НАШ СОВРЕМЕННИК
Русский архив
 

Андрей СНЕСАРЕВ

 

К 90-летию начала Первой мировой войны

Литература и война

(Из фронтового дневника 1916 г.)

 

Мне уже доводилось писать в “Нашем современнике” о творческом наследии генерала Андрея Евгеньевича Снесарева (“Разорванная цепь”, 1997, № 6). Речь шла, главным образом, о его дневниках 1918—1919 годов и работах 20-х го­дов, позднее положенных в основу советской военной доктрины. Но это была лишь часть обширного архива Снесарева, заботливо хранимого его дочерью Евгенией Андреевной, ныне, увы, уже ушедшей из жизни. Отдельные историки (например, В. М. Дудник) работали со снесаревскими документами, начиная с 60-х годов прошлого века, но использовали их фрагментарно и выборочно, что объяснялось, в частности, идеологическими ограничениями тех лет. Тем не менее сборник “Андрей Евгеньевич Снесарев (жизнь и научная деятель­ность)”, выпущенный издательством “Наука” в 1973 году, стал серьезной вехой в деле популяризации идей выдающегося военного ученого. Правда, наиболее интересный материал в этом сборнике, по-моему, принадлежал перу не историка или ученого, а С. М. Буденного (“Слово о старшем друге”).

Со временем А. Е. Снесарев занял достойное место в нашей науке как географ и востоковед. Менее известен он был как военный геополитик и совсем неизвестен — как автор дневниковых воспоминаний, имеющих безусловную историческую ценность. Во всяком случае, не меньшую, чем дневники историка Ю. В. Готье, публиковавшиеся некогда из номера в номер в “Вопросах истории”. В 1996—1997 годах я пытался восполнить этот пробел публикациями в “Московском журнале”, “Красной звезде”, “Нашем современнике”. Но я — историк-любитель, меня интересовали преимущественно “минуты роковые”, события смутных времен начала ХХ века, в которых фигурировали такие известные личности, как Ленин, Сталин, Троцкий, Свердлов, Антонов-Овсеенко, М. Бонч-Бруевич, Вацетис, С. Каменев, Миронов, Смилга и многие другие. Между тем хранившиеся у Е. А. Снесаревой дневники велись с самого начала ХХ века вплоть до ареста Снесарева ГПУ в 1930 году. Многие из них не были расшифрованы (своеобразный почерк Снесарева, смахивающий на клинопись, читается не так легко). Сохранились эти дневники и письма чудом: как рассказывала мне Евгения Андреевна, их спас от ГПУ ее дедушка, знаменитый военный востоковед Василий Николаевич Зайцов, проживавший со Снесаревыми в одной квартире, но имевший отдельную комнату и отдель­ный, как тогда говорили, “счет”. Весь снесаревский архив лежал в комнате тестя, а чекисты, придя за Снесаревым, проявили несвойственную им обычно деликатность и не стали делать обыск у старика Зайцова.

Но с исследователями и издателями дневникам Снесарева не очень везет, если не считать моих скромных попыток популяризировать их. Например, воспоминаниям отца Сергия Сидорова, о которых мне тоже доводилось писать в “НС” (“Потаённая русская литература”, 2000, № 7), повезло больше: их опубликовало книгой издательство Свято-Тихоновского православного бого­словского института.

До сих пор не изданы незавершенные работы Снесарева “Огневая тактика” и “О чем говорят поля сражений”.

Недавно профессор МГУ В. А. Буевич (Е. А. Снесарева многие годы преподавала в МГУ английский язык) передал в редакцию фронтовой дневник Снесарева 1916 г. Мне доводилось его просматривать в пору знакомства с Евгенией Андреевной, но в каком виде его можно опубликовать, я тогда не представлял. Дело в том, что Снесарев заносил в дневник все, что ему было интересно и важно — и как человеку, и как военному, и как ученому. Здесь и портреты сослуживцев, и служебные заметки, и тезисы будущих работ, и пересказ фронтовых сводок, и впечатления от прочитанных книг (с неизменным кратким изложением содержания)… И так — 150 страниц машинописного текста. Картина весьма пестрая, если не иметь привычки к чтению такого рода литературы — а ее имеют далеко не все. Очевидно, что для публикации нужно выбирать одну из тем дневника Снесарева. Но какую? Что в данном случае более важно, а что менее? Работая в историческом журнале, я, естест­венно, останавливался на том, что представляло бы интерес для любителей истории. Но что выбрать из дневников Снесарева для читателей литературно-художественного журнала? Ознакомившись снова с дневником 1916 года, я подумал, что это могли бы быть впечатления от прочитанных Снесаревым на фронте книг. Есть много критериев ценности художественного произведения, но один из них довольно редкий: “испы­тание” книги, что называется, в боевых условиях. Мы можем, например, выяснить, правдиво ли писатель пишет о смерти — об одной из главных тем мировой литературы. Снесарев предоставил нам такую возможность, разрушив, между прочим, некоторые литературные штампы. Писатели-баталисты часто заставляют своих героев-генералов читать на фронте Л. Тол-с­того — преимущественно “Войну и мир”. Толстой, таким образом, стал негласным чемпионом по “окопному чтению”. А вот Снесарев несколько иного мнения о Толстом: “Человек, всласть поживший, боится смерти и изо всех сил “спасается”, как это понимает. Много упоминает о болезнях. Заканчивает: “Е. б. ж.” (“Если буду жив”)… словом, кликушество, подска­занное боязнью смерти. И странно: природная злоба, самоуверенность и непогрешимость все же просвечиваются сквозь пиетизм”. Можно согла­шаться или не соглашаться с этим мнением, но факт остается фактом: русский бое­вой генерал, один из образованнейших людей своего времени, восприни­мал моральное учение Толстого именно так.

В целом же литературные оценки Снесарева подкупают своей точностью и лаконичностью. Вот, к примеру, Кнут Гамсун, “Мистерии”: “Многое а la Достоев­ский. Интересное, остроумное и причудливое сочинение”. А вот характеристика “другого Толстого” — Алексея Николаевича: “Манера вроде Шмелева, но гораздо более талантлив. Я люблю Шмелева, а тут не мог не согласиться. Действительно, раннее творчество А. Толстого и Шмелева отмечено сходством манер, но как беллетрист молодой Толстой ярче. Нельзя также не согласиться с мнением Андрея Евгеньевича о модном тогда Арцыбашеве: “…много философии, скачков, печали, творчества… Если бы только он имел более полезные общественные и государственные идеалы!”

В похожем духе Снесарев размышляет о молодом Корнее Чуковском, с его неумеренным восхвалением англичан в книге “Заговорили молчавшие (Англичане и война)”: “…грустно наблюдать, как далеко поддался автор этому впечатлению… до национального безразличия и самоунижения” (выделено мной. — А. В.) Время показало, что Снесарев был совершенно прав — и относительно Арцыбашева, и относительно Чуковского.

Читателям, наверное, будет интересен список авторов книг, которые генерал Снесарев прочел с 16.2 по 22.11.1916 г., главным образом на фронте: Винклер, Гамсун, Толстой, Лондон, Носков, Винниченко, Мопассан, Арцы­башев, Вербицкая, Гедин (по-немецки), Цертелев, Чуковский, Тэн, Мар, Чириков, Рукавишников, Наградская, де Верен, А. Н. Толстой. Кроме того, Андрей Евгеньевич цитирует наизусть стихи Лермонтова, А. К. Толстого, Шиллера, Мюссе (на языке оригинала).

В канун революции 1917 года, как и теперь, в моду вошли мистические, эротические и криминальные романы. Имена их авторов нынче уже никто не помнит (как не будут помнить имен сегодняшних “кумиров”). Снесарев сохранил некоторые из них для истории. Вот, например, Анна Мар, повесть “Женщина на кресте”. Один снесаревский перечень героев чего стоит! “Алина Рушиц — девица 26—27 лет, мазохистка, Генрих Шемиот — 52 года — садист, Христина Оскерка — девица 30 лет, уже родившая, лесбийка…”. А вот весьма популярная в ту пору некто Е. Наградская, роман “Белая колоннада”: “Нака­това видит какую-то колоннаду, ищет ее вместе с Талей… была ли она или вообразилась — никому не ясно. Роман, в общем, для продажи”. О другом романе Наградской, “Злые духи”, Снесарев пишет: “Есть тоны Достоевского, есть вымученность на почве пороков… Вообще, слабо… усталость…”. Примерно такого же мнения Снесарев о повести символиста Ивана Рукавишникова “Убийство”: “…какой-то истерический разговор лиц самих с собой… Все это нудно, вымученно-современно”. Литературу такого рода Андрей Евгеньевич называет “борьбой микробов”, перефразируя название еще одного романа госпожи Наградской (и плодовитая же была дама! прямо какая-то Маринина или Донцова!). Сравните это с определением, которое дал “эротике” Достоев­ский: “сладострастие насекомых”.

Говоря о том, как воспринимал генерал Снесарев изображение челове­ческих пороков в литературе, подчеркнем такую совершенно фантастическую для современных генералов вещь, что сам Андрей Евгеньевич, человек верую­щий, никогда не пил, не курил и не заводил на фронте “военно-полевых жен”. Не позволял он превращать сестер милосердия в гейш и подчиненным. Такую атмосферу в своей дивизии Снесарев называл “конгломератом воспи­танности, истинного братского отношения, культурности и талантливости”. Вот что написал Андрей Евгеньевич после расставания с сестрами милосердия 3-го хирургического передового отряда: “Пошли провожать и расстались с грустью; я поцеловал им руки, они меня в висок или в лоб… Где они найдут такой приют, ласку без мужских притязаний, шутку без сальностей, возмож­ность довериться без риска погибнуть?.. Где? Нигде”.

Однако было бы ошибкой считать А. Е. Снесарева чистой воды идеа­листом. Он являлся, например, убежденным сторонником смертной казни на фронте. Никакой жалости к мародерам, насильникам или трусам он не испытывал: “…их смерть — искупление. Если мы, решая ту или иную боевую задачу, заведомо предаем смерти десятки или сотни людей — лучших (лучшие чаще и гибнут), то что такое смерть двух мерзавцев?”.

Помимо литературных впечатлений Снесарева и его размышлений на принципиальные темы мы включили в публикацию и характеристики известных военных деятелей — Алексеева, Брусилова (весьма неожиданную для сего­дняш­него дня), Зайончковского, Иванова, Саввича, и некоторые фронтовые эпизоды, и отдельные психологические зарисовки, хорошо передающие дух предреволюционного времени, царящий на фронте.

 

Андрей ВОРОНЦОВ

 

 

 

16 февр. 1916 г. Киев, 2—3 часа на вокзале и далее до Жмеринки. Читаю Винклера “Духовная культура Вавилона”… В Жмеринке… провожу ночь и утром далее…

17-II. По знакомым местам. Читал Гамсуна “Новь” и “Лица”, занимательно, но “Новь” менее сочно… В 4 часа утра в Новоселице. Спал во 2-м лазарете и утром далее…

18-II. Раранче Слободзия (возле Новоселицы)*. Явление и представ­ление… Принимаю штаб и присматриваюсь к порядкам…

19-II. Еду на позиции, хожу по окопам и лезу в минную галерею; это очень интересно: в книжках об этом написано далеко иначе… Образчик тайны: все было закрыто, запрещалось дышать, а на станции Ермолинцы на выгрузке из станции выносились ящики с надписью “Оперативн. Отдел VII армии”… Обратил внимание на это один статский человек…

21-II. Вчера уехал Николай Потапович [Худолей]. Шт[абная] жизнь тяжела не желанием и настроением, а бытом: свинством, крепостничеством, капризами, размахом личного эгоизма. Г. Келлер бросает Черячукину скомканные бумаги, Орлов (Николай Александрович) перед Кузнецовым чешет яйца, сидя в рубашке. Тут всякое настроение и подъем лопнут… Узнал, что Марк Семенович Черкесов — командир 9-го Донского полка, написал письмо... не виделись 32 года… Читаю Кнута Гамсуна “Мистерии”. Написано сильно а la Достоевский, пикантно и талантливо. (…)

28-II. Раранче Слободзия. Читаю Толстого “Дневник 1895—1899”, стр. 157: “Нельзя требовать от женщины, чтобы она оценила чувство своей исключи­тельной любви на основании нравственного чувства. Она не может этого сделать, потому что у нее нет истинного, т. е. стоящего выше всего нравствен­ного чувства… ” Вот и философ, и непротивленец… Сколько в этом понимании заложено злобы и узколобия…

Толстой (стр. 158). “Одно из важнейших дел человечества состоит в воспитании целомудренной женщины… 169 стр. midi a quatorze heures (ум за разум зашел)… 170 ст. Пресса — это лживость with a vengeance*.

Дневник Льва Николаевича Толстого — 1895—1899, изд. 2-е под ред. В. Г. Черткова. Москва, 1916, стр. 292… Неинтересно. Человек, всласть пожив­ший, боится смерти и изо всех сил “спасается”, как это понимает. Много упоминаний о болезнях. Заканчивает: “Е. б. ж” (“Если буду жив”)… словом, кликушество, подсказанное боязнью смерти. И странно: природная злоба, самоуверенность и непогрешимость все же просвечиваются сквозь пиетизм**.

Кнут Гамсун: а) “Роза”. Из записок студента Парелиуса… Хартвигсен — муж Розы, баронесса, лопарь… просто и свежо; б) “Новь”. Жизнь литер. богемы. Ханка, жившая с Иргенсом, мирится с мужем Тидемантом. Ирг. соблазнил Огот Люнум… Богема: Эйен, Мильде, Иргенс, Паульсбер. Хенриксен, жених Огот, стреляется. Талант есть, но произведение несколько тусклое. Чувствуется неровный личный элемент; в) “Мистерии”. Некто Нагель — таинствен. личность — попадает в маленький городок; странно одетый, играющий комедию, болтающий — влюбляется в Дагни Кьелланд, топится; люди: Минута, Марта Гудэ. Многое а la Достоевский. Интересное, остроумное и причудливое сочинение. Много остроумия, фантазии, выдумки. Одно из лучших, несомненно. (…)

2 апреля. Вчера Галя покрыта жеребцом 1-й батареи. Сегодня будет повторение…

Джек Лондон, “Дочь снегов”. Девица Фрона (дочь снегов) влюбляется в Сен-Венсана (дрянь), а Ванс Карлисс (ее типа) состоит в “дружбе”. Убеждается и ее убеждают в ошибке. Много приключений. Произведение слабое. Джекоб Уэльз — предприниматель, сила. Натянуто. Только талант. (…)

(Из “Дочери снегов” с. 234: “Тот, кто в жизни своей переживает больше, чем это бывает в одной жизни, должен умереть”).

Каломыя. 18-VI. 1916. Вчера ночью приехал сюда на автомобиле. Город милый, весь в зелени. Хотя был специальный приказ не грабить, много разграблено. С дикой жадностью ищется спиртное, и люди напиваются до одури. Сегодня был случай смерт. ранения одного интелл. русского, который вздумал остановить грабеж в соседнем доме. Убийцы — рядовой Скривского и унтер-офицер 76-го Кубан. полка — оба пьяные, выстрелили из винтовки в живот. Осталась жена и 7 детей (4 г. и 18-лет. мальчик); жена требовала смертной казни и в ее присутствии. (…)

От Аристарха Николаевича слышал (командир 47-го полка) эпизод: присуждены были к смертной казни два ниж. чина. Один из них перед момен­том казни просил сказать слово. Ему было разрешено. Он выпрямился и сказал: “Братцы, я сделал скверно, не следуйте моему примеру. Лучше умереть честной смертью в бою, чем, как я, под расстрелом”… Сказал и спокойно подставил грудь…

Жакоцин, 4, 5, 6-VII. 1916 г. Сидим на одном и том же месте, я живу в халупе, прочитал Винниченко “Контрасты”, Мопассана (“Напрасная красота”). И теперь читаю Арцыбашева “У последней черты”.

Сегодня — 6-VII — был в окопах 48-го полка, одна пуля была пущена в меня, прыгнули в окопы. Всюду грязь и вода. Часто еду на спинах людей: один, перенесший меня через речку, был в восторге… Свежий, здоровый и крепкий малый. Между картой и природой много разницы. Надо сначала изучить природу, а потом смотреть карту… Арцыбашев талантлив, это несомненно, его картины умирающего профессора, умирающей актрисы прелестны: много философии, скачков, печали, творчества… Если бы только он имел более полезные общественные и государственные идеалы (…)

16.VI.1916. Прочитал А. Вербицкой “Горе ушедшим”, Москва, 1910, 210 с.

Две сестры — Вера и Маня, два их мужа: Веры — Степанов — зверье. В конце концов Маня травится. Сразу в писателе видна баба, что-то искусст­венное, натянутое, тенденциозное и нет художества — лепки. Отдельные мысли, может быть, и не дурны, но… бедно, вымученно и скучно. (…)

Богородичин, 17-VII. 1916 г. Вчера мне предложен штаб особого корпуса. Согласился. Корпусной командир Зайончковский. Просматривал книжку Свен Гедина: “Ein Volk in Waffen”*, Leipzig, 1915, 190 c. ... Противная книга, скорее памфлет, написанная с целью оправдать немцев. Глава о Вильгельме приподнята и сладкая до приторности… Почти Бог — праведный, честный, великодушный и гениален до крайности. Дальше в дифирамбах идти нельзя. Форменный жид! А еще когда-то ухаживал за Женюшей**. Свинья полосатая.

Богородичин. 18 и 19-VII. 1916 г. Время идет тихо при хорошей погоде. Жду решения относительно свой судьбы. Вчера были японцы: генерал-лейтенант Масаторо Фукуда (в Больш. Ген. Штабе служит, был воен. агентом в Вене), полк. Исазака (Зинов. Иванович), гл. атташе при Ставке, полк. Одигири, военный агент в Петрограде, кап. 1 ранга Араи, капитан Ямамото и подп. Иеда. Интересны 1-й, 2-й и 5-й. Были с ними: флаг. адм. граф Замойский и ротм. Мальцев и др. Пили с ними чай, поехал на наблюд. пункт, возвратились, обедали и кутили. Прошло оживленно и приподнято. (…) Ямамото имеет орден Сокола (вроде нашего Георгия). Интересна легенда: в старину один микадо вел войну, заблудился с войском и набрел на сокола, который на чем-то сидел. Сокол взлетел, оставляя за собой светлый прослед, за которым войско пошло и победило. Теперь этот орден дается тому, кто, как древний сокол, идет впереди в бой, ведя других к победе. Интересно, раздается ли этот орден с такой же щедростью, как наш? Едва ли. Сама же легенда красива и внушительна. Легенда восходящего народа… Все шестеро — люди серьезные. По некоторым брошенным фразам Фукуды видно, что военное дело понимает в корень (боязнь “ночной атаки” со стороны австрийцев вызвала улыбку и смех; позиция тылом к долине реки расценена сразу как непрочная). Когда казаки плясали, Ямамото рассматривал их, как профессор [рассматривает] “палочки” под микроскопом. Отсюда едут в штаб Армии, затем в Каменец-Подольск и далее — Киев, Москва. Фукуда потом отправится во Францию. На нашем фронте находятся 6 японцев. Воевать с ними, конечно, будем, но в голову или после англичан, — вот в чем вопрос?

Гр. Замойский говорит, что ведут себя японцы как джентльмены, продают по-Божески, а англичане и французы, как торгаши, дерут адски. (…)

9.VIII.1916. Как мы, ходящие вокруг смерти, привыкли к ней и к мысли о ней. Одна сестра расставалась с офицером и спокойно договаривалась: “Будешь убит, и я покончу с собой”. Он спокойно: “Только проверь слух, не торопись. А если буду ранен, то жди результата”. Как будто разговор идет об уплате рублевого долга. (…)

Яремезе, 20-VIII. 1916 г. [Та же] красота и поэзия. Австрийцы утверж­дают, что здесь и в Ямне — красивейшие места в мире, сюда приезжают даже из Швейцарии. Хорошо, вправду. И по этим красотам ходят теперь одинокие женщины, дети и старики. Они выпрашивают хлеб за ягоды ли (малина), за продажную ли любовь. “Что тебе нужно?”, — спрашивает солдат девушку после жарких поцелуев. “Хлеба”, — отвечает почти ребенок, уже без стеснения оправляя свой костюм. Спрашивают, кто лучше — ваши или наши? Ребенок отвечает: “Ваши, они дают хлеб, а у наших нет у самих”, т. е. наши лучше, т. к. не голодают. Перед моим балконом стена хвойного леса и на скале сделан из дерева олень, стоящий на утесе. Головы нет, но готовы многие стрелять. (…)

30 и 31-VIII. Там же. Вчера ходил по сопкам, там был в окопах 5-й роты, проходил до заставы и был в полевом карауле. Как часто я буду чувствовать благо того, что я никогда не пил и не курил. Иду как коза, никто за мной не уго­нится. Об этом после. (…)

Свое путешествие вчера подробно описал Женюше. Ужасны в зарослях и глуши эти покинутые трупы, черные, вздутые, покрытые червями, несущие кругом зловоние. Зачем природа сделала этот ужас над умершим человеком? Зачем труп так безобразен? Приказал все это позарыть. Какие картины, какой простор колеблющейся лесной поверхности! И здесь борется человек… всюду следы борьбы: брошенные вьючные ящики, кухни, иллюстр. газеты. Как была напугана дичь выстрелами, как она недоумевала.

 

Юноша в море стремится на тысяче суден…

На утлой ладье возвращается в гавань старик.

    Шиллер (эпиграмма “Ожидание и исполнение”)

 

Читаю ежемесячн. Приложение к “Ниве” за 1913 г. Есть интересные статьи, особенно общекультурного содержания. Попадаются милые стихи, напр., конец “Острова смерти” князя Юр. Цертелева.

Лучина, конный завод, 19-IX. В Аккерманском (255) полку заметил недодачу в хлебе, около 1/2 фунта = 50 пуд., а по 20 коп. [продают] за фунт жителям. Это дает 400 руб. Сделано очень умно и запутанно. Полковнику Всеволожскому (бывш. командир полка) доложено: убавили и сала с 14 до 10 золотников [Интендантство предлагает]: нельзя ли убавить хлеб на 1/2 фунта (все равно не выдают) и на вырученные от Интендантства деньги за хлеб докупать сала… Но хлеба-то недодали, а сала также не прибавили. Кроме того, распустили слух, что солдаты делят хлеб как-то вприглядку. Приказал подполковнику де Витт произвести расследование; думаю, что это дело жидов, которых много в 255-м полку. (…) Из 20 ротных и батарейных писарей: 1 русск., 2 — немцы, остальные — жиды…

Там же, 21-IX 1916 г. (…)

Не выходят из головы строки Толстого (“Дон Жуан”):

 

   То, что снилось мне, того нет наяву!

Кто мне скажет, зачем, для чего я живу?

   Кто мне смысл разгадает загадки?

Смысла в ней беспокойной душой не ищи,

Но как камень, сорвавшись с свистящей пращи,

   Так лети все вперед без оглядки!

Невозможен мне отдых! Несносен покой!

Уж я цели нигде не ищу никакой,

   Жизнь надеждой мою не украшу!

Не упился я ею, как крепким вином,

Но зато я, смеясь, опрокинул вверх дном

   Бесполезно шипящую чашу!

 

Николай Чигалов, 3 рота 253-го Перекопского полка, вчера ночью захватил в бою пленного; сегодня благодаря моей просьбе получил Георгия. Отличившегося сегодня на разведке Кузьменко произвожу в ефрейторы… Солдаты начинают чувствовать, что я их тепло одел и хорошо кормлю…

Там же, 24-IX. Сегодня был праздник у мусульман; молились они в поле, обратившись взором на Мекку (скромный мулла поставил их на юг от немца на запад, как это ему предписывают в Казани), положив под ноги шинели и обернув козырьки назад… Молились жарко, как молятся люди, соскучившиеся по молитве. Затем они выстроились возле чайной, я их поздравил с празд­ником, поблагодарил за службу, и мы прокричали “ура” Государю. После этого они пили чай с белым хлебом под оркестр. Мулла и один офицер-татарин с нами обедали; мулла приходил благодарить меня за внимание. (…)

28-IX 1916 г. Утром много работы, и Женюрке докончил письма. Пропустил полк (Елисаветградский), хвалил, ругал… Сегодня был на панихиде убитого (Аккерм. полка) офицера; за телом приехали старик отец со старой матерью и сестра-курсистка. Мать дрожит, пьет воду, говорит больше других. Единственный сын, поддерживал их. Погиб 31 августа, долго не писал, а в этот день написал ей письмо, отдал распоряжения денщику… Словом, предчувствовал. Сестра оказывается молодой женой (Мария Александровна Мальцева), во время вскрытия гроба потеряла равновесие, бросилась целовать, но удержали… “Дайте хоть волос отрезать на память”. Дали... Мать спрашивает, под рыдания, при какой задаче погиб ее сын. “При взятии Деалу Ормулуй”. (“Взяли?”) “Взяли”. Она вздохнула и сказала: “Ну, слава Богу… и мой сын, надеюсь, помог делу и погиб не зря”. (…)

2-Х. 1916 г. Вечером взобрался на горы и бродил один в сумерках… тихо, кругом костры, слышно пение молитв, а немного раньше команды; на душе одиноко и смутно; война, как она ни сурова, путает и натягивает струны, но не рвет даже самые тонкие и нежные… Изречение Петра: “Вверять умным и храбрым войска, энергичным и распорядительным — обозы, вялым и неповоротливым — гурты скота”. Как это правильно! И как многие из наших начальников думают, что люди средней категории пригодны и для управления войсками, в то время как, по вещему слову Петра, они хороши лишь для управления обозами. (…)

8-Х, там же. Вчера устраивали прощальный вечер 3-го хирургич. передового отряда. Это было и смешно, и интересно. Вечер прошел смешливо-грустно, проводили сестер до их дома и еще долго говорили у их порога…

Сегодня сестры прибежали к нам проститься. (…) Пошли провожать и расстались с грустью; я поцеловал им руки, они меня в висок или в лоб… Заключили договор, что “они никого так любить не будут, как нас”, что и мы обязались делать с нашей стороны… Много было шуток вообще и остроумных бросков, но все они, как плющем, были перевиты грустью: мы взаимно привыкли друг к другу, а они… сироты, выброшенные на простор и риск боевого поля, где они найдут такой приют, ласку без мужских притязаний, шутку без сальностей, возможность довериться без риска погибнуть?.. Где? Нигде. И они это чувствуют и дарят нас улыбкой благодарности, и грустят глубоко, расставаясь с нами. А эти беседы, полные интереса, поездки в полки или на богослужение, где для них много нового и интересного, мои речи, дивные экспромты Сергея Ивановича… словом, этот конгломерат воспитанности, истинного братского отношения, культурности и талантливости.

Вот образчик экспромта, написанного Сергеем Ивановичем в Кимполун вдогонку для “Лели”.

 

Я Вам (тебе) пишу, тревоги грустной полный,

И все священное с улыбкою отдам,

Чтобы неслись скорее жизни волны

И бросили меня опять к Вашим (твоим) ногам.

 

Мило, грустно и тепло… Где она найдет такие подарки из амбара талант­ливости?

Я приказал украшать могилы павших и делать надписи. Вот одна из них, наиболее типичная и повторяющаяся с небольшими вариантами: “Воинам благочестивым, кровью и честью венчанным, нижним чинам 64 пехотной дивизии, погибшим геройской смертью в бою 4—6 сентября 1916 года. Мир праху вашему, дорогие защитники. Спите спокойно в Карпатских горах”…

11-Х, Бряза.

…Прочитал “Заговорили молчавшие (Англичане и война)” К. Чуковского. Петроград, 1916. 185 с. Изд. 3-е. Книга написана с искусством, но очень пристрастно. Конечно, англичане, как купцы, о себе говорить умеют и деловито-хвастливый тон их писем и заявлений производит впечатление, но грустно наблюдать, как далеко поддался автор этому впечатлению… до национального безразличия и самоунижения. Достаточно сравнить “потери” в письмах с потерями в действительности или вспомнить книгу Hцcker’a. И что увлекательного и положительного в рекламах, нервном поддержании и поощрении страны? Чтобы создать и послать на войну больше вербовщиков? Более спокойному уму и выводу это говорит скорее об упадке страны, об изжитости нации… В результате идут не положительная основная масса (мужская) страны, а энтузиасты, отбросы, беднота, неудачники и т. п. Не лучше ли, не честнее ли (перед собою и союзниками) проведение закона об обязательной воинской повинности и выброс на театр войны всего мужского населения… Все это, в корне корней, то же торгашество, хотя и замаски­ро­ванное. А аристократизм нации?..

ПРИКАЗОМ по 9-й армии от 19 сентября 1916 года № 451 сестры перевя­зочного отряда Кр. Креста при 12-й пех. дивизии получили Георгиевские медали 4-й степени: княжна Ольга Лобанова-Ростовская — 960983, Мария Меюрская, Констанция Орловская, Полина Развезева и Вера Старк. Сестра милосердия Елена Чарторижская получила Георг. медаль 4-й ст. за № 960996. Первые пять — за бой 28 мая 1916 г. у дер. Черный Поток, последняя — за 23 мая 1916 г. у дер. Самушин. (…)

Бряза, 13-Х. (…) В 12 час. приехал корпусной командир Саввич (Сергей Сергеевич). Много говорили о делах, и в конце он разговорился, разошелся и заговорил о пережитом. Иванова (Николая Иудовича) называет невеждой, лукавым и неискренним человеком. “Пишут из Ставки, что и там поняли, насколько он бесталанен… пишут мне те, которые прослужили с ним более 7 месяцев”. “Зимнюю кампанию (в дек. 1915 г.) спроектировал и обдумал я, а Иванов — испортил: кисло доложил Государю, прибывшему для командо­вания кав. группой Абраму Драгомирову бросил фразу: “Из этого ничего не выйдет”, когда все было готово, сказал, что заносит по ту сторону Днепра… Занимался сплетней, подгашничаньем и девчонками; армии лишал всякого порыва (“Я им покажу — сколько людей положили”). Вызвали Николая Николаевича*, и все вертел, что Брусилов плох. Ник. Ник.: “Николай Иудович, если Брусилов так плох, удаляйте его хоть сейчас”… Иванов выслушал, но не сделал. Приехал Трепов и привез ему приказ Государя “подать на покой по болезни”. Вероятно, это сделал Михаил Васильевич (Алексеев), который хорошо знал Иудовича. Человек, у которого, кроме бороды, нет ничего русского”…

Брусилов — человек настроения. Во время отступления бежал и нельзя было остановить, впал в панику (Трусилов), только и было по телеграфу делов, что с ним (впечатление Павлова в конце октября в Хирове). Хотели офицеры Ген. штаба его арестовать и приволочить во Фронт. Пролом весною 1916 г. — не его мысль, это сделали VII и, особенно, IX армия, предоставленные совер­шенно своим силам. Брусилов ломил на Ковель, уложил Гвардию, видя успех на юге, не поддержал его, продолжая долбить все туда же, пока не стали у него отбирать корпуса. “Даже ребенку было ясно, где главный удар… дай он туда два корпуса, и теперь мы были бы на Сапе; обход слева заставил бы немцев бросить и Львов, и Ковель, и проч.”. “Человек настроения… один день вопит, что не может держаться, а на другой день: “Всеми силами перехожу в наступление; предо мною что? Ведь сволочь!” Путного от Брусилова ничего не ждет и уверен, что он будет отчислен…

Алексеев — труженик, но в бытность Главнокомандующим (февраль — август) он был главным лицом в наших отступлениях и сдаче городов и крепостей… “Одного я не понимаю и теперь… Как он мог обнажить Владимирско-Волынское направление? Немцы и хлынули. Снял 13-ю армию, мы загинали-загинали, пока не сломались”. Любит все в свои руки. “Я работаю так, как не нужно работать”. Вступив, приказал телеграммы от всех армий в Ставку, но испугался кипы бумаг и через 2 дня отказался… “Но кого вместо него? Его положение очень трудно. Сам — слаб, много влияний. Во всяком случае он давно занимается этими делами, человек трудолюбивый и честный” (выпуска Академии 1900 г., вместе с Саввичем).

15-Х, Бряза. 1916 г. (…) Сестры на войне страшно ценят внимание, особенно тогда, когда под его покровом не скрывается ни опасность оскорб­ления, ни посягательства на честь. Все на них смотрят, как на своих полевых жен, смотрят часто глазами дикарей, только без умыкания или набрасывания втихомолку; такова психика людей, ежедневно видящих смерть и дышащих запахом крови. Жертвуя всем и никогда не ручаясь за приход последнего дня их жизни, эти люди не могут ни понять, ни снизойти к “маленькой” и “малодушной” мысли — о чести женской или сохранении девственности…

И сестры понимают эту притязательность людей morituri**, и согласны, что в ней много правды, но… те-то могут умереть и умирают, но оне-то мало имеют шансов на это… На этот вопрос, готовы ли они умереть, большинство ответят словом “да”… И мечутся оне между двумя скалами, из которых на одной написано: “Горе падшей, которая будет жить”, а на другой: “Отдайтесь нам, которые завтра могут умереть”… Как охотно оне пойдут на ласку, но чтобы она не переходила пределов, как убежденно и тепло говорят оне, что должны служить не одним раненым, но и тем, которых могут ранить… Но как? Оне смущаются и отвечают: “уютом, лаской”… и встречают со стороны morituri насмешки: “Скажите, мы все на карту, а оне… наше боевое измученное сердце хотят лечить леденцами”. (…)

Бряза, 17-Х. Вчера гулял вечером по горам и вспоминал далекие дни… Я думал, например, что Надежды Михайловны* давно нет на белом свете, сгнило ее тело и остался только костяк, а я, живущий на белом свете — еще переживаю сладкие и томительные минуты обучения ее когда-то алгебре. Ее молодой и задорный образ, с руками, оголенными до локтей, и с чувством власти в смеющихся глазах, стоит передо мною, как живой, и будит старые, тревожные чувства… Я вспоминаю и другие моменты — сладкие и смешные и даже гадкие, — они живут во мне и будят старое настроение, а где другие, при которых это было? Их нет, или они далече. Читал “Тучки” и думал над строкой: “Или друзей клевета ядовитая?..” Вечером читал Тэна “Письма об Италии”. Как это талантливо, стильно и интересно. Такие вещи интересно читать и на войне: они и не скучны, и не пусты, и берут душу красивостью и спокойствием своего благородного тона. (…)

Бряза, 1-ХI. Сегодня передаю военно-полевому суду двух канониров 1-й бата­реи 37-й арт. бригады (Петр Немцов и Андрей Артьенко), обвиняемых в грабеже, изнасиловании и т. п. Завтра будет суд, а затем, вероятно, расстреляние. Делаю это спокойно для спасения других; их смерть — искупление. Если мы, решая ту или иную боевую задачу, заведомо предаем смерти десятки или сотни людей — лучших (лучшие чаще и гибнут), то что такое смерть двух мерзавцев?

Средняя жизнь прапорщика после производства — две недели. Грустно-зло, но правдиво…

Прочитал повесть (или роман) Анны Мар “Женщина на кресте”, Книгоиздат. “Современные проблемы”, Москва, 1916, 96 стр… Алина Рушиц — девица 26—27 лет, мазохистка, Генрих Шемиот — 52 года — садист, Христина Оскерка — девица 30 лет, уже родившая, лесбийка. Пакость сплошная, а если правда есть, то научно, может быть, и интересная. Шемиот любит Алину и, в конце концов, после порки, берет ее (сама приходит); Христина любит Алину… тщетно. Юлий (сын Шемиота) женится на Христине, скоро она ему надоедает и мимоходом берет Алину.

“Земля”, Сборник Семнадцатый, Москва, 1915 г.

М. Арцыбашев. “Женщина, стоящая посредине”....................... 5 [стр.]

Евг. Чириков. Всяческие сказки:

1) “Невесты Христовы” (29 монахинь Воскрес. монастыря) ............. 139

2) “Иринова могила” (Кудеяр, укравший монахиню)......................... 155

3) “Девьи горы” (амазонки-разбойницы, Варвара)........................... 173

Ив. Рукавишников, “Убийство”................................................ 195—228

Арцыбашев одинаков: Нину хочет изнасиловать студент Луганович — выско­чила, попробовал инженер Высоцкий — выскочила, а затем, став курсисткой, отдалась литератору Арсеньеву… Потом стала кокоткой, отдалась Лугановичу и… ругалась.

У Рукавишникова тон а la Достоевский, какой-то истерический разговор лиц самих с собой. Николаю надоела его жена, актриса Торопова, которую он называет развратницей, но сам увлекается Ольгой и гимназисткой Зиной, каких и берет. Зина, увидав его с Ольгой, кончает с собой. Николай, считая себя убийцей, выдает себя за такового… Все это нудно, вымученно-совре­менно.

Сказка — прелесть: тепло, богато, с хорошим знанием народного языка и колорита легенд. (…)

Бряза, 4-XI. 1916 г. Утром сижу за бумагами, а перед обедом долго гуляю по улице. С утра (еще с ночи) выпал снег и все кругом бело. Читаю Лер­мон­това и заинтересовался, что я знаю наизусть. Припомнил: “Дитяти”, “По небу полуночи…”, “Русалка”, “У врат обители святой”, “Тучки небесные”. Больше не приходило в голову, что вспомнить.

Думал над тем, что, чтобы поднять человека на бой, сделать его боеспо­собным, нужна широко захватывающая система, в которой ни от чего нельзя отказываться и в которую бы входили: привитие долга, внушение страха, привычка к порядку, вызывание понимания и т. п. Не нужно презрительно махать руками ни на смертную казнь, ни на порку. (…)

Читаю Е. Наградскую: “Чистая любовь” (1—20), “Он” (20—78), “Аня” (78—178), “За самоваром” (180—192). Талантлива. Например, природа из первого рассказа, стр. 11: “Белая ночь, тихая и теплая, все в нежно-лиловых тонах, медленно и ласково отбирала небо и гладь пруда у золотисто-оранжевой вечерней зари…”, или стр. 19: “Они оба сидели молча; легкий ветерок стряхивал цветы липы на подоконник”.

Бряза. 5-XI. 1916 г. Дочитал Е. Наградскую. Особенно хорош рассказ “Аня”. [Она] — “козел отпущения” в семье адвоката, который ее продает Григорьеву, чтобы выручить вексель. Она — все в доме: ухаживает за матерью, выручает отца (ухажера и бабника), учит Котика (диктует “Чуден Днепр…” в момент потока собственных дум, играет на рояле сестрам)… Все расклеивается в семье, и она идет к Григорьеву… “Одна… всегда одна, а он ее… хоть как-нибудь да любит”… “Чистая любовь”. Подгира, знаменитый баритон, взял девицу, у которой “синие ножки и тряпочки вместо грудей”, и не знает, что делать. “За самоваром”: “публичная” Женя говорит с двумя дамами… жанровая сценка. “Он”: нечто оккультное. Сильную и прочную девицу забирает Он… забавно.

Е. Наградская, “Борьба микробов”, изд. 5-е, 160 стр. Все вертится около богатой Ирины Михайловны Ракитиной, которой владел Анатолий Игнатьевич Барятин, а у него перебил молодой Виталий Андреевич Ласкунский (тепла его любовь к Мане)… Есть и другие персонажи, желающие выплыть наружу… В этом и есть борьба микробов… повесть в роде уголовной. Продолжай она так, рискует исписаться. (…)

Бряза, 7-XI. Выезжаю на позиции 3-го и 6-го полков для установления деталей наступления.

Вчера кончил Е. Наградской “Белую колоннаду”, изд. 2-е, 156 стр. Богатая вдова Екатерина Антоновна Накатова любит Николая Платоновича Лопатова, делается его невестой и беременеет. Он живет с Зиной, готовящейся в актрисы, и ухаживает за француженкой Маркизет. Еще: Жорж — беспутный, но исправляющийся, Таля — курсистка (как Кира… любимый и милый тип автора), таинственная (вроде масонки) Ксения Нестеровна, добрая тетка и т. п. Полууголовная хроника… Накатова видит какую-то колоннаду, ищет ее вместе с Талей… была ли она или вообразилась — никому не ясно. Роман, в общем, для продажи. (…)

В 3 часа прибыл ген. Зайончковский, которому я был представлен и который говорил много интересного…

Зайончковский говорил главным образом о пережитом в Румынии: “кош­мар”, как он повторял. (…) Жоффр признал “отчаянное положение Зайонч­ковского” и отказывался от обещанных ему четырех бригад с тем, чтобы они были брошены к Зайончковскому, но Ал[ексеев] соглашался из Архангельска послать их на Северный фронт и, освободив 3-ю (или другую) стрелковую дивизию, прислать ее 3-му… Делал все, чтобы освободили, ругался, писал дерзкие телеграммы, не исполнял приказа короля и т. п. Просил прислать русских штаб-офицеров, ему отказали; французы прислали генерала и 50 офицеров Генер. штаба, и теперь там захвачено влияние. Мы прислали “Мертвую голову”… глупее не нашли. Интересно отметить неудачную с политич. точки зрения мысль послать сербскую дивизию (сначала дрались хорошо, а потом стали уходить с позиций, когда заметили несерьезность решения задачи… “Нас обязательно расстреляют”): пленные болгары говорили, что у каждого болгарина дрожала рука, когда она поднимала ружье на русского, но когда рядом с ним они увидели презренного торгаша румына, а с другой стороны — своего исторического врага серба, то они подняли руку и на русского. “Можно ли так по-детски решить вопрос?”…

О румынской армии говорит с полным презрением. Трусы, болтуны и полны самомнения, врут сколько влезет. Дисциплина слабая: позицию займут аванпостами, а всю дивизию оттянут верст на 15 назад в деревню: холодно, мол… Убегут назад верст на 20… и даже никому не скажут. С ними нельзя решать никаких тактических задач, просишь их хотя бы пассивно, но держаться, а начнешь со своими сербами маневрировать, они назад — или от артиллерийского огня, или без причины… Экипированы слабо: 1) телефонов нет, на батарею 100 метров линии; 2) попробуешь соединиться — мадам Минареску говорит с мадам Подареску… и ничего не поделаешь. Пришлось ставить часовых; 3) пушки постреляли (77-го года) и ушли за Дунай: расстре­ляли все патроны и больше нет.

Личный персонал описывает пренебрежительно: 1) или бахвальство, или паника… “Катастрофа, Ваше Превосходительство!”; 2) молодые офицеры на содержании, румянятся, и даже отцы сожалеют сына, когда он упустит богатую содержательницу: “Бедный мальчик!..”; 6) Выгнал одного за другим 6 гене­ралов…

Насколько все это отвечает истине, сказать трудно: много личного элемента, немало хвастовства, но большая наблюдательность, политическая подготовленность и природный разум…

Бряза, 12-XI 1916 г. “Жизнь начинается завтра”, роман Гвидо де Верена, 355 стр.; перевод с итальянского. Андреа Ференто — профессор, врач, сверх­человек — живет с Новеллой, женой своего друга Джорджио Аурелио Фиеско, крупного инженера. Он его убивает (ядом, по его же просьбе), а потом женится… Тема — его духовная борьба и философия. Другие лица — отец, мать и сестра (Мария Дора) Новеллы, Маркуччио — ее брат-дурачок и др. персонажи. Роман хорош в тех частях, где на сцене философия или любовь, где быт, там средне…

Сегодня у нас был парадный обед с оркестром, на котором я поднял бокал в честь [японского военного наблюдателя] кап. Куроки (племянника знаменитого генерала, у которого шашке 1000 лет).

Е. Наградская “Злые духи”, изд. 2-е, 262 стр. Математик Чагин держит во власти (какой-то) Варвару Трапезонову; эту любил художник Алексей Петров. Ремин влюбляется в Дору, сестру Чагина, последний уже разлучил ее с первым мужем; начинает разлучать с Реминым, на которого демонически влияла Варвара. В этом вымученном тоне ведется все. Варвара живет с Моисеенко, наездником, которого в конце концов провожает солдатом на войну. Есть другие лица, среди них Тая, секретарша Чагина (девственника, между прочим) — любимый тип — и другие. Есть тоны Достоевского, есть вымученность на почве пороков… Вообще, слабо… усталость…

Бряза, 14-XI 1916 г. Готовимся к бою духовно. Молимся Богу, служит священник 6-го полка о. Арефа и говорит слово: надо всем трудиться, не лениться и просить помощи у Бога… говорит просто, повторяясь, но убежденно. В церкви я, Сергей Иванович, сестры, уполномоченный Ее Величества транспорта и хор… полицейских. Заходим домой и затем, севши верхом, двигаемся (я, Сергей Иванович, японец, Инютин) на 1-ю батарею 3-го Сибирского горного дивизиона… Решено завтра утром раздать листки с возбуждением людей на подвиг, начиная словами: “Слушайте все”, и говорящий о том, что я с ними, я чувствую биение их сердец… “С нами Бог”. Праздник прошел очень шумно и оживленно, пропели дружно “Боже, Царя храни” и полились речи. Я сказал в честь Микадо… выслушали стоя японский гимн. По моему адресу сказано много, и Цвеленев (командир батареи) напомнил, как он наблюдал меня под огнем и дивился: “Все кланялись, а начальник дивизии продолжал спокойно свой разговор”… Покинул обед с темнотою. Меня выносят на руках, и батарея стреляет по врагу в момент моего сажания верхом. Японец и Инютин остались. Едем темной ночью, светит серп луны, стоящий над горизонтом… Настроение славное, тихонько беседуем с Сергеем Ивановичем: что даст завтрашний день? Заезжаем на передовой перевязочный пункт 3-го полка, затем в штаб его, а оттуда еду в штаб 4-й ба­тареи 3-го полка… Объявляем всем, что я прибыл… Скоро ложусь спать.

15-XI. Наблюдательный пункт в окопах 15-й роты 3-го Перекоп. полка, штаб 4-й батареи 3-го

Утро прекрасное. Арт. подготовка начата в 8 1/2 ч.; 9—10 — на поражение, 10—10 ч. 10 м. — перерыв, 10 ч. 10 м. — 11 ч. 10 м. — поражение, с усилением в последние 20 минут. Я выхожу на набл. пункт (Сергей Иванович, японец, Инютин, Василий Васильевич), начинается артиллер. подготовка, а вокруг нас начинают ложиться тяжелые снаряды. (Как оказалось, о моем наблюд. пункте австрийцы знали, там вначале нашли даже какую-то палку, пере­вязанную белой тряпкой.) Некоторые из них ложились не далее 20—30 шагов: падали деревья, взрывы были вышиной в 30—40 саженей, и груды камней и грязи летели кругом; одним из комьев пробита у Сергея Ивановича (был в двух шагах от меня) шапка и ушиблена голова. Когда дело артиллер. подготовки наладилось, я со всеми вернулся в штаб 4-й батареи. (Мой начальник артиллерии — Ник. Дмитр. Невадовский, хотевший быть рядом со мною, — предпочел обосноваться за скалой… Он хорошо сообразил: там была полная безопасность, почему там и очутился также и Н. Н. Полтанов; их дальновидность была блестяще подтверждена.) На своем пути мы находим прижатых к отлогости окопа ребят, одного тяжко раненного, а позднее, на обратном пути, — одного убитого… Их начинают подбирать только после моего личного приказа; все при таком огне цепенеют и теряются, люди прилипают к передней отлогости окопа. Я иду последним, остальные бегут спереди, японец в своей теплой шубе спотыкается и падает… Артилл. огонь — это тот период, когда потери могут быть и невелики (они всегда, как правило, малы), но когда потрясается и понижается дух… Нужно видеть, что делается с людьми, и существенно необходимо, чтобы в это время офицеры и взводные командиры обходили людей, успокаивали и намечали более безопасные места… люди не всегда в этом разбираются…

Чтобы не забыть: прапорщик Николаевского (4-го) полка, тяжко раненный в ногу, руку и еще куда-то, скатился к проволоке противника и, видя, что ему не избежать плена, вынул револьвер, сказал: “Братцы, прощайте”… и покончил с собою.

Прапорщик Елисаветградского (6-го) полка Рудь, раненный в ногу, был вынесен из огня австрийцем и принесен к нам; австриец сам был, кажется, ранен. Теперь эти “бывшие враги” все время вместе, и австриец не хочет разлучаться… Это только на войне и увидишь.

Прапорщик 3-го полка Моисеев (в августе), раненный в лицо, не дал себя перевязать и покончил с собой, по мотивам, что он обезображен…

19-XI 1916 г. Бряза. Для характеристики Румынской армии: 1) Зайонч­ковский выслал своего офицера с двумя вестовыми, и они увидели роту румын; началось махание платком, а потом на колени: сдавались, думая, что болгарский офицер; 2) эскадрон улан Ея Величества (немецкий) взял в плен 1200 чел. + неск. пулеметов + орудия и т. п. …

Бряза, 20-XI. Я ложусь спать и уже думаю заснуть, когда мне говорят о прибытии двух полковых командиров: полковника Финкстена — 147-го Самарского полка, фон Нэрике — 148-го Каспийского. Я выхожу, и они меня поражают: они кислы, все критикуют, не верят в успех, не верят солдатам и т. п. (…) Немецкие фамилии усугубляют дело. Я начинаю с ними спорить (другого пути вначале нет), вышучиваю их, поддеваю их “пессимизм” и понемногу сбиваю их с позиции. Мы расходимся спать в 2 часа, и я от волнения и массы ожидающих меня хлопот долго не могу заснуть…

Я думаю над тем, неужто Потапов прав, что у нас много потерявших надежду? Положим, это внутренние немцы… Таких-то и надо выбрасывать.

Бряза, 21-XI 1916 г. Вчера, видя, что автомобильные транспорты — Ее Величества и Земский — работают дурно, а шоферы создают разные предлоги: поломка, нет бензина — чтобы улизнуть от дела, я послал князя и велел сказать: если мне к ночи или завтрашнему утру не вывезут всех раненых, то всех шоферов я перепорю нагайками, а наиболее злостного прикажу расстрелять. Начались возражения: “Мы — Ея Величества, мы ведь приданы”… Князь: “Начальник дивизии полный властелин”. Они: “Мы можем уехать”. Князь: “Нач. дивизии прикажет стрелять…” Сейчас же принялись за работу: все нашлось и пришло в порядок.

Я призываю командиров полков [Финкстена и фон Нэрике], знакомлю их со своими планами и в конце концов прошу их забыть разговор вчера и проявить полную веру в успех. Если они не послушают, я оставлю за собой право принять все меры, какие найду нужными… до крайних включительно… Поняли и стали веселыми…

22-XI 1916 г. Бряза. Алексей Ник. Толстой, V т., Книгоизд. писателей в Москве. “Хромой барин” — стр. 5—171, “Овражки” — 171—207 и “Маша” — 207—242. Интереснее всех первое: расслабленный толстовец Алексей Петрович князь Краснопольский, который в конце ползет к своей жене Кате несколько верст; остальное — пустячно. Манера вроде Шмелева, но гораздо более талантлив. (…)

23-XI, Бряза. В Николаевском полку в ударе идет батальон Перекрестова. Я вижу сегодня четырех ротных командиров сего батальона — безусых мальчиков — и, готовясь послать их почти на верную смерть, я внимательно всматриваюсь в их лица… как внимательно рассмотрел вчера на панихиде лица пяти елисаветградцев, убитых в бою 15-XI… Сегодня всматриваюсь в живых, завтра буду в мертвых всматриваться… И так всюду и везде. Здесь, на боевом поле, шагаем по трупам, бодрим и поощряем на смерть живых, чтобы потом оплакивать мертвых. (До сих пор не делалось прощание с умершими: “Придите, отдайте последнее целование”… Приказал и вчера делали.)

Бряза, 30-XI. (…) На пути перед высотою 1527 встречаю англичанина и японца. Они заметно враждуют друг с другом. Японец говорит, что англичанин хитрый, а [он] японец — простой и храбрый, а англичанин говорит: он, вероятно, не был в Европе, поэтому он немножко “наивный”… Сыны двух стран-контрастов, похожих только тем, что они расположены на островах, но одна — упадающая и базирующаяся на мозги и хитрость, а другая — восходящая, могущая базироваться на сердце…

Бряза, 1-XII 1916 г. Сегодня нас покинул англичанин (Bernard Pares, Бернард Иванович Перс. Адрес: Liverpool University или British Embassy, Petrograd, Бассейная 28). Кто он такой? Профессор русской литературы (официально), или корреспондент, или шпион, или контролер, или связник (“будить союзническое настроение”)? Не догадаешься, да и не нужно пробовать. Англия — страна умная и практичная, она имеет свои вековые приемы. Начать с Вильсона, бывшего при Кутузове. Перс — хороший наблюдатель, болтун, занимательный рассказчик, хотя масштаба узкого, более технического. Сегодня мы с ним много говорили, и он мне рассказал много любопытного.

По плану Германии Австрия с началом войны передала всю свою тяжелую артиллерию на Западный фронт, и потому-то мы так живо и победоносно прошли всю Галицию. В начале 15-го года Тосса был в Берлине и грозил заключить сепаратный мир, если в Галицию не передадут весь тяжелый арсенал, с прибавкой своего, что и было выполнено, после чего нас и поперли из Галиции… У нас ничего не было, и против металла мы могли противо­поставить только грудь человеческую.

 

Публикация   Е. А. Снесаревой

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N8, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •