НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Ирина ОРЛОВА,

доктор философских наук, профессор

ВСЕРОССИЙСКАЯ ПЕРЕПИСЬ:
ЦИФРЫ И КОММЕНТАРИИ

Как и зачем конструируют образ
фрагментарной России?

 

В современном мире создается новый глобальный порядок, при котором единственная оставшаяся сверхдержава претендует на роль мирового центра, в то время как постсоветским государствам отводится роль мировой пери­ферии. Одним из условий превращения страны в “периферийную” является разрушение в ней исторически сложившихся крупных надэтнических синте­зов. Таких как советский народ. В качестве идейного инструмента его разру­шения использовались две идеи: прав наций на самоопределение и прав человека, отвергающего тесноту национальных границ и стремящегося к свободному статусу гражданина мира.

К России применяется стратегия, успешно опробованная на СССР. “Парт­нер­ство” Запада и России строится таким образом, что Россия рассматри­вается как “ресурсная” страна, источник сырья и дешевой энергии. Для успешной реализации политики такого “партнерства” необходимо не только лояльное Западу руководство, но и качественно иное население “перифе­рийной” страны — с “исправленным” менталитетом, с иными ценностями, мотивацией поведения, соответствующими требованиям глобального рынка. Качественно иной должна стать и российская надэтническая общность в целом: дробной, диффузной, утратившей единство, потерявшей обще­российскую идентичность.

В России связующую роль, роль ядра, вокруг которого объединялись все народы, исторически играл русский этнос. Следовательно, ослабление ядра — необходимое условие распада российского надэтнического синтеза. Качественных и количественных показателей, свидетельствующих об углубле­нии этого процесса, достаточно много. Но в данном случае мы будем гово­рить не о них, а о том “образе” российского надэтнического синтеза, который формируется под влиянием политической конъюнктуры. Непосредственным поводом для этого послужили публикации и выступления специалистов и экспертов по итогам Всероссийской переписи населения 2002 года.

Типология этнических структур

 

Всегда полезно изучать опыт, накопленный в обобщении данных об этнической структуре населения другими странами. На основе сравнительного анализа, применяя метод типологизации, можно определить, к какому типу этнической структуры относится Россия.

Пестрота населения измеряется рядом показателей: среди них, во-первых, количество этнических групп; во-вторых, доля каждой в населении страны. Используется также кумулятивный процент, показывающий сначала долю самой многочисленной этнической группы, затем суммарную долю двух самых многочисленных этнических групп в населении страны, далее — трех и так далее. На основе этих показателей делаются обобщения, позво­ляющие типологизировать этническую структуру конкретной страны. В деятельности Организации Объединенных Наций применяется типология, построенная в терминах полярности, или полюсности (таблица 1).

В представленной таблице страны классифицируются по пяти типам. Первый — однополюсная структура — это явное численное преобладание одной этнической группы. Второй тип — двухполюсную или биполярную структуру составляют либо две основные группы, либо — среди многих групп — две примерно равные по численности, охватывающие более 60% населения. В трехполюсной этнической структуре или всего три группы, или же три больших группы в мультиэтничном населении. Наконец, есть страны с много­полюсной структурой.

 

Таблица 1

Типология этнических структур

 

 

                               Число                                  % населения страны,  составляющего

                      этнических                   самые многочисленные группы

Страна                    групп                  

                          в стране            первая            вторая            третья 

1. Однополюсная

Китай                       205                    70                     78                    82

Вьетнам                     85                    87                     88                    89

Болгария                     9                    86                     94                    96

Ботсвана                   30                    70                     80                    82

Камбоджа                  17                    90                     94                    96

2. Двухполюсная

Руанда                        2                    90                     99                  100

Бельгия                       4                    57                     90                    91

Фиджи                       10                    49                     95                    99

Гайяна                        6                    51                     82                    93

3. Трехполюсная

Нигерия                   470                    19                     38                    54

4. Многополюсная

Индия                      407                    50                     57                    64

Республика Конго       60                    51                     64                    73

Нигер                        20                    43                     61                    70

Кения                        61                    20                     34                    47

Эфиопия                    82                    29                     36                    44

 

 

Источник: “Видимые руки”. Ответственность за социальное развитие. Доклад Исследовательского института по проблемам социального развития при ООН. По материалам форума “Женева 2000”. М.,2001, с.78. (Таблица приведена с некоторыми сокращениями.)

 

Если таблицу 1 дополнить данными по России, то получится следующее:

 

Таблица 1 (дополнение).

 

                               Число                                  % населения страны,  составляющего

                      этнических                   самые многочисленные группы

Страна                    групп                  

                          в стране            первая            вторая            третья 

 

 Россия                    168                   80                     84                    86

(2002 г.)

Из этого следует, что, во-первых, этническую структуру России можно отнести к однополюсной, где доминирует одна этническая группа — рус­ские (79,8%); вторая по численности группа — татары — составляет 3,8% на­селения и вместе с первой дает суммарный процент 83,6%; третья — украинцы — составляет 2% населения; суммарный процент трех групп в населении страны — 85,6%). Во-вторых, согласно критериям ООН, Россия не более многонациональна, чем большинство современных государств.

Полиэтничность современных государств

 

Все современные государства полиэтничны. Только в одних — это подчеркивается, в других — нет. Если взять за основу один из критериев этнического деления — язык, то в Европе на каждую страну в среднем приходится примерно 9,5 этноязыковых групп, в то время как в Латинской Америке и Карибах — 21. Самые пестрые по этническому составу государства находятся в Африке, Азии и Тихоокеанском регионе, где в каждом государстве живет в среднем по 50 или больше этнических групп. В некоторых странах сотни: в Индии — 407, в Нигерии — 470, в Индонезии — 712.

В большинстве стран количественно доминирует какая-либо одна группа. Даже в этнически пестрой Азии одна группа составляет более половины населения в 34 из 46 государств, а в Тихоокеанском регионе — в 19 из 26. В Африке, южнее Сахары, за исключением мелких островных государств, более дробная этническая структура: одна этническая группа доминирует в 12 из 34 государств1.

В то же время полиэтничность государств может стать источником многих проблем: социальных, политических, культурных. Особенно остро такие проблемы стали ощущаться в европейских государствах в конце XX — начале XXI веков, когда под воздействием многих факторов этническая структура заметно изменилась. Многие западноевропейские ученые заговорили о том, что под вопрос ставится сама культурная идентичность их стран.

Источником проблем является не этническое разнообразие как таковое. Соединение различных наций в одном государстве — условие столь же необходимое и естественное, как сочетание людей в обществе. Культурное и этническое разнообразие, разноцветье традиций, обычаев, стилей жизни дает дополнительный импульс для развития. Это богатство, которое надо оберегать и сохранять. Большие и малые народы, взаимодействуя, обога­щают культуры друг друга.

Проблемы возникают лишь тогда, когда этничностъ политизируется. Тогда на ее почве можно спровоцировать сепаратизм, распад государства, ксено­фобию, войну, геноцид. Этничность является одной из наиболее мощных сил, способных при определенных условиях вызвать центробежные тенденции и расколоть государство, чему в истории немало примеров. О потенциальной и реальной взрывоопасности этнической напряженности свидетельствуют войны на Балканах, конфликты во многих постсоветских государствах, сепаратистские движения в Индонезии, Квебеке, Северной Ирландии, столкновения в Африке — от Западной Сахары до Сомали.

В 1990-х гг. большинство войн шло не между государствами, а внутри них, это были гражданские войны. Большая часть конфликтов происходила в регионах с полиэтничными странами — в Африке и Азии. Это те же регионы мира, на которые приходится основная доля беженцев: из 11,4 млн в 1998 г. 41% — азиаты и 28% — африканцы2. Начинались конфликты чаще всего не как этнические, но в ходе борьбы этничность обязательно выходила на первый план. Причины таких столкновений — борьба за власть, за перераспределение разного рода ресурсов, за отстаивание определенных культурных ценностей. И те, кто участвует в борьбе с обеих сторон, используют этничность как знамя, как центральную идею.

Межэтническая борьба может окончиться разгромом сепаратистов или же изменением структуры власти в государстве. Но она также может привести к дроблению, распаду и образованию новых государств. Пик появления суверенных государств в XX в. пришелся на 1960-е гг. — период деколо­низации и получения независимости бывшими колониями. В 1990-е гг. — второй пик — драматические процессы распада в Центральной, Восточной Европе и Евразии, где появилось 22 новых государства, большинство из которых были составными частями Советского Союза и Югославии. Образование в 90-х гг. новых независимых государств происходило с использованием до крайности политизированных идей этничности и нацио­нализма, которые помогли местным элитам в борьбе за суверенизацию и власть.

“Новый” национализм как попытка утвердить групповую идентичность при помощи сепаратизма прямо противоположен классическому либераль­ному национализму XIX в. Вспомним, что цель классического либерального национализма заключалась в расширении масштабов социального, полити­ческого и культурного единства людей, то есть скорее в объединении, нежели в обособлении и ограничении. Наиболее крупные национально-освободи­тельные движения в странах третьего мира опирались именно на объедини­тельные идеи классического либерального национализма. Такими национа­листами были Ганди и Неру, Мугабе и пакистанский лидер Зульфикар Бхутто, сожалевший, что у его соотечественников не хватает чувства национального единства. То же относится и к лидеру ЮАР Нельсону Манделе. Он демонти­ровал режим апартеида, сконструировал единую общность и объединил южноафриканцев, хотя ничего такого специфического южноафриканского не существовало до победы в 1994 г. Африканского национального конгресса. Поэтому, строго говоря, лидеры национально-освободительного движения в странах третьего мира Ганди, Неру, Мугабе и Мандела не были нацио­налистами в том смысле слова, что Ландсбергис или Туджман.

 

Исход политической борьбы в странах, как правило, различается в зависимости от типа этнической структуры. Например, в регионах Африки, где нет доминирования определенных этнических групп, идеи политического сепаратизма явно обречены на неудачу. Там, несмотря на постоянную борьбу и вооруженные конфликты, дробления государств не происходит. Этничность связана с государственностью всего в трех странах Африки южнее Сахары: в Лесото, Свазиленде и Сомали.

Иная ситуация наблюдается в Азии. Там все крупные государства — Китай, Индия, Индонезия и Пакистан — полиэтничны, при явном доминировании какой-либо определенной группы. Из перечисленных азиатских государств распад, по всей видимости, серьезно угрожает лишь Индонезии, где этническая пестрота накладывается на фактор рассеянности населения по отдельным островам. Таким образом, наложение этнического фактора на территориальный, или, точнее, совпадение этнических и территориальных границ, — создает благоприятные условия для сепаратизма.

Показателен пример Китая. В литературе, опубликованной до 2001 г., указывается, что в Китае 205 национальностей, при этом на наибольшую — хань — приходится 70% населения (эта информация включена в нашу таблицу). В более поздних источниках даются результаты пятой Всекитайской переписи населения 2000 г., где выделены уже не 205, а 56 национальностей, самые малочисленные включены в группу “другие”. При этом указывается, что хань составляют 91,59% общей численности населения. На представителей других 55 национальностей, вместе взятых, приходится 8,41%. Таким образом, если судить по литературе, Китай в этническом плане сформировал представление о себе как о более централизованном государстве.

Можно привести и многие другие примеры, когда политическая целе­сооб­разность корректирует представление об этнической структуре страны. Этнический образ “формируется” так, чтобы доля титульной нации была как можно большей. Так, во Всеукраинской переписи населения 2001 г. лица, идентифицировавшие себя как “русины” (этническая группа в западной Украине), в итоге включены в группу “украинцы”. Латвия не включает в этническую статистику неграждан, что существенно меняет общую картину. Казахстан “подправил” базовые данные последней Всесоюзной переписи 1989 г., уменьшив в изданных у себя статистических сборниках численность русских в республике. Вероятно, это сделано для того, чтобы несколько сгладить впечатление об “обвальном” миграционном оттоке русских из Казахстана в последующий период. Кроме того, в начале 90-х гг. Астана создала все условия для иммиграции в страну казахов из Киргизии, России, Китая и других стран, активно принимала и обустраивала представителей “своей” нации, что дало увеличение численности казахов в республике с 6,5 млн. человек в 1989 г. до 8 млн в 1999 г. Действия России прямо противоположны. Россия формирует иной образ страны: этнически пестрой, диффузной. Вся политика федеральной власти — экономическая, культурная — строится так, чтобы стереть представление о существовании этнического ядра нации.

 

Конструирование образа
этнически фрагментированной России

 

Итоги Всероссийской переписи населения 2002 г. позволяют судить о том, насколько новая “рыночная” Россия отличается от прежней советской. За период 1989—2002 гг. в России родилось 20,5 млн человек, а умерло 27,9 млн, что дало естественную убыль в 7,4 млн. Эта убыль на три четверти была замещена миграционным притоком населения (5,6 млн человек в основном из постсоветских республик!). Итого, общее снижение численности населения составило 1,8 млн человек.

Изменилась и структура населения, в том числе этническая. В итоговых документах переписи сделан акцент на якобы чрезвычайной дробности этни­ческой структуры России: “Результаты переписи еще раз подтвердили, что Россия является одним из самых многонациональных государств мира”. С этим утверждением уже выступили председатель Госкомстата РФ, министр РФ по делам национальностей, высшие чиновники, ученые, политологи, журналисты.

Приведенное суждение является примером того, как конструируется образ этнически фрагментированной России. Достаточно привлечь доступ­ную информацию по другим странам, чтобы сделать вывод о том, что Россия не более многонациональна, чем большинство современных государств. Но об этом позже.

Остановимся подробнее на анализе данных переписи и на том, как они подаются и интерпретируются. Если последняя перепись 1989 г., проведенная во всем Советском Союзе, фиксировала 128 национальностей, то перепись 2002 г. в Российской Федерации расширила список до 168. Высказывается мнение, что факт увеличения числа национальных и этнических групп свиде­тельствует о росте в современной России свободы и демократии. На самом деле связи между числом этнических групп, с одной стороны, и свободой, демократией, с другой, нет. Вопрос не в том, как определяет себя население, а в том, как эти ответы считают, как информация обобщается и системати­зируется.

При переписи национальная принадлежность фиксировалась переписчи­ками строго со слов опрашиваемых. В переписных листах было получено более восьмисот различных вариантов ответов на вопрос о национальной принадлежности, написание которых часто отличалось друг от друга только из-за языкового диалекта и принятых местных самоназваний этнических групп (например, самоназвание русских в Сибири — челдоны, на севере — поморы и т. д.). Затем эти данные сводились в предварительно утвержденный список, состоящий из 168 национальностей, составленный на основе “Алфа­витного перечня национальностей и этнических наименований”, разработан­ного Институтом этнологии и антропологии РАН. Степень детализации подобного списка — вопрос конвенциональный. Детализация может быть большей или меньшей. Во многих странах самые малочисленные этнические группы не выделяются особой строкой, а включаются в строку “другие”. Поэтому о росте числа национальностей в “новой” России по сравнению с Советским Союзом — говорить некорректно.

Далее начинается интерпретация полученных данных и конструирование этнического образа страны. Разные концепции формируют разные образы. Условно говоря, российская этноструктура трактуется как горизонтальная, а, например, латвийская — как вертикальная, иерархическая. В последней — все, кроме латышей, в том числе составляющие 34% населения — русские, отнесены к национальным меньшинствам.

Этнографическое ведение по своей специфике описательное, детализи­рующее. Оно отличается от социологического — объяснительного, обобщаю­щего, целостно представляющего исследуемое явление или объект. Целост­ное представление об этнической структуре России поможет получить графическое изображение численности населения наиболее крупных нацио­наль­ностей (см. диаграмму). Данные для построения диаграммы приведены в таблице 2.

Д и а г р а м м а

Соотношение численности

наиболее крупных национальностей

(в% по итогам Всероссийской переписи населения 2002 г.)

 

 

 

 

 

 

 

 

100        79,8         3,8       2,0        1,2       1,1          0,9       0,8          9,4

 

Источник: Госкомстат РФ

 

Таблица 2

 

Изменение численности и доли наиболее крупных национальностей РФ
(> 400 тыс. чел.)

 

(по данным переписей населения 1989 и 2002 гг.)1

 

                                  Млн. чел.              2002 г.             В % к итогу

   Национальность   1989 г.       2002 г.    в % к 1989 г.  1989 г.       2002 г.

 

Все население           147,02       145,16                 98,7         100              100

Русские                     119,87       115,87                 96,7        81,5             79,8

Татары                         5,52           5,56                100,7          3,8              3,8

Украинцы                     4,36           2,94                 67,5          3,0              2,0

Башкиры                      1,35           1,67                124,4          0,9              1,2

Чуваши                        1,77           1,64                 92,3          1,2              1,1

Чеченцы                       0,90           1,36         В 1,5 раза          0,6              0,9

Армяне                         0,53           1,13         В 2,1 раза          0,4              0,8

Мордва                        1,07           0,84                 78,7          0,7              0,6

Белорусы                     1,21           0,81                 67,5          0,8              0,6

Аварцы                        0,54           0,76                139,2          0,4              0,5

Казахи                          0,64           0,66                103,0          0,4              0,5

Удмурты                       0,71           0,64                 89,1          0,5              0,4

Азербайджанцы            0,34           0,62         В 1,9 раза          0,2              0,4

Марийцы                      0,64           0,60                 94,0          0,4              0,4

Немцы                          0,84           0,60                 70,9          0,6              0,4

Кабардинцы                  0,39           0,52                134,7          0,3              0,4

Осетины                       0,40           0,51                128,0          0,3              0,4

Даргинцы                     0,35           0,51                144,4          0,2              0,4

Буряты                         0,42           0,45                106,7          0,3              0,3

Якуты                           0,38           0,44                116,8          0,3              0,3

Кумыки                         0,28           0,42         В 1,5 раза          0,2              0,3

Ингуши                         0,22           0,41         В 1,9 раза          0,1              0,3

Лезгины                       0,26           0,41         В 1,6 раза          0,2              0,3

 

Аполизируя данные переписи, эксперты часто говорят о двадцатке “наи­более многочисленных” национальностей и показывают, кто за рассматри­ваемый период в нее вошел, кто и почему вышел. Например, Госкомстат РФ пишет: “В 2002 году кроме русских насчитывалось 19 наиболее многочис­ленных национальностей, население которых превышало 400 тыс. человек. В 1989 г. таких национальностей было 17. В связи с ростом численности населения в эту группу вошли кабардинцы, осетины и даргинцы, а выбыли из-за уменьшения численности населения евреи. (Их, по данным переписи, 230 тысяч человек)”1.

Такой же подход типичен и для научных трудов: “Изменилась выстроенная по степени убывания численности населения первая двадцатка народов России (1999 г.). По сравнению с довоенными переписями за пределы первой двадцатки ушли поляки, коми, карелы и евреи (18-е, 17-е, 14-е и 9-е место в 1926 г.) и понизились в ранге немцы и мордва (6-е и 4-е место в 1926 г. и 14-е и 8-е в 1999 г.), а появились в первой двадцатке: осетины в 1939 г., кабардинцы в 1970 г., даргинцы в 1989 г. (15-е, 18-е и 20-е место соответственно). Очень заметно повысились в ранге чеченцы и аварцы (13-е и 20-е место в 1926 г.; 7-е и 13-е место в 1999 г.)”2.

В приведенном тексте детально отслеживается, кто, когда и на какое из двад­цати мест переместился. Текст, тем самым, конструирует образ гомоген­ной группы из двадцати национальностей. Между тем на первую пятерку в ней приходится 89,55% (1999 г.) численности населения страны, в том числе русские составляют 80,5%, татары — 3,9%, украинцы — 2,9% чуваши — 1,25%, башкиры — 1%. А на три последующие пятерки — вместе взятые — 6,82%. Таким образом, приведенный распространенный вариант анализа этнической структуры скорее затушевывает реальную картину, чем раскрывает ее.

 

Корректировка этнической истории

 

Образ России как этнически фрагментированной общности легче сконст­руировать при условии корректировки этнической истории, при отрицании роли русских как этнического ядра.

В процессе этногенеза, особенно начиная с XIII века, русский этнос вбирал в себя прошедших через обряд православного крещения представи­телей других народов: карелов, вепсов, коми (зырян), мордвы, чувашей, монголов, татар и других. Этническая основа русской нации включает помимо славянского основания тюркские, угро-финские, иберо-кавказские группы. Многие аналитики стремятся вообще представить русский этнос как конгло­мерат самых разных народов. Отдельные авторы предлагают употреблять этноним “русские” для обозначения всех россиян (подобно тому, как за границей всех приезжающих из России считают русскими, независимо от этнической принадлежности). Проводятся даже академические исследования, призванные определить “чистокровность” русских. Для этого при помощи опросов выявляется наличие смешанных браков и делаются выводы о доле “рафинированных”, или “чистых”, и “нерафинированных”, или “смешанных”, русских: “В России происходит неуклонное сокращение гомогенности русского этноса. Только за период одновременной жизни трех поколений доля этнически смешанных среди русских превысила 1/3. Смешение кровей произошло в результате родства тех, кто идентифицирует себя как русский, с представителями других российских этносов... Для обследованного поколения темп уменьшения равен 4,1%. Следовательно, удельный вес “чистых” русских уже сократился с 66,5% до 62,4%. Вероятно, понадобится менее столетия, чтобы доля рафинированных русских оказалась менее  50% численности всего русского этноса...”3.

Удивительно, что в академической среде встречаются исследования, в которых народ делят на “рафинированных” и “нерафинированных”, хотя этническая принадлежность уже давно не определяется по чистоте крови. А вот то, что объектом подобных исследований являются только русские, хотя смешанные браки — нормальное явление среди многих народов, уже не удивляет. В современной Украине или Казахстане такие исследования вряд ли возможны. Тем более в странах Западной Европы. Там никому в голову не придет вычислять процент “чистой” французской крови у французов или считать, сколько в Германии и Италии “рафинированных” немцев и итальян­цев, хотя все европейские нации сформировались в результате биосоциаль­ного взаимодействия многих народов. Современные немцы происходят от германцев, кельтов и славян; современные французы — от галлов, римлян, бриттов и германцев; итальянцы — от этрусков, римлян, кельтов, герман­цев, греков и сарацин. На эту базовую этническую платформу наслаиваются последующие этнические синтезы. Об этом пишут европейские ученые, например Отто Бауэр о немцах:

“Немцы представляли собой хаотичную смесь славян, кельтов и тевтон­цев, и в начале XX в. они имели больше сходства с современными французами и итальянцами, у которых им было чему поучиться, чем в свое время — с подданными Священной Римской империи”1.

Италия в свое время объединила в себе совершенно различные в этни­ческом отношении Пьемонт и Неаполь и еще более непохожие на них Корсику и Наварру.

“Мы создали Италию, теперь нам нужно создать итальянцев”,— говорил политический объединитель страны Массимо д’Адзельо,— то есть создать итальянцев из жителей полуострова, объединенных самыми разнообразными связями, кроме общего языка, которого у них не было, и государства, которое пришло к ним сверху, извне. Ничего такого изначально итальянского у них не имелось”2.

Современная Франция в ее политических границах сложилась в результате военного покорения парижскими королями очень разных земель и народов. Кельтская Бретань была окончательно присоединена лишь при Наполеоне, Бургундия в XV веке, покорение Юга — Прованса и Лангедока — потребовало от центральной власти непрерывной войны, вплоть до рубежа XVIII века. И в итоге всех стали считать французами.

Русский этнос на евразийском пространстве, будь то Российская империя, Советский Союз или Россия, исторически выполнял роль народа, объединяющего и цементирующего общность всех российских народов. О связующей функции русских на всем евразийском субконтиненте очень точно писал В. В. Кожинов: “Евразийским народом является именно и только русский народ; остальные населяющие Россию народы — это в основе своей либо европейские, либо азиатские народы, обретающие евразийские черты лишь в “магнитном поле” России. И если они оказываются за пределами этого поля, они утрачивают евразийский характер и постепенно опять превращаются в собственно европейские или же азиатские. Один только русский народ является евразийским по своей сути, “по определению”; так как с самых истоков, с IX века, Русь развивалась в сложном, но теснейшем взаимодействии с европейцами-скандинавами и с азиатами-хазарами, а в X веке воспринимает в качестве своего рода старшего брата евразийскую Византию”3.

Выделяя роль России и русских, мы опираемся на объективную законо­мерность естественно-исторического развития обществ, согласно которой приобщение к мировой культуре осуществляется через посредство наиболее мощных языковых и культурных систем. Именно через русский язык и русскую культуру многие народы евразийской цивилизации знакомятся с сокро­вищницей мировой культуры, и через русский язык они делают всеоб­щим достоянием свои национальные культурные достижения. В этой связи размывание национальной идентичности русских, ослабление их нацио­нального сознания, унижение национального достоинства, стирание национального лица России — это угроза не только для самого русского этноса, но и для всех народов, входящих в “магнитное поле” России.

Три модели нации

 

“Нация есть одно из тех многих явлений, которые мы знаем, пока нас о них не спрашивают; на поставленный же о них вопрос мы не в состоянии дать точного и ясного ответа”1. Приведенное суждение У. Бэджгота о нации, высказанное более ста тридцати лет назад, подтверждает, что однозначного определения нации не было ни прежде, ни сейчас. Определений, вероятно, столько же, сколько пишущих о них ученых. Основываясь на этом, некоторые ученые (В. А. Тишков) вообще предлагают отказаться от этого понятия из-за его многозначности.

В данной работе мы не стремимся проанализировать варианты трактовок понятия нации или включиться в дискуссию с их авторами. Мы остановимся лишь на том аспекте, который непосредственно связан с рассматриваемой нами проблемой конструирования образа России как этнически фрагменти­рованного государства.

В 90-е гг. XX в. на фоне разрушения советской общности как крупнейшего надэтнического синтеза в социальных исследованиях появились любопытные примеры подходов к анализу современного общества, общий смысл которых условно можно обозначить как виртуализация социальных структур. В рамках постмодернистских концепций при описании социальной реальности стало модным говорить об “эфемерности”, “воображаемости”, “размытости”, “фраг­менти­рованности” социальных структур и объектов. В этом ключе рядом авторов (Б. Андерсон, Ф. Барт, Р. Брубейкер, П. Холл, Г. Уикер) рассматри­ваются и нации. Отдельные отечественные этнологи, по их словам, “одно­временно или даже раньше, чем зарубежные специалисты”2, с энтузиазмом влились в русло постмодернистского социального анализа, что, по их мнению, “...способствовало отходу от трактовки социальных коалиций (групп) как реальных, субстанциональных общностей. Это — прежде всего интерес к так называемым сетевым формам и растущее использование категории сеть (network) как ориентирующего образа или метафоры в теории и конкретном исследовании. Это разработки в области теории рационального действия, которые делают упор на индивидуальные стратегии и на более глубокое понимание феномена групповости (groupness). Это — переход от струк­туралистских взглядов, при которых группа рассматривается как исходный компонент социальной структуры, к конструктивистским подхо­дам, при которых групповость — конструируемый, контекстный и подвижный фено­мен. Наконец, постмодернистские подходы вызвали больше внимания к проблемам фрагментированности, эфемерности и эрозии жестких форм и четких границ”3.

Далее “главным этнологом” России делается следующий вывод: “...В свете этого подхода нацию возможно рассматривать как семантико-метафорическую категорию, которая обрела в современной истории эмоциональную и политическую легитимность, но не стала и не может быть научной дефиницией. В свою очередь, национальное как коллективно разделяемый образ и национализм как политическое поле (доктрина и практика) могут существовать и без признания нации как реально существующей общности”4.

Итак, по мнению авторов, нации — это “метафора”, в реальности они не существуют, научной категорией считаться не могут, а смысловое значение этого понятия зависит от “индивидуальных практик” и от того, как и кем “конструируется” “групповость”.

Вероятно, что такие конструктивистские подходы могут быть полезны при изучении, скажем, американской нации, групповую идентичность которой приходится искусственно “конструировать” и поддерживать при помощи выдуманных традиций, символики, атрибутики (поскольку реальное общее историческое прошлое и реальная традиция у них отсутствуют).

Возможно также, что предлагаемое использование “сетевых форм” и категории “сеть” “как ориентирующего образа или метафоры” могут быть полезными при исследовании таких наций, как армянская, еврейская, кото­рые по самой своей сути являются “сетевыми”. Но для других наций эти под­ходы вряд ли плодотворны. Постмодернистские характеристики: “вооб­ражаемость”, “фрагментированность”, “эфемерность”, “эрозия форм” — применительно к другим нациям, например китайской, — скорее отражают желаемый образ, чем действительный.

Кроме того, если по совету авторов отказаться от категории “нация” из-за множественности ее трактовок, то по аналогии мы должны отказаться и признать “ненаучными” такие категории, как “общество”, имеющее десятки определений: “социальная общность”, “группа”. В социальных науках вообще нет категорий, определяемых однозначно.

Мы полагаем, что слепо копировать чужой опыт, отказываясь от своих научных традиций, непродуктивно. Далеко не всегда западные концепции применимы к “незападной” реальной практике. Реальные нации неодно­родны, их трудно “подогнать” под общую для всех концептуализирующую модель, но это не повод считать их “воображаемыми”, “несубстанцио­нальными” общностями.

При всем многообразии национальных моделей их можно условно объеди­нить в три группы:

Первая — французская этнонейтральная модель единой политической нации, нечувствительной к местной этнорегиональной и этноисторической специфике. Во Франции человек любой национальности, получивший французское гражданство: японец, китаец, считается французом и членом французской нации.

Вторая — немецкая смешанная модель, где доминанта единой полити­ческой нации оставила известное место для проявления этнорегионального начала, создав восприимчивый к культурным автономиям федерализм1.

Третья модель нации — российская — с этнорегиональной доминантой. В российской модели нации преобладает этнический принцип, и, следова­тельно, этническая история непременно является составной частью нацио­наль­ной идентичности. Политизировать нацию и тем самым пытаться сменить национальную модель, перенося акценты с этнической составляющей на политическую, в России стали идущие в фарватере Запада ученые и политики в 90-х гг. XX в.

О том, что реальные, а не виртуальные нации имеют свои специфические характеристики, свидетельствует тот факт, что признаки, включаемые в определение нации, вариативны.

Большая часть признаков, которыми традиционно определяется нация, существенны, но, как правило, не абсолютны. Например, такой признак, как общность языка. Наличие общего языка может определять нацию. Но может и не определять. Так, англичане с ирландцами, датчане с норвежцами, сербы с хорватами говорят на одном языке, но не представляют собой, однако, единого народа; евреи, вовсе не говорящие на общем языке, состав­ляют тем не менее единый народ.

Другой признак: общность происхождения и сознание принадлежности к одному целому, которое сплачивает людей в нацию. Очень важные признаки, но тоже не абсолютные. Тирольский крестьянин никогда не сознавал своей связи с немцами Восточной Пруссии или Померании, с тюрингцем или эльзас­цем, но от этого он не переставал быть немцем.

Общность религии для одних наций обязательный признак, для других — нет. То же можно сказать и об общности территории.

Национальная идентичность. Важнейший признак. Но национальная идентичность может быть подвижной под влиянием времени, среды, изме­нившихся условий; она не является неизменной, раз и навсегда заданной.

Наличие у представителей нации особого менталитета, особого нацио­нального характера. Абсолютно верный признак, но определяется он скорее на эмоциональном, чем эмпирическом уровне. О. Бауэр придавал этому признаку нации главное значение, но определял его достаточно абстрактно. “Привезите любого немца, — писал он,— в чужую страну, скажем, к англи­чанам, и он тотчас же осознает произошедшую с ним перемену: вокруг него другие люди, иначе думающие и чувствующие, иначе реагирующие на одни и те же вещи, чем привычная ему немецкая среда. Эту-то сумму признаков, отличающих людей одной от людей другой национальности, этот комплекс физических и духовных качеств, который отличает одну нацию от другой, мы назовем национальным характером”1.

А что лежит в основе национального характера? Передается ли он по наследству или формируется при социализации личности в процессе сов­местной жизнедеятельности? И отсюда следующий принципиальный вопрос: биологической (естественной) или культурной общностью является нация?

Когда мы рассматриваем нацию как культурную общность, то есть иссле­дуем, как национальный характер определяется полученными от прежних поколений культурными ценностями, мы можем опираться на факты челове­ческой истории. Когда происхождение общности национального характера мы стараемся объяснить физическими качествами, переданными путем естественной наследственности, мы можем основываться на сравнительно узком круге точных эмпирических данных. Поэтому такой признак, как чистота крови, доставляет наибольшие трудности и порождает наибольшие споры. Многие современные исследователи полагают, что “чистота крови” не является определяющим признаком нации, и говорят, что чистокровность бывает только на конюшнях.

Следовательно, такие признаки нации, как общность происхождения, общ­ность языка, религии, территории, чистота крови, сознание принадлеж­ности к единому целому, наличие общего национального характера — сущест­венны, но не абсолютны. В одних обществах они являются определяющими, в других они таковыми не признаются.

На наш взгляд, нация является одновременно и естественной, и культур­ной общностью. С одной стороны, наследственная передача определенных качеств, с другой — передача определенных культурных ценностей — вот те два способа, посредством которых судьба предков определяет характер потомков. Мы склонны согласиться с О. Бауэром, полагающим, что нацию создает общность судьбы, “не однородность судьбы, а коллективно пережитая, сообща выстраданная судьба”. Эта общность судьбы действует в двух направлениях: с одной стороны, путем естественной наследственности передаются качества, усвоенные нацией, с другой — передаются создаваемые нацией культурные ценности2.

 

Включение понятия “нация” в рамки современной политической теории придает ему разные оттенки в зависимости от ситуации, от политической заданности. Многозначность трактовок можно объяснить огромным моби­лиза­ционным потенциалом понятия “нация” и многоплановыми возможностями его использования в политических целях. В зависимости от конкретной политической ситуации или социально-политической задачи в него вклады­вается тот или иной смысл. Апеллируя к интересам нации, к национальным приоритетам, национальной безопасности и т. д., политики добиваются власти, влияния — целей, которые на практике могут далеко отстоять от действительных интересов людей, составляющих национальное сообщество.

Если постмодернисты вообще отрицают реальность существования нации, то модернисты, как правило, связывают нацию исключительно с переходом к современной эпохе, с эпохой модерна и считают ее сравнительно недавним социально-историческим конструктом. В этом заключается определенная историческая поверхностность модернистской трактовки нации и национализма. Определяя их как “плоды современности”, модернисты нарушили равновесие между преемственностью и прерывностью, тем самым усложнили задачу объяснения того, почему нации непременно возвращаются к прошлому и ощущают свою связь с прошлой этнической историей.

Прошлое — это и есть та самая “коллективно пережитая, совместно выстраданная судьба”, о которой мы говорили выше. Именно прошлое нации и интерпретация этого прошлого формируют национальное сознание.

Нациям, имеющим богатейшую историю, есть откуда черпать материал для подпитки коллективной национальной идентичности. А что делать молодым нациям (например, американской), у которых “прошлое” не превышает трех столетий или если многое в нем нелицеприятно? Не будут же они формировать самооценку нации, систематически повторяя, что начало их истории связано, к примеру, с варварским истреблением развитых индей­ских цивилизаций или что на романо-германской общности до скончания века будет лежать клеймо убийц и экспроприаторов чужих земель и богатств? Для конструирования желаемого образа нации эти страницы истории не подходят. В этом случае реальное историческое и этническое прошлое заменяется символами, придуманными традициями. Такие нации опираются на политическую составляющую, они держатся на целенаправ­ленных упражнениях в социальной инженерии и на “трудах” историков, которые “производят” историю как ретроспективную мифологию.

Национальное сознание можно мобилизовать, а можно и деморали­зовать. Национальный организм внушаем. “Здоровье” национального организма в очень большой степени зависит от направленности государст­венной политики, от установок, транслируемых СМИ, от деятельности интел­ли­генции. У национального сообщества можно сформировать устойчивое чувство национальной гордости или, напротив, культивировать в народе чувство вины, национального унижения, стыда1. Для этого прибегают к мифам, обращенным в прошлое. Для этого пересматривается история, ревизуются реальные события, переписываются учебники. Как в своей известной лекции “Что есть нация?” говорил Э. Ренан, “забвение истории или даже ее искажение является важным фактором формирования нации”2. В справедливости этого высказывания можно убедиться, читая современные учебники по истории, например, Украины или знакомясь с научными трудами “национальных” историков. Читаем книгу о тюрках: “В IV веке наш народ смело перелистнул страницу европейской истории — он освободил народы от римского рабства, дал им свободу. Наши предки — и никто другой! — открыли язычникам-европейцам их нынешние религиозные символы, от тюрков-кипчаков европейцы впервые услышали о Боге Небесном, узнали свои теперешние молитвы”3. Преувеличение роли одного народа непременно происходит на фоне принижения роли другого. Из той же книги можно вычитать, что “древнерусские города — вовсе не русские”, что “жители Киева всегда (и в IХ-ХII вв.) назывались украинцами”, что Киевская Русь основана варягами и даже что Н. В. Гоголь своей фамилией обязан тюркам. Подобных примеров можно приводить множество. При всех различиях они свиде­тельствуют о том, что историк, пишущий об этнической истории или нацио­нализме, вольно или невольно совершает политическое или идеологическое вмешательство в свой предмет4.

Как объяснить такое явление? Что является побудительным стимулом для подобного “творчества” национальных историков? Среди причин может быть и политический заказ, и, вероятно, вполне объяснимое искреннее восхищение собственным народом. Психологи говорят о присущем каждому человеку на индивидуальном уровне инстинкте самосохранения. Человек, если он нормален, любит и оберегает самого себя. То же свойство можно распространить и на национальное сообщество. Это чувство описывается так: “Себя самого люблю я, так как во мне живет инстинкт самосохранения; нация представляется мне не чем иным, как частью моего я; национальная особенность воплощена в моем характере, вот почему я люблю нацию. Ко всем этим источникам национального чувства присоединяется еще один — энтузиазм, который вызывает во мне изучение истории. У человека, знающего историю, с представлением о нации ассоциируется представление о ее судьбе, о ее героической борьбе, о вечном стремлении к знаниям и искусствам, о ее триумфах и поражениях... Всякая такая романтическая любовь к давно прошедшим временам становится, таким образом, источ­ником национальной любви”5.

Итак, естественную любовь к своей нации, осознание общности со своим национальным целым многие авторы определяют понятием “национализм”. Необходимо развести два понятия: национализм и шовинизм, отражающие определенные формы национального сознания, но формы различные по своему содержанию, проявлениям и последствиям.

В современной отечественной литературе и в массовом сознании “национализм” употребляется в значении, предельно близком понятию “шовинизм”, между тем в отечественной литературе 20-х годов XX в. (Н. С. Тру­бецкой1) и в современной зарубежной научной литературе распространена другая трактовка национализма. В западных социологических исследованиях используются пять индикаторов, с помощью которых замеряется нацио­нализм: это чувство национальной гордости (не исключительности); степень доверия к своей национальной армии; готовность защищать свою страну в случае войны; отношение к национально-государственным символам: флагу, гимну; чувство принадлежности к определенному сообществу (этническому, суперэтническому, то есть объединяющему группу этносов)2. В такой трактовке национализм отражает осознание общности с национальным целым и исключает утверждение привилегированного положения одной нации среди других.

 

История, реальная или вымышленная, формирует и питает национальное сознание и делает нацию и национализм одной из сознательных движущих сил человеческой и, в частности, политической деятельности. Чтобы оценить, какое значение имеют идеи, вложенные в головы национального сообщества, каковы потенциальные последствия их распространения, эти идеи необхо­димо рассматривать в каждом конкретном исследуемом контексте. Не нужно говорить о нации и национализме вообще, не нужно переносить значения, свойственные одному историческому периоду, в другой, навязы­вать совре­менный смысл средневековой реальности, американский смысл — россий­ской реальности или смысл, принятый в XIX в., — стремительно развиваю­щейся реальности сегодняшних дней. Следует прежде всего прояснить, какие социальные силы формируют содержание национализма. Всякий данный национализм выступает в качестве символа, право определять содержание которого оспаривается различными группами.

Итак, в каком контексте идет борьба различных групп за право контроля над символами “нация” и “национализм”? Современная Россия вовлечена в лавинообразный процесс формализации результатов поражения в “холодной войне”, среди которых разрушение единого государства, приход этнокра­тических элит к власти в новых независимых государствах, пересмотр границ, перераспределение ресурсов и собственности.

В национальных республиках на постсоветском пространстве этноэлиты конструируют образ нации, наполняя это понятие содержанием, отражающим интересы титульных наций своих республик в ущерб остальным, что позволяет этнократии получать при помощи националистической риторики реальные рычаги политического и экономического влияния3. В этом соревновании самым доступным, мощным и, как показывает практика, эффективным оружием оказывается групповой нажим с целью добиться особых условий и привилегий в ситуации, когда они конкурируют с другими за одни и те же ресурсы на одном и том же трудовом, жилищном, образовательном и иных рынках.

В России на федеральном уровне ситуация обратная. Здесь под лозунгом защиты прав народов и прав личности формируется образ многополюсной фрагментированной нации. В этой связи такие понятия, как “титульная нация”, “государствообразующий этнос”, “базовая культура”, “пропорцио­нальное представительство во властных структурах”, “этническое ядро”, “коренные и некоренные народы”, исключены из употребления. Сам этноним “русские” либо вообще не употребляется (его нет в Конституции РФ), либо употребляется с оглядкой и чаще всего заменяется новым, “этнонейтральным” определением, появившимся в 90-е годы: “русскоязычные”. О русско­язычных, а не о русских говорят, когда речь идет об ущемленном в правах населении Латвии; русскоязычными называли в 90-е гг. беженцев из бывших советских республик, среди которых русские составляли до 93%.

В России контроль над символом “нация” и его значениями принадлежит сегодня антинациональной элите, не заинтересованной в сильной единой России, организующей “дрейф” страны к Западу во власть глобальных управленцев; пользующейся возможностью в “смутное время” перемен получить колоссальные дивиденды, приватизировав и продав все, что считалось прежде общенародной собственностью. Изъять национальные богатства у народа, имеющего устойчивую идентичность, сознающего свои национальные интересы и гордящегося своей историей, — сложно. Совсем другое дело, если надэтнический синтез раздроблен, фрагментирован, если идентичность самого многочисленного, государствообразующего народа — русских, ослаблена, если в народе культивируется чувство неуверенности, ущемленности, стыда; если ему внушается, что именно он ответственен за якобы “мрачное” прошлое страны. Вся история страны трактуется как череда отрицаний. Каждый последующий этап строится на оболгании, оглуплении и обесценивании периода предыдущего. Сбрасываются с пьедесталов одни герои, на их место временно возносятся другие. Уничтожаются целые социальные слои — носители культуры, традиций, духа народа. Нарушается преемственность как социально-историческая основа целостности культуры нации и прочности государства. Механизм истребления набирает обороты.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N8, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •