевичем (Лазаревым) у себя. Но сейчас я был вне жизни полтора месяца, накопилось много дел, мешок писем, из которых примерно на двадцать я должен ответить. И сейчас я приехал в Москву хлопотать (как можно было понять из контекста — за кого-то). Но примерно через полмесяца надо бы повидаться. Я не хочу, чтобы это было в Москве. Увидимся у меня. Как нам лучше сговориться? Вы не болеете? И не будете ли вы или В. Я. в отъезде?

— Лучше всего так же, как в прошлый раз, — ответил я. — Пожалуйста, приш­лите мне телеграмму, и мы приедем к назначенному времени. Уезжать никто из нас никуда не собирается.

— Хорошо, хорошо, — согласился Свиридов. Я сказал о выходе “Дня поэзии” с Клюевым.

— Замечательно! — воскликнул композитор. — Вы знаете, я тоже написал о Клюеве две-три странички. Один критик обратился ко мне с просьбой высказаться, и я написал. Но это только моя точка зрения...

— Думаете ли вы опубликовать это?

— Посоветуемся.

Затем речь зашла о публикации в альманахе неизвестных материалов В. А. Жуковского, подготовленных Лазаревым.

— Очень интересно! Я внимательно прочел предисловие В. Я. к книге Жуков­ского (М.: Современник, 1982). Оно мне очень понравилось, как и вся книга. Но у меня есть к В. Я. одна претензия — говоря о музыке на стихи Жуковского, он не упомянул Глинку. Но, наверное, это вышло в какой-то степени случайно.

— Мне говорили, — продолжил Свиридов, — что в “Дне поэзии” будет подборка из двадцати стихотворений поэта из Костромы, фамилию которого я забыл, но который лет десять тому назад прислал (почему-то мне) свой крохотный сборничек, вышедший в Костроме. Тогда они произвели на меня впечатление чего-то живого.

Я ответил, что, скорее всего, это стихи В. Лапшина, что подборка его дейст­ви­­тельно производит неплохое впечатление, но уровень остальных стихов всё же оставляет желать лучшего.

— Ну, хорошего всегда мало, — сказал Георгий Васильевич. — Вы знаете, что сегодня в Ленинграде премьера большой вещи Гаврилина, жалко, что я не смог поехать...

— А я был на ее московской премьере, — откликнулся я.

— Как так? — Свиридов очень удивился.

Я рассказал о “прогоне” “Перезвонов” в Нефтяном институте и об очень сильном эмоциональном отклике, который вызвала эта вещь не только у меня и моих близких, но и у всех тех, кто был там в этот вечер:

— Один из моих приятелей, человек, вообще от такой музыки далекий, по окончании сказал: “Я забыл, где я и кто я”...

— Мы возлагаем на Валерия Александровича большие надежды, — подчерк­нул Свиридов и, как бы с кем-то полемизируя, заметил:

— Видите, всё-таки настоящее находит дорогу, нельзя всё мазать чёрной краской!

Разговор завершился такими словами Георгия Васильевича:

— Ваши письма читаю, надо повидаться обязательно. Передайте Владимиру Яковлевичу мой нежнейший привет.

22 января я отправил В. А. Гаврилину “Дни поэзии” 1981 и 1983 гг. с клюевскими сочинениями и сопроводительным письмом (его копию я себе не оставил, а теперь не могу вспомнить оттуда ни единого слова). Тогда же я узнал от Лазарева о полученном им письме Георгия Васильевича с высокой оценкой книги Жуковского, составленной В. Я.

Днем позже я послал Свиридову “День поэзии 1983” с вложением фотокопии полного текста “Погорельщины” и с письмом, которое заканчивалось так:

 

Ваши слова о музыке на стихи Н. А. <Клюева> — это луч надежды, что давняя моя мечта осуществится. Я много думал о музыке самого клюевского слога... И сейчас во мне окончательно окрепла мысль, что подлинно и совершенно воплотить поэзию зрелого Клюева в музыке сможете только Вы, его — что немаловажно! — младший современник, очень близкий ему по духу, так же, как и Н. А., органи­чески связанный с Русским началом искусства. Ваша музыка на стихи Есенина имела колоссальное значение для возвращения есенинской поэзии в народное сознание, где до того она настойчиво подменялась “-щиной”. Но ведь творчество Николая Алексеевича в широком обиходе до сих пор “украшено” тем же ярлыком, даже таким: “-ЩИНА” (аршинными буквами). Я просто убежден, что слово Н. А., получившее новую жизнь в Вашей музыке, сыграло бы великую роль в возвращении его словесного искусства в русское сознание, — возвращении, настоятельно необходимом.

И я от всей души желаю Вам по-настоящему доброго здоровья, так необхо­димого для осуществления всего того, что связано с Вашим великим Делом, которое — конечно же — есть вечно живая часть нашего общего Русского Дела.

 

29 января мне пришло почтовое уведомление, что “клюевская” бандероль достигла Большой Грузинской. 6 февраля я позвонил туда. Трубку взяла Эльза Густавовна. Георгия Васильевича в тот день дома не было. Я спросил о его самочувствии.

— После выхода из больницы, тьфу-тьфу, всё превосходно, — ответила Э. Г. и предложила мне позвонить на следующий день, когда Георгий Васильевич будет в Москве.

Так я и сделал 7 февраля во второй половине дня.

Однако сам Свиридов, говоря о своем состоянии, был гораздо менее опти­мистичен, чем его жена:

— Я вышел из формы, очень трудно в нее входить, масса накопившихся дел, так что встреча с Владимиром Яковлевичем и с вами пока откладывается — до лучших времен... Тогда я вас извещу.

И тут же обратился к общей для нас теме:

— Я написал пять страничек — портрет Клюева, как я его вижу. Там у меня были дебаты с одним (кто был этот “один”, выяснится спустя несколько месяцев, но об этом — попозже. — С. С.), и я написал...

— Хотелось бы прочитать, — робко сказал я.

— Когда-нибудь обязательно покажу.

Разговор коснулся “Дня поэзии 1983”, и прозвучала реплика:

— Там есть живые стихи, есть-есть...

Но больше внимания было уделено не самому альманаху, а недоброжела­тельной рецензии Юлии Друниной на него в “Правде” (от 29 января). Свиридов расценил ее как эпизод во внутригрупповой борьбе:

— Это — групповщина... А сама Друнина как поэт — так себе.

Сообщив мне, что официальная московская премьера гаврилинских “Пере­звонов” предстоит 12 февраля, Георгий Васильевич заметил:

— Я очень хочу там быть. Мне все говорят, что это превосходная вещь. Я слышал только часть ее. Она исполнялась год назад, и я написал о ней первую рецензию в “Известия”.

Теперь я отыскал в библиотеке номер “Известий” с материалом, о котором упомянул тогда композитор. И выяснилось, что этот текст можно отнести к жанру рецензии лишь с изрядной долей условности. Свиридовский отклик на “Перезвоны” оказался составной частью его интервью под редакционным заголовком “Музыка революции” (“Известия”, московский вечерний выпуск, 1 декабря 1982 г.).

На вопрос корреспондента газеты о “художественных впечатлениях” Свиридова последнего времени он ответил так:

 

“...произведение, о котором я хотел бы сказать, — хоровой концерт ленин­градца Валерия Гаврилина “Перезвоны “, с большим успехом исполненный Московским камерным хором под руководством В. Минина. Редкий талант этого композитора мы знаем уже давно, а новое сочинение позволяет говорить о нем как о зрелом, сложившемся мастере. Музыка Гаврилина вся, от первой до последней ноты, напоена русским мелосом, чистота ее стиля поразительна. Орга­ническое, сыновнее чувство Родины — драгоценное свойство этой музыки — ее сердцевина. Из песен и хоров Гаврилина встает вольная, перезвонная Русь. Но это совсем не любование экзотикой и архаикой, не музыкальное “штукарство” на раритетах древнего искусства. Это — подлинно. Это написано кровью сердца. Живая, современная музыка, глубоко народного склада и самое главное — современного мироощущения, рожденного здесь, на наших просторах”.

 

Эти поразительно точные и емкие суждения о глубинной сущности гаврилин­ского мелоса Свиридов отдал в печать задолго до того, как “Перезвоны” прозву­чали полностью. И неудивительно, что теперь он с таким нетерпением ожидал момента, когда это произведение наконец-то можно будет услышать целиком...

 

Вечером 12 февраля Большой зал консерватории был переполнен. Георгий Васильевич пришел на премьеру вместе с Эльзой Густавовной.

Перед началом концерта я подошел к ним, поздоровался и обратился к Сви­ридову:

— Я рад видеть вас в добром здравии.

Он очень тепло ответил мне и представил Отару Васильевичу Тактакишвили, сидев­шему с ним рядом.

Как и в Нефтяном институте, “Перезвоны” произвели на публику — на этот раз по-настоящему музыкально искушенную — исключительно сильное впечатление. Произведение имело выдающийся успех. Стали вызывать автора, и на сцену вышел молодо выглядящий скромный человек в очках, который стеснительно и как-то бочком стал кланяться залу. И очень мало кто из сидящих там в тот вечер знал, каких усилий стоило Гаврилину, мужественно преодолев свою болезнь, всё-таки приехать из Ленинграда, чтобы услышать свои “Перезвоны” с первой филармонической сцены страны...

Аплодисменты и вызовы кончились, публика стала расходиться, и в суматохе раздевалки я неожиданно оказался недалеко от Валерия Александровича. Приблизившись к нему, я назвался и поздравил с большим успехом “Перезвонов”. В ответ Гаврилин сказал несколько добрых слов о полученных им от меня “Днях поэзии” и представил мне Андрея Андреевича Золотова, который стоял рядом, со словами:

— Это наш Стасов.

Но тут же композитора вовлекли в разговор какие-то давние его знакомые, и я отошел в сторону.

Этой нашей мимолетной встрече с Гаврилиным так и суждено было остаться единственной...

*   *   *

Вечером 27 февраля Большой зал, как и за полмесяца до того, был осажден жаждущими попасть на хоровой концерт — “лишний билетик” спрашивали уже на далеких подходах к консерватории. В программе вечера были духовные сочинения Рахманинова (фрагменты из “Всенощной” и “Литургии Иоанна Златоуста”) и “Пушкинский венок” Свиридова в исполнении Республиканской русской акаде­мической хоровой капеллы им. А. А. Юрлова под управлением Станислава Гусева.

А через два дня, 1 марта, хор Минина представил в Большом зале два премьерных сочинения коллег Свиридова по композиторскому “цеху” — впервые в Москве исполнялись “Концерт для солистки, хора, флейты и арфы” Владимира Рубина и цикл для сопрано, хора и ударных “Зимние пейзажи” Романа Леденёва с солисткой Натальей Герасимовой. В программе концерта была также и свиридовская хоровая поэма “Ладога”.

На этот раз по моему приглашению вместе со мной пришел на концерт М. П. Иванов-Радкевич — художник, чьи воспоминания о Клюеве я пересказывал Свиридову несколькими месяцами ранее. Уже шла речь о том, что и отец, и родной брат Михаила Павловича были композиторами-профессионалами. Да и сам он был человеком разносторонних дарований, в том числе и музыкальных.

В одном из наших разговоров с М. П., который состоялся уже после моей встречи со Свиридовым в Ново-Дарьине, художник вновь вернулся к мысли, которую он не раз высказывал и до этого (опираясь на полное отсутствие пейзажа в Библии), — мысли о том, что евреи не имеют своего живописного языка. Вспом­нив аналогичное суждение Георгия Васильевича об отсутствии у этой нации собственного музыкального языка, я рассказал об этом Михаилу Павловичу.

— Так, значит, он русский? — воскликнул художник. — А я слушаю его музыку и думаю: как же это еврею удалось проникнуть в русский мелос?..

Словом, желание М. П. послушать “живую” музыку Свиридова (и увидеть композитора воочию) было не случайно. Впрочем, прозвучавшие в тот вечер произведения других авторов тоже пришлись ему по сердцу — ему очень понравились не только “Ладога”, но и “Концерт” В. И. Рубина.

21 марта под патронажем Лазарева в московской библиотеке им. В. А. Жу­ковского (Лялин переулок) прошел первый вечер памяти Клюева в связи с его грядущим столетним юбилеем. Среди участников вечера был и Михаил Павлович, поделившийся своими воспоминаниями о поэте. Кроме того, впервые в Москве прозвучали тогда песни и романсы на слова Клюева, автором которых был ленинградский музыкант и композитор Виктор Иванович Панченко. В те годы В. И. уже начал свой (ныне уже многодесятилетний) неустанный творческий труд по воплощению клюевского поэтического слова в музыке — воплощению, уникальному по своей искренности и проникновенности...

Буквально через несколько дней после клюевского вечера вышел в свет третий номер петрозаводского журнала “Север” за 1984 год. Там, через 65 лет после появления в газете “Звезда Вытегры” 1919 года, были перепечатаны стихи поэта, не известные даже самым внимательным читателям его книг. А одно из стихо­творений Клюева (“Ураганы впряглися в соху...”), включенных в подборку “Севера”, вообще появилось в печати впервые. Под публикацией значились две фамилии — А. К. Грунтова и моя.

16 апреля я отправил на Большую Грузинскую бандероль с экземпляром журнала и одновременно написал композитору письмо. В нем я кратко сообщил о составе участников вечера 21 марта, о его содержании и о том, что в газете “Книжное обозрение” удалось поместить информацию о прошедшем событии.

Обрадованный (и, можно даже сказать, опьяненный) успехом первого клюевского вечера и удачей с журнальной публикацией его произведений, я — что совершенно очевидно — был в тот момент просто не в состоянии логически рассудить, кому всё-таки я пишу. Будь иначе, я никогда бы не закончил свое письмо Свиридову так, как это получилось:

 

Теперь я думаю об организации клюевского вечера для более широкой аудитории. Такая возможность сейчас есть, но пока не в Москве, а там, где я живу. Наш город является научным центром АН СССР, при котором есть, как и в Москве, Дом ученых с залом по числу мест примерно как Малый зал консерватории. Договоренность с администрацией зала уже есть. Проведение вечера предпола­гается между 20 и 30 мая...

Георгий Васильевич, дорогой, разрешите пригласить Вас с Эльзой Густа­вовной на этот вечер. Ведь Вы познали суть личности и творчества Н. А. <Клюева>, его глубину и масштаб, как никто. И потому-то, как думается мне, Ваше при­сутствие в дни памяти Н. А. среди подлинных друзей и ценителей его поэзии — а именно такие люди соберутся в мае — будет для памяти Н. А. неоценимым даром.

Буду рад узнать, что Вы обо всем этом думаете. От души желаю Вам доброго здоровья. Поклон Эльзе Густавовне.

Владимир Яковлевич передает Вам свой сердечный привет.

 

И всё же — при абсолютно ясной на трезвый взгляд нереальности (а можно сказать и жёстче: бесцеремонности) моего предложения — оно, по-видимому, так или иначе повлияло на решение Георгия Васильевича больше нашу встречу не откладывать...

*   *   *

Вскоре он дал знать (не припомню теперь, каким образом), что ждет нас с Лазаревым у себя на даче 29 апреля.

Как встретил нас Свиридов, не помню. И вообще, понадеявшись на своего спутника (для которого этот визит был, как-никак, первой личной встречей с великим человеком, то есть, по моему разумению, событием совсем не рядовым), я не сделал потом, по горячим следам, никаких записей о содержании нашей беседы. Я не сомневался тогда (и нимало не сомневаюсь теперь), что Владимир Яковлевич может описать эту встречу так, как мне никогда не сделать. Но ныне у меня всё чаще и чаще возникает вопрос: найдется ли у него время для этого — в его теперешней жизни на тихоокеанском побережье американского штата Калифорния?..

Корю себя за допущенную беспечность; понимаю, что очень ошибся. Сейчас же мне остается лишь одно — рассказывать о том очень и очень немногом, что удержалось в памяти.

В Ново-Дарьино я взял с собой переносной магнитофон и кассету с записью песен В. И. Панченко на слова Клюева в исполнении самого композитора. Мне хотелось познакомить Георгия Васильевича с этими сочинениями и узнать его мнение о них.

Помню реплику Свиридова в начале разговора, что “для музыки на Клюева скрипочка не годится...” Я стал говорить о вечере в библиотеке имени Жуковского, о песнях на клюевские слова, там исполненных. Сказал, что хотел бы показать их и здесь.

Свиридов решительно протянул руку. В первое мгновение я не понял этого жеста. Но тут же до меня дошло, что он требует ноты. Их у меня не было, и я попросил позволения включить магнитофон.

Прозвучали две “клюевские” песни В. И. Панченко: “Отвергнув мир, врагов простя...” и “Вы деньки мои, голуби белые...”. Когда пение автора окончилось, Свиридов сдержанно произнес:

— Это будет нравиться публике...

Затем начался общий разговор, постепенно переросший в диалог Свиридова и Лазарева. Из этой беседы я запомнил очень мало.

Так, В. Я. упомянул, что был в консерватории на исполнении “Перезвонов” Гаврилина. Георгий Васильевич, видимо, вспомнив, что я подходил к нему в тот вечер один, спросил собеседника:

— А почему же вы не подошли?

Другого памятного момента я уже касался — именно тогда я услышал из уст композитора, что адресатом записанных им размышлений о поэзии Клюева (о чем шла речь в нашей январской телефонной беседе) является В. В. Кожинов.

*   *   *

Октябрь был юбилейным месяцем для Клюева — день столетия со дня его рождения (22 октября) стремительно приближался. О связанных с этой датой мероприятиях, которые прошли в Вологде, Вытегре и Москве, когда-нибудь я расскажу в подробностях особо. Но о главном из них — вечере памяти поэта в Малом зале московского Центрального Дома литераторов — не упомянуть здесь невозможно.

Это событие состоялось как раз 22 октября. Главный его вдохновитель и организатор С. С. Лесневский сделал так, что мне довелось тогда говорить первым. По ходу своего выступления я привел слова Свиридова из его письма ко мне от 14 ноября 1980 г., посвященные Клюеву. Повторю их здесь еще раз:

 

Поэт он — несомненно, гениальный. Влияние оказал громадное, и на Блока, и на Есенина... Как прискорбно, что имя его покрыто до сих пор глубокой тенью. Место его в Русской литературе — рядом с крупнейшими поэтами XX века.

 

Среди тех, для кого удалось тогда получить пригласительные билеты в Малый зал ЦДЛ, был и А. С. Белоненко.

Вернувшись домой, в Ленинград, он отправил мне 6 ноября письмо, в котором поделился размышлениями о прошедшем вечере:

 

Дорогой Сергей Иванович! Я вынужден был спешно удрать в конце конфе­ренции, боясь опоздать на поезд, так и не успев Вас поблагодарить.

Вечер до сих пор в моей памяти. Впечатления от него — разные и даже взаимоисключающие. Как бы то ни было, хорошо, что он состоялся. Там было много  хорошего, много слов от сердца, замечательные воспоминания (особенно <Н. А.> Минха). Были слова умные, а были и весьма неумные и просто бездушные.

Вы  выступали  хорошо, времени было у Вас мало, начали Вы эпически, и по интонации Вашей я почувствовал, что Вы только начинали набирать высоту, только шли к горе, а Вас оборвали на полуслове.

Запомнилась мне одна последняя фраза из выступления <Г. С.> Клычкова о том, что Клюев, Есенин и его отец — были поэтами честными и все их слова — абсолютно чистые. Во многих выступлениях наших присяжных от литературы не хватало чистоты. От многих исходил запах казенного дома... И уж когда под занавес кто-то из них во весь голос заявил, что Клюева мы будем поверять Маяковским, тут мне стало не по себе. Мне как-то и Клюева самого стало очень жаль, и Вас, Ваш бескорыстный энтузиазм и любовь, и слова Георгия Васильевича, переданные Вами, показались мне какими-то совсем нелепыми в этом собрании... Быть может, я всё преувеличиваю, не всё понимаю и не так, но отделаться от этого осадка, от этой горечи не могу... Долго еще, очень долго Клюеву придется ждать, когда его признают пророком в своем отечестве. Не исключено, что и не признают совсем. Вот его духовный отец — Аввакум ждал почти 300 лет. Да и сохранился-то в памяти общества, потому как народ хранил о нем память, переписывал старательно его письма, сочинения. Впрочем, то, что такой вечер состоялся — это уже  хорошо, значит, что, хоть и подспудно, хоть из-под железобетона, проби­вается живая водица клюевского слова.

Еще раз огромное Вам спасибо за вечер. Он заставил меня задуматься о многом, в том числе и о моем герое — Г. В. Свиридове, судьбе его музыки. Она — с тех же полей, что и клюевское слово.

*   *   *

Тогдашнее общение Георгия Васильевича с внешним немузыкальным миром было вообще сведено к минимуму. И всё же иногда мы беседовали с ним в то время по телефону. Я, по слабеющей памяти своей, совершенно забыл об этом. И, конечно, так никогда бы и не вспомнил, если бы, перебирая старые письма уже в текущем, 2004-м, году, на конверте одного из них не наткнулся на собственную помету:

 

В день получения этого письма (20. 04. 85) — телефонный разговор с Г. В. Свири­довым (часть письма прочитана мною ему по телефону).

 

Письмо, о котором идет речь, действительно стоило того, чтобы донести его содержание до Свиридова. Его автором был уроженец Вятской губернии В. Ф. Кропанев, в 1935—1936 годах девятилетним мальчиком живший бок о бок со ссыльным поэтом в той самой томской “избе № 12”, о которой Георгий Васильевич уже слышал от меня в июле 1983 года... Прочитав в “Литературной газете” информацию о вечере памяти Клюева в ЦДЛ, Кропанев написал туда письмо. Из газеты его переслали мне, и я обратился к автору с расспросами об их тогдашней жизни в Томске. Читанное мною Свиридову письмо Кропанева как раз и было ответом на мое обращение. Мемуарист описывал облик Клюева, рассказывал, как тот вел себя с окружающими, вспоминал подробности быта “избы № 12”... Письмо заканчивалось так:

 

Сейчас, Сергей Иванович, о самом главном, может, вы это даже не знаете. Вы спрашиваете, не лежал ли в больнице, не ездил ли куда, словом, не отлучался ли куда-нибудь из дома Н. А. Клюев. Нет, никуда он не отлучался. Его арестовали, приехали ночью и увезли, как и многих других в то время. Мать видела, как это происходило, да и сквозь заборку всё было слышно. Было это зимой, месяц она не помнит. (Через несколько лет по делу Клюева из архива Томского НКВД, открывшемуся для исследователей, будет установлено, что этот арест произошел в марте 1936 года. — С. С.)

Больше он не вернулся. Потом хозяева в его комнату пустили новых квартирантов...

 

Скорее всего, именно это сообщение В. Ф. Кропанева я и прочитал Свиридову в нашей телефонной беседе.

*   *   *

В октябре 1985 года, в связи с предстоящей поездкой в Вытегру для проведения там первых Клюевских чтений, я приехал в Ленинград заранее, чтобы перед отъездом в родные места поэта успеть поработать в архивах с его мате­риалами.

Встретившись с А. С. Белоненко, я получил приглашение побывать у него на квартире и 18 октября пришел в дом № 22 по Дровяному переулку.

Во время беседы А. С. дал мне прочесть машинописную копию письма Свиридова о Клюеве, адресованного В. В. Кожинову. С первых же строк я понял, что передо мною — тот самый “портрет Клюева” в свиридовском видении, о котором я узнал от самого композитора еще в январе 1984 года...

Извинившись, А. С. сказал, что выйдет купить что-нибудь к чаю, и оставил меня одного.

И тут я должен повиниться перед Александром Сергеевичем. Не удержав­шись, я без его разрешения стал конспектировать письмо Свиридова на узеньких бумажных обрезках, подвернувшихся под руку.

И пусть меня простят (или не простят), но теперь я не в силах умалчивать об этом конспекте.

Георгий Васильевич начал свое письмо с того, что слова А. Блока о клюевской поэзии (“...нельзя лететь”, очевидно, процитированные Кожиновым в их разговоре о Клюеве) ему известны, “но “лететь” совершенно необязательно ни для поэзии, ни для искусства вообще” (точная цитата).

Затем шла речь о движении как основе немецкого искусства (чтимого Г. В. почти так же, как и русское). После ремарки: “Не то у других народов. Будда статичен” — Свиридов писал о статике в жизни русского крестьянина и в русском искусстве (архитектура — “парение” храма Покрова-на-Нерли и необычайная мощь Новгородской Софии; ангелы на иконах не летят, а парят; статична “Троица” Рублёва).

 

Земля для русского человека, — продолжал Г. В., — это не земля Галилея и Коперника, суетливо вращающаяся как волчок, нет, для русского Земля покоится на трёх китах. Клюев — поэт Земли, покоящейся на трёх китах. И это близко мне, “греет душу”.

 

Далее характеризовалось клюевское творчество:

 

Это совсем не лирика! Это поэзия мистической, тайной сути вещей, духовная по преимуществу. Стихи — тяжелы, но это тяжесть золотого потира (а не железного болта), тяжесть парчи, а не легкость небесного “серенького ситца”, тяжесть риз, венца: царского или тернового...

 

Перечислив затем ряд русских поэтов, вышедших из народных глубин (Кольцов, Никитин, Суриков, Дрожжин, Есенин, Орешин, Тряпкин), композитор резюмировал:

 

Всем этим поэтам несомненно свойственно чувство Родины, иногда даже глубокое. Но ни у кого из них, однако, не было чувства самой Земли (даже у Есенина). Оно было дано лишь Клюеву, и это делает его совершенно особой и весьма внушительной фигурой в русской поэзии, значение которой еще абсолютно не понято. Также, впрочем, не раскрыт еще и Есенин, повернутый к нам пока, как луна, лишь одной своей стороной. Но это, верно, — дело будущего.

Воздействие Клюева — весьма велико, и, что самое главное, оно ощущается у крупных поэтов.

 

За примеры такого воздействия были взяты А. Блок (не только его статьи, но и стихи — “Задебренные лесом кручи...”), Есенин, Заболоцкий (по словам Свиридова, в “Торжестве земледелия” сочеталось влияние Клюева и Хлебникова), Павел Васильев.

Заключительный абзац свиридовского “портрета Клюева” гласил:

 

Если представить себе из будущего нашу Россию как целое, как дух и культуру, то ее поэзию (одно из драгоценных слагаемых этой культуры) нельзя будет вообразить себе без Н. А. Клюева. Она не будет полна!

 

В момент, когда я торопливо водил карандашом по бумаге, переписывая эти драгоценные (по крайней мере, для меня) строки, раздался телефонный звонок. Я, естественно, не отреагировал. Но спустя несколько минут звонок повторился вновь.

Подумав, что это может быть какое-то срочное сообщение для А. С., я решился взять трубку.

На мое “Алло!” последовало властное и повелительное:

— Кто это?!

В первое мгновение мне захотелось ответить в столь же жестком тоне. Но я (слава Богу!) удержался, вспомнив, где нахожусь (и чем занимаюсь), и назвался. В ответ прозвучало удивленное:

— Сергей Иванович! Как вы здесь?

И тут я узнал этот голос — голос Свиридова...

Я объяснил Георгию Васильевичу, что я делаю в Ленинграде, где сейчас А. С., а он ответил, что позвонит еще раз попозже. И почти сразу же по возвращении А. С. домой телефон зазвонил опять: разговор Свиридова с племянником наконец-то состоялся.

В тот же день, 18 октября (о чем мне станет известно вскоре, по приезде в родные места поэта), в вытегорской районной газете “Красное знамя” вышла в свет уже вторая часть моей статьи “Сибирские письма Николая Клюева”. Статья эта стала первой обзорной публикацией тех самых писем Клюева из сибирской ссылки, которые я читал (двумя годами ранее) композитору у него на даче.

Домой из поездки я вернулся в конце октября, имея в багаже несколько комплектов из четырех номеров “Красного знамени” со своей статьей. В начале ноября я отправил эти газеты и Свиридову, и его племяннику. В те дни, в канун своего 70-летия, Георгию Васильевичу, конечно, было не до переписки... Ответное письмо А. С. Белоненко пришло ко мне тоже не сразу — я получил его (с датой: 23.12.85) лишь в самый канун Нового, 1986-го, года:

 

Так получилось, что Ваше письмо пришло в самый “кризисный” момент подготовки сборника, посвященного 70-летию Г. В. Свиридова, к обсуждению на секторе моего института (теперь бывшего). Я выдержал тяжелый бой в полном одиночестве, без всякой поддержки. На “похвалы” и “оценки” не скупились. Так, статью В. А. Гаврилина (она выйдет в сокращенном виде в № 12 “Советской музыки”) без смущения и без всяких доводов назвали “хулиганской”. “Шовинизм”, “религиозная пропаганда” и пр. милые определения так и сыпались как из рога изобилия. В ультимативной форме потребовали убрать статью Гаврилина. Конечно, я отказался. И в самый напряженный момент произошло давно мною ожидавшееся событие. Ректор консерватории Чернушенко наконец пригласил меня возглавить кафедру истории русской и советской музыки. Тут уж выражению злобы у моих бывших коллег не было пределов! <...>

Бой вокруг моего сборника носил отнюдь не частный характер, за ним просматривается более глубокая и хорошо Вам понятная конфронтация сил. Имя Свиридова сегодня — в своем роде знамя в музыкальном движении, и, как вы догадываетесь, есть много людей, которые стоят под иными знаменами по ту сторону баррикад. Идет борьба, и я вступил в нее теперь уже в качестве рядового бойца, а не стороннего, сочувствующего наблюдателя. Вот почему я не мог Вам ответить сразу.

Письмо сопровождалось припиской: “Прошу Вас, о сборнике — ни полслова Г. В. Свиридову. Он об этом ничего не знает”.

*   *   *

2 января 1986 года я ответил А. С. Белоненко, приложив к письму новую клюевскую публикацию — незадолго до этого она появилась в 43-м номере альманаха “Поэзия”, выпускавшегося издательством “Молодая гвардия”. Благодаря главному редактору издания поэту Николаю Старшинову там были напечатаны пять стихотворений Клюева разных лет, неизвестных в России, с моим вступлением.

В тот же день я отправил другой экземпляр альманаха Свиридову. В сопроводительном письме шла речь (правда, помнится мне об этом не вполне отчетливо) о моих исключительно сильных впечатлениях от первых двух концертов юбилейного филармонического абонемента № 10 “Георгий Свиридов”. Оба они состоялись в присутствии автора в Большом зале консерватории 25 и 29 декабря 1985 года. Провел их Евгений Светланов с Государственным симфоническим оркестром СССР. Из симфонических сочинений композитора в первом из концертов исполнялись “Маленький триптих для оркестра” и “Музыкальные иллюстрации к повести А. С. Пушкина “Метель”, а во втором — сюита “Время, вперед!”. Центральное место в программах концертов заняли произведения для хора и оркестра: “Поэма памяти Сергея Есенина” (25 декабря; Республиканская академическая русская хоровая капелла имени А. А. Юрлова, солист А. Мас­ленников), “Снег идет”, “Весенняя кантата” на слова Н. А. Некрасова, “Курские песни” и “Патетическая оратория” (29 декабря, с участием четырех хоров: Большого хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения, Московского и Новосибирского камерных хоров и капеллы мальчиков при Московском хоровом обществе; солисты И. Архипова и Е. Нестеренко).

Вскоре мне пришло из Москвы заказное письмо с почтовым штемпелем отправления на конверте — 14.01.86. На вложенной в него новогодней открытке было написано:

 

Дорогой Сергей Иванович, получил книжку альманаха “Поэзия” с Вашей прекрасной статьёй и подборкой стихов Н. А. Клюева. Большая Вам благодарность! Как приятно видеть, что эхо Клюева стало откликаться в нашей жизни — то здесь, то там! Н. К. Старшинов — хороший, благородный человек и высокопорядочный, с ним, как я понимаю, можно иметь дело. Он понимает его! Важно Вам не прекращать своей исследовательской и изыскательской работы, она имеет огромный смысл для нашей культуры. Желаю Вам успеха и бодрых сил! Я — здорово устал — дел — по горло! Много есть хорошего, но есть и гадости, о них писать не буду. Привет и поздравление с праздником Святого Рождества, с Новым (старым) Годом! Г. Свиридов.

<Приписка над текстом письма:> Кланяется Вам — моя жена!

 

23 февраля 1986 года в концертном зале Института им. Гнесиных в честь свиридовского юбилея состоялся вечер его музыки, подготовленный силами педагогов и учащихся музыкального училища им. Октябрьской революции (ныне Московский государственный институт музыки им. А. Г. Шнитке). Впервые услышал я тогда части сюиты из музыки к кинофильму “Время, вперед!” и фрагменты из “Метели” в переложении для оркестра народных инструментов. Не скажу, чтобы от этого осталось впечатление такой же яркости и силы, которое неизменно возникало, когда эти произведения шли в оригинальном — симфоническом — звучании... Остановил внимание лишь “Романс” из “Метели”, да и то потому лишь, что был аранжирован как вокализ для сопрано под аккомпанемент оркестра.

Выступали и певцы-солисты с песнями композитора. Несколько вещей исполнил хор а капелла, в том числе миниатюру на слова А. С. Пушкина “Где наша роза?..”, которую я до этого не слышал. И, конечно, прозвучали сочинения более крупной формы — “Курские песни”, “Снег идет” и даже отрывки из “Патетической оратории”.

Атмосфера — и на сцене, и среди слушателей — была исключительно теплая, приподнятая и торжественная. Исполнители выступали с неподдельным энтузиазмом.

Автор был в зале. После концерта он обратился к его участникам, педагогам училища и слушателям и от души поблагодарил за доставленную ему радость. По окончании, в небольшой раздевалке, мы оказались рядом. Свиридов очень удивился — очевидно, не ожидал увидеть меня здесь. Мы обменялись несколькими словами, и он направился к выходу. Я смотрел ему вслед. Почему-то до сих пор не могу без волнения вспоминать видавшую виды шапку-ушанку коричневого (в прошлом) цвета, которую надел Георгий Васильевич...

Через четыре дня (27 февраля) в Большом зале консерватории состоялся третий концерт абонемента № 10. На этот раз сочинения Свиридова пела капелла им. А. Юрлова под управлением С. Гусева. Открылся концерт хоровой поэмой “Ладога” на слова А. Прокофьева. Затем были исполнены два хора на слова Есенина (“Ты запой мне ту песню” и “Душа грустит о небесах”). Завершилось первое отделение “Концертом памяти А. А. Юрлова”.

А во втором отделении прозвучал “Пушкинский венок”. Я впервые услышал тогда это удивительное произведение в исполнении одного хорового коллектива. До тех пор мне доводилось бывать лишь на концертах, где оно исполнялось двумя камерными хорами (хором Минина и Новосибирским хором Б. Певзнера) совместно. По моему дилетантскому ощущению, юрловская капелла (большой хор с широким спектром голосов) представила “Венок” слушателям, что ли, монументальнее и величественнее, чем это позволяли возможности камерных хоров...

И так хотелось узнать, что же думает об этом исполнении сам автор, который внимательно слушал свою музыку, сидя, как всегда, в шестом ряду партера... Но что-то удержало меня, и я не подошел к нему.

*   *   *

15 ноября 1986 года в Большом зале консерватории состоялся последний, шестой концерт юбилейного свиридовского филармонического абонемента предыдущего сезона. Это было как раз сольное выступление Елены Образцовой. В ансамбле с В. Чачавой она спела девять песен композитора на слова Блока и поэму “Отчалившая Русь” на слова Есенина. В “бисах” прозвучала никогда до того не слышанная мною “блоковская” песня Свиридова “Русалка” (с первой строкой “Мой милый, будь смелым...”). Скорее всего, это было первое публичное исполне­ние произведения.

Побывать на этом концерте Свиридовы не смогли. А мы пришли в консер­ваторию вместе с В. Я. Лазаревым и его женой Ольгой Эдгаровной Тугановой. Был со мной и мой сын. Само собой, тогда никто из нас и ведать не ведал, что накануне Георгий Васильевич не только вспоминал о Лазареве и обо мне, но и адресовал нам свои теплые дарственные надписи...

16 декабря, в день рождения композитора, поздравляя его с этой датой, я отправил на Большую Грузинскую 9-й номер журнала “Север” с еще одной клюевской новинкой. Там была напечатана статья «“Эти гусли — глубь Онега...” (Из поэзии Николая Клюева конца 20-х — начала 30-х годов)» с не публиковавшимися ранее произведениями поэта, в том числе с началом его монументального произведения “Песнь о великой матери”, которое ранее считалось утраченным. Статья была написана мною совместно с Людмилой Климентьевной Швецовой, десятилетием ранее принимавшей участие в подготовке стихотворений Клюева для издания 1977 года в малой серии “Библиотеки поэта”. Именно ей доверил тогда друг поэта — художник А. Н. Яр-Кравченко (он ушел из жизни в 1983 году) — начало сохранившейся у него великой клюевской поэмы.

26 декабря в мой адрес из Москвы было послано ответное письмо:

 

Дорогой Сергей Иванович, поздравляю Вас с Новым Годом, шлю самые добрые пожелания — от сердца! Получил “Книгу о Есенине”, журнал “Север” — всё это прекрасно. Ваши публикации очень интересны и очень ценны. Не оставляйте своей работы, она так нужна! Я живу еще в медленном темпе, б<ольшей> частью за городом, в Москве почти не бываю. Сердечный Вам привет, жена — кланяется. С любовью — Г. Свиридов.

Передайте новогодний привет Л. Швецовой.

 

Я получил эти удивительно душевные строки 29 декабря и на следующий день отправил Георгию Васильевичу телеграмму со словами благодарности и поздравления с новогодием.

*   *   *

В 1990 году композитору исполнялось 75 лет. Прежде (в 1975 и 1985 гг.) его юбилеи отмечались широко, и свиридовская музыка не смолкала тогда в филармонических залах на протяжении всего концертного сезона. На этот же раз состоялся лишь один концерт. Молодая певица Нина Раутио посвятила юбилею Свиридова вечер его музыки, который прошел в Большом зале консерватории 24 октября 1990 г. В первом отделении были исполнены романсы и песни на слова Пушкина, Лермонтова и Блока, а во втором — есенинская “Отчалившая Русь”. Автор был на этом концерте.

Спустя несколько недель мне передали просьбу связаться с редактором Центрального телевидения Л. Остащенко. Она сообщила, что О. И. Доброхотова готовит телевизионную передачу о Валерии Гаврилине и (каким-то образом узнав обо мне и о моем отношении к творчеству композитора) приглашает принять участие в ней. 5 декабря в Останкине состоялась запись нашей беседы с Ольгой Ивановной. (Сама же передача будет дожидаться выпуска в эфир больше года.)

Конечно, в этом разговоре о Гаврилине невозможно было обойтись без имени Свиридова... Как раз приближался день рождения Георгия Васильевича, накануне которого я отправил ему ставшее уже традиционным в наших отношениях телеграфное поздравление. И большой радостью стала праздничная новогодняя открытка с Большой Грузинской, которую я получил 3 января 1991 года:

 

Дорогой Сергей Иванович, с Новым Годом! Спасибо за память.

Часто вспоминаю Вас, с радостью Душевной думаю о Вас.

Самые лучшие пожелания Вам!

Г. Свиридов

 

В тот же день я позвонил Георгию Васильевичу, поблагодарив за сердечные слова и поздравив его с наступившим Новым годом.

Спустя одиннадцать с лишним месяцев, 15 декабря, я вновь поздравил его с днем рождения. А на следующий день мне пришло телеграфное уведомление из ЦТ о том, что передача О. И. Доброхотовой о Гаврилине “Приглашение к музыке” пойдет 19 декабря по первой программе телевидения. Но в указанное в телеграмме время (23 часа) вся страна увидела совсем другой сюжет — М. С. Горбачёв выступил с заявлением о сложении полномочий Президента СССР в связи с прекращением существования государства... Тем не менее передача о Гаврилине всё же была дана в эфир, но попозже, в 23.30. Из-за экстраординарных известий этого вечера неудивительно, что она прошла практически незамеченной.

31 декабря, за пять часов до наступления нового, 1992-го, года, я нашел в своем почтовом ящике конверт, надписанный Георгием Васильевичем. На открытке, вложенной в него, значилось:

 

Дорогой Сергей Иванович, поздравляю Вас сердечно с Наступающим Новым Годом, с праздником Светлого Христова Рождества. Здоровья и благоденствия Вам и Всем Вашим близким.

Георгий Свиридов

 

Это его поздравление стало в нашей переписке последним. Позднее я по-прежнему регулярно посылал композитору телеграммы ко дню его рождения, но письменных ответов от него уже не получал.

В 1992—1994 годах мы лишь изредка встречались в консерватории (например, 26 января и 18 февраля 1994 года на юбилейных концертах капеллы им. А. А. Юрлова, приуроченных к 75-летию коллектива) и — по моей инициативе — говорили по телефону.

5 февраля 1992 года мне почему-то непреодолимо захотелось услышать его голос. Это было впервые, когда я решился позвонить Свиридову без всякой видимой причины.

После взаимных приветствий он сразу спросил:

— Это вы выступали в передаче о Гаврилине? Я сам ее не видел, но мне говорили.

Я подтвердил это, но последовал еще один вопрос:

— Как же они на вас вышли?

Я не знал, что ответить, — ведь тогда мне еще не было известно, что идея пригласить меня к участию в передаче возникла у самого Гаврилина...

Вспоминается и другой наш телефонный разговор — в 1993 или 1994 году. В те дни он был дома один — Эльзу Густавовну положили в больницу, и чувствовалось, как ему трудно без нее. Но когда разговор перешёл на музыкальные темы и он узнал, что я никогда не видел в Малом театре спектаклей по пьесам А. К. Толстого с его музыкой, он даже захотел сам позвонить в театр с тем, чтобы помочь мне попасть на один из этих спектаклей. Но предупредил, что билеты — за мой счёт. Меня очень тронула такая отзывчивость, и поначалу я даже вроде бы согласился, но потом вовремя опомнился... И, чтобы Георгий Васильевич не беспокоился, дал, что называется, задний ход.

*   *   *

В наступившем 1996 году исполнилось восемь лет с тех пор, как наше более или менее регулярное общение со Свиридовым сменилось эпизодическим. За эти годы вышли в свет вновь обнаруженные поздние произведения Клюева. Много ранее неизвестного выяснилось при подготовке Полного собрания сочинений Есенина, проходившей при моем непосредственном участии. Не сомневаясь, что Георгию Васильевичу всё это интересно, я всё чаще и чаще задумывался о необходимости большого разговора с ним на клюевско-есенинские темы.

И осенью 1996 года (кажется, это было в ноябре) я решился позвонить ему, чтобы попросить о встрече. Живо откликнувшись, он сказал:

— Повидаться нам надо обязательно, но скоро я еду в Ленинград, где мне (в одном там учреждении) присвоили звание доктора honoris causa (совсем недавно я узнал, что этим “одним там учреждением” был Санкт-Петербургский гумани­тарный университет профсоюзов. — С. С.). Когда вернусь, сговоримся.

Но прошло еще несколько месяцев, прежде чем был определен день нашей беседы (2 февраля 1997 года) и ее место — московская квартира ком­позитора.

Готовясь к встрече, я стал разыскивать в своих домашних книжных и бумажных завалах печатные материалы о Клюеве, Есенине, Клычкове и Ширяевце, накопив­шиеся за эти годы, чтобы передать их Георгию Васильевичу. На стол легли: четвертый том издания “Сергей Есенин в стихах и жизни” — “Воспоминания современников”; иллюстрированный сборник стихов Есенина, озаглавленный начальной строкой его стихотворения (“Шел Господь пытать людей в любови...”), выпущенный к 100-летию поэта санкт-петербургским издательством “Глаголъ”; вышедшие в нашем институтском издательстве “Наследие” два сборника научных работ серии “Новое о Есенине”, где были и мои статьи... Львиную же долю того, что я понёс в тот день на Большую Грузинскую, составляли газеты, журналы, буклеты, пригласительные билеты на конференции и их программы, выпущенные большей частью в родных местах поэтов (Рязань, Вытегра, Петрозаводск, Талдом). Было там и несколько фотографий, снятых в селении Коштуги, где родился Клюев, и в его окрестностях (эти снимки сделал в 1993 году мой друг В. Евреинов, который за двадцать с лишним лет до этого фотографировал Свиридова и А. Ведерникова на концерте в Большом зале консерватории).

Моя жена, мастерица татарской кухни, испекла что-то вроде беляшей треугольной формы (их название по-татарски звучит приблизительно как “ошпёшмэк”), загрузила ими кастрюлю, чтобы не остыли — закутала её как следует и разместила в той же сумке, где уже были бумаги и книги.

С этой поклажей я выехал из Троицка в Москву.

*   *   *

Придя в условленное время (около трех часов дня) к дому № 36 по Большой Грузинской, я набрал на подъездном домофоне номер квартиры и нажал кнопку звонка. Никто не ответил. Постояв в растерянности у закрытой двери, я вспомнил про телефон-автомат, находившийся неподалёку. Но у меня не было жетона, чтобы позвонить оттуда. Пришлось возвращаться за ним на станцию метро “Баррикадная”... Когда Георгий Васильевич услышал, что я у подъезда, но не могу войти, он направил вниз женщину, помогавшую им с Эльзой Густавовной по дому, чтобы та впустила меня.

И наконец-то я переступил порог 62-й квартиры... После взаимных приветствий, когда внимание Свиридова чем-то отвлеклось, я попытался украдкой передать встретившей меня женщине кастрюлю с “треугольниками”. Но Георгий Васильевич увидел это, а когда узнал о содержимом кастрюли, воскликнул:

— Ну, сейчас мы будем пировать!..

Он попросил свою помощницу пойти в магазин купить что-нибудь к чаю, а потом пригласил меня в комнату, которая, очевидно, была его рабочим каби­нетом. Я увидел рояль, стол, где лежало множество бумаг и нот. А у стен комнаты выстроились полки с книгами.

Но некоторые книги лежали на полу в стопках... Перехватив мой взгляд, Свиридов пояснил:

— Вы знаете, когда мы жили за городом, в квартиру залезли воры. Вот с тех пор так и осталось.

И началась наша беседа, продлившаяся (как и летом 1983 года) несколько часов. Темы ее то и дело менялись — от прошлого мы переходили к современности, и наоборот. Понапрасну понадеявшись на память, я не сделал себе тогда, по горячим следам, никаких заметок. Теперь же остается рассказывать лишь о том немногом, что не забылось до сих пор...

Помню, зашел разговор, что музыка композитора к “Метели” часто звучит в уличных подземных переходах и в метро. Георгий Васильевич, грустно улыб­нувшись, сказал с легким оттенком горечи:

— Вот судьба! А я ведь написал ее   т а к...

И взмахнул кистью руки снизу вверх, как бы показывая, насколько легко далось ему сочинение этой музыки. А затем саркастически добавил, что и сам нередко слышит ее — по телевизору, когда идет... реклама презервативов, впрочем, тут же отметив одобрительно, что в последнее время на телеэкране стали появляться содержательные передачи по истории России.

Взяв одно из писем со своего рабочего стола, он посетовал, что некому помочь в работе с поступающей корреспонденцией:

— Это (он назвал какую-то иностранную музыкально-издательскую фирму) предлагают издавать ноты моих сочинений, пишут об условиях, а у меня нет секретаря, который мог бы вести переписку с ними. А жена болеет...

И тут из другой комнаты донесся слабый голос Эльзы Густавовны, о чем-то попросившей мужа. Оказалось, что она по нездоровью уже почти не встает с постели.

...Речь пошла о том, что нового появилось в печати за эти годы о Клюеве, Есенине и их друзьях-сопесенниках. Я постепенно стал вынимать из своей сумки материал за материалом и передавать их Георгию Васильевичу.

Когда у него в руках оказалась книга “Сергей Есенин в стихах и жизни: Воспоминания современников”, он сказал добрые слова о предыдущих трех книгах этого четырехтомника. И я понял, что эти книги, оставленные мной для него в артистической Малого зала консерватории в ноябре 1995 года, он тогда взял с собой...

Особое внимание было обращено на провинциальные издания, выпущенные в Вытегре, Талдоме, Рязани... Перелистывая газеты и брошюры, посвященные Клюеву, Клычкову, Есенину, Свиридов обронил, упомянув перед этим о своей переписке с курским губернатором А. Руцким:

— А вот в Курске пока такого нет...

(Но — замечу в скобках — тогда,   п р и   ж и з н и   т в о р ц а,   такому, наверное, и не пришло еще время... Теперь-то мы знаем, что горячие почитатели гения композитора на его родной земле были всегда. Их выдающиеся организаторские способности, направленные на то, чтобы память о Свиридове и его музыке продолжала жить в сердцах курян, особенно ярко проявились в деятельности по увековечению имени композитора на родине в самые последние годы — имею прежде всего в виду подвижническую деятельность организатора курских фестивалей свиридовской музыки Леонида Марченко.)

*   *   *

Тем временем в соседней комнате был накрыт стол, и мы перешли туда. К столу медленно, с трудом подошла Эльза Густавовна. Мы поздоровались и сели за стол, как четырнадцать лет назад в Ново-Дарьине — Георгий Васильевич и я напротив друг друга, а Э. Г. в торце стола.

На столе появились “треугольники” выпечки моей жены. Увидев их, Э. Г. улыб­нулась и сказала:

— Ответ за мной.

Георгию Васильевичу (очевидно, по ассоциации) вспомнилось:

— В 20-е годы в Курске еще были частные лавки, куда я ходил за покупками, чаще всего за колбасой. Продавец спрашивал: “Что тебе, мальчик?”. Я отвечал — “Смесь”, и тогда он поочередно брал колбасы разных сортов, тонко-тонко их нарезал и взвешивал. А вдобавок давал мне еще и конфетку: ведь я у него был постоянный покупатель...

Рассказы о прошлом были продолжены:

— Мой учитель музыки (была названа полностью его фамилия, имя и отчество, но я их не запомнил. — С. С.) говорил: “Свиридов, вы будете композитором”. И когда я окончил школу, моя бедная мать отправила меня в Ленинград — продолжать учиться музыке. Она зашила мне (кажется, в пояс брюк) пятьдесят рублей — всё, что могла дать мне на дорогу...

— Меня поселили в общежитии. Однажды я постирал рубашку и, по своей наивности, повесил ее сушиться на чердаке... Когда я вернулся туда — рубашки и след простыл.

— До войны, когда я уже стал постарше, я бывал в ленинградском Доме писателей и не раз наблюдал там Алексея Толстого, Вяч. Шишкова и других. Адми­нистратором Дома был тогда Анатолий Левкиевич Жевержеев. Он меня выделял...

Затем разговор перешел на события 1948 года после знаменитых постанов­лений ЦК ВКП(б) об Ахматовой и Зощенко и об опере “Великая дружба” В. Мурадели.

— Я узнал о постановлении на даче у Д. Д. Шостаковича от бывшего там же Анатолия Мариенгофа...

Тут Свиридов остановился и воскликнул:

— За мной записывать надо! Ведь я же современник, современник!

А потом продолжил:

— В формализме тогда обвинили и меня, перестали исполнять мою музыку, хотя я уже был лауреатом Сталинской премии. Помню, режиссер Вивьен, для постановок которого я писал, утешал меня: “Ничего, скоро всё забудется, ты напишешь музыку к другим спектаклям, и она опять пойдет...”.

И тут же вернулся в современность, вспомнив свою недавнюю поездку в Англию и тамошнюю концертную публику. Он подчеркнул, какими подготовленными к восприятию серьезной музыки приходят на концерт лондонские слушатели (нередко с партитурами исполняемых сочинений):

— Такая культура, конечно, создавалась столетиями...

Заговорили о его музыке, и он обронил, что теперь у него есть написанное на слова Клюева. Эльза Густавовна, до того молчавшая, включилась в разговор и подтвердила:

— Да, да, есть...

Но я не решился тогда спросить, что же именно...

Мне вспомнился кинофильм начала 1950-х годов “Великий воин Албании Скандербег”. Что к нему писал музыку Свиридов, я узнал много позже, а теперь просто сказал, что впервые встретился с творчеством композитора, тогда еще не зная этого, уже в свои десять лет, когда смотрел картину про албанского героя.

Похоже, я завел речь о чем-то капитально отложенном в долгий ящик: Свиридов живо посмотрел на жену и сказал:

— Это надо достать и продать!

...Вернулись к Есенину, к его 100-летию, и тут Эльза Густавовна спросила, не найдется ли для нее еще один экземпляр четырехтомника “Есенин в стихах и жизни”, добавив, что хочет подарить книги друзьям. К счастью, дома у меня еще оставался свободный комплект издания, и я обещал, что завезу его на следующий день.

Откликаясь на мой рассказ о коллективной работе по подготовке Полного собрания сочинений поэта, о некоторых новых результатах наших научных поисков, отразившихся в комментариях к есенинским произведениям, Свиридов заметил:

— Да, наконец-то Есенина стали изучать по-настоящему...

Мне вспомнилось, что первая строка (“Симоне, Пётр”) пятой главки поэмы Есенина “Пришествие” (эту главку Свиридов впоследствии сделал одной из частей своей “Отчалившей Руси”) первоначально была записана автором как “Симоне, Пётро” (что, в отличие от окончательного варианта, правильнее грамматически). Я рассказал об этом композитору, упомянув и про музыку “Отчалившей Руси”.

— Я этого не знал, — ответил он. — Но если брать этот вариант, то музы­кальная интонация должна быть другая. Ведь в обращении “Симоне, Пётр” слы­шится жалоба...

И тут я в первый раз услышал пение самого Свиридова:

 

Симоне, Пё-ётр...

Где ты? Приди!

 

Эти несколько напетых им тактов до сих пор в моей памяти...

*   *   *

Выполняя просьбу Эльзы Густавовны, на следующий день я повез на Большую Грузинскую четырехтомник “Есенин в стихах и жизни”. Кроме того, я взял с собой то, что забыл отдать Георгию Васильевичу за вчерашним разговором — журнал “Наше наследие” (1991, № 1) с воспоминаниями о Клюеве, автором которых был Б. Н. Кравченко, родной брат художника А. Н. Яр-Кравченко, а также миниатюрное издание Клюева “Лесные были”, выпущенное в 1990 году Все­российским обществом книголюбов.

Георгий Васильевич приветливо встретил меня, сказав, что просмотрел всё оставленное мной накануне.

— Очень много интересного, особенно в провинциальных изданиях...

Номер “Нашего наследия” он сразу же стал перелистывать и остановился на статье о Великом Архидиаконе Константине Розове:

— Ко мне обращалась его дочь, но я всё никак не могу ей ответить...

(Дочь К. Розова просила, кажется, содействовать делу организации музы­кальных фестивалей памяти ее отца.)

Когда он увидел миниатюрные “Лесные были”, то сказал:

— Ну, куда же я эту книжечку дену?

Я предложил поставить ее на книжную полку лицевой частью напоказ. Место он выбирал сам. Рядом я увидел фотографию. Свиридов пояснил с теплотой в голосе:

— Это Дима Хворостовский...

*   *   *

Следующей нашей очной встрече со Свиридовым суждено было стать по­следней.

5 мая 1997 года я позвонил на Большую Грузинскую, чтобы узнать, можно ли занести туда 2-й и 5-й тома Полного собрания сочинений Есенина, которые только что вышли в свет. Трубку взяла Эльза Густавовна и сказала, что Георгия Васильевича сейчас нет дома, а она меня ждет.

Как и 2 февраля, на мой звонок по домофону никто не ответил, и мне пришлось звонить Свиридовым из автомата. Оказалось, что Георгий Васильевич только что вернулся домой и еще не успел снять верхнюю одежду. Поэтому он спустился вниз сам и открыл мне дверь подъезда.

Я был в обычном для себя “демисезонном” виде, в берете, который ношу со студенческих лет. Мы вошли в лифт. Тут Свиридов внимательно посмотрел на меня и вдруг спросил:

— Что это на вас за камилавка такая?

Эта ассоциация была не случайной — Георгий Васильевич только что побывал в Свято-Даниловом монастыре, на открытии IV Всемирного Русского Народного Собора.

Судя по последующим его репликам, впечатление от этого события у него осталось смешанное. Он проворчал что-то неодобрительное насчет приветствия Собору президента Ельцина (и насчет самого президента), но развивать эту тему не стал. Зато выступление на Соборе митрополита Кирилла назвал выдающимся.

Принесенным мною есенинским томам Свиридов очень порадовался...

*   *   *

В конце ноября я вернулся из Вытегры с очередных (тринадцатых по счету) Клюевских чтений. В том, 1997-м, году они проводились в дни, когда в Вологде вышел краеведческий альманах “Вытегра” со статьями о Клюеве постоянных участников Клюевских чтений — филологов Е. И. Марковой из Петрозаводска и А. И. Михайлова из Петербурга.

Мне захотелось порадовать Свиридова как этим альманахом, так и выпу­щенным незадолго до этого (издательством нашего института) сборником “Николай Клюев: Исследования и материалы”, который был составлен и отре­дактирован мною. И я позвонил на Большую Грузинскую.

Эльза Густавовна сказала, что Георгий Васильевич сейчас на даче, а она готова увидеться со мной.

Дверь в свиридовскую квартиру была не заперта — там полным ходом шел евроремонт. Войдя, я дал о себе знать и услышал в ответ голос Эльзы Густавовны: она приглашала меня пройти в комнату. Я увидел ее полусидящей на кровати. Усадив меня на стул, она стала расспрашивать — что нового, хорошего? (Точно такой же вопрос мне не раз задавал и сам композитор в начале 1990-х годов при наших мимолетных консерваторских встречах.) Я передал ей книги, которые привез с собой, и она сказала, что непременно перешлет их с оказией Георгию Василье­вичу на дачу, присовокупив:

— А то ему там скучно.

Я говорил о нашей работе над собранием сочинений Есенина, о текущих делах. Помнится, с надеждой сказал, что жить стало немного полегче, что грязная пена, захлестнувшая жизнь общества и каждого человека, всё же схлынет, а правда вновь найдет дорогу...

Зазвонил телефон. По начавшемуся разговору я понял, что на проводе — Георгий Васильевич. И я попросил у Эльзы Густавовны разрешения поговорить с ним.

Она выполнила мою просьбу, и я услышал голос Свиридова... Я повторил то, о чем только что сказал его жене, и ему. Но он не разделил моего оптимизма. Глубокой печалью были пронизаны его ответные слова: “Вряд ли...”.

Он резко сменил тему и спросил, не знаю ли я поэта по фамилии Минаков. Я никогда не слыхал про такого автора и попытался выяснить, откуда он и каких примерно лет. Георгий Васильевич ответил, что живет Минаков в Харькове, а лет ему, наверное, около пятидесяти. Почти сразу же после этого наш разговор закончился. Конечно, я и помыслить тогда не мог, что неповторимый голос моего собеседника умолк для меня навсегда...

15 декабря я, как обычно, послал композитору телеграмму ко дню рождения, а дней через десять позвонил. Эльза Густавовна лаконично сказала: “Юра в больнице”. Расспрашивать, что и как, я не стал. А вечером 6 января 1998 года пришла горестная весть о кончине Георгия Васильевича...

И началась его “жизнь после смерти”.

 

Июль 2003 — апрелъ 2004

 

 

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N1, 2005
    Copyright ©"Наш современник" 2005

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •