НАШ СОВРЕМЕННИК
Мир Леонова
 

 

 

 

Н. Л. Леонова

ПРИТЧА О КАЛАФАТЕ

 

За год до смерти отец несколько раз говорил мне: “Перечитай притчу о Калафате”. Но, к сожалению, слишком часто в наших буднях мы забываем, что человек смертен. Перечитала я роман “Барсуки”, многократно возвращаясь к страницам о Калафате, и теперь не сомневаюсь, что отец собирался рассказать мне о перипетиях создания сказки Евграфа Подпрятова про царя, возмечтавшего “мир удивить”, о ее значении и расшифровке. Словом — об авторских замыслах. Но разговор, увы, не состоялся.

Позднее, разбирая хранящиеся в архиве газеты со статьями о творчестве Леонида Леонова, я нашла немало трактовок этой притчи, далеких от того, как поняла ее я. И мне захотелось найти истинный смысл, закодированный почти 80 лет назад. Работа эта мне непривычна, поскольку жизнь моя протекала совсем в ином русле, и, думаю, достаточно сообщить название моей диссертации — “Условия труда и объемно-планировочные решения зданий электронной промышленности”, чтобы стало ясно: между задачами, стоявшими передо мной вчера и сегодня, — “дистанция огромного размера”. И еще: мне было бы легче писать о чужом, чем о родном человеке, — я не ломала бы столь мучительно свою душу из-за боязни ошибок и поспешных выводов.

Начну издалека. В 1916 году Леонов (еще семнадцатилетний гимназист) написал стихотворение о Калафате, которое не сохранилось. Вероятнее всего, оно было уничтожено самим автором. Но в январе 1922 года Калафат ожил, и о нем был создан рассказ, разместившийся на 34 машинописных страницах. Возможно, именно он был первым прочитан друзьям Вадима Дмитриевича Фалилеева, собравшимся в мастерской художника. Издатель С. Ю. Коппельман предложил выпустить его отдельной книжкой. Но судьба распорядилась иначе — несколько рассказов оказались в издательстве Сабашниковых, а в августе 1922 года пять из них, в том числе “Калафат”, были запрещены цензурой.

Осенью 1923 года Леонов сократил рассказ почти в 10 раз и превратил его в притчу, сохранив смысловую направленность. “Калафат”, уже в составе романа “Барсуки”, преодолел цензуру.

В архиве кроме машинописного текста рассказа есть и рукописный, заслуживающий особого внимания.

Коричневая папка: в тетрадях из старого ватмана написано четыре рассказа, к двум из них двадцатитрехлетний Леонов сделал цветные иллюстрации — всадники, скачущие кони, вид на Мамур-Город с крепостной стены и т. д.

К тексту приложена записка:

 

“Самые первые рассказы мои.

Воспрещаю их печатать когда-либо.

Хранить в сухом и темном месте. Не читать.

                                                                            Леонид Леонов”

 

И дата — 1943 год. Это было нелегкое время в творческой судьбе писателя: между запрещением пьесы “Метель” и признанием пьесы “Нашествие”. Полагаю, именно это и послужило причиной такого запрета. Сегодня иная эпоха, и, я надеюсь, отец не стал бы гневаться на меня за нарушение его завещания.

Чтобы иметь представление о содержании запрещенного рассказа, приведу из него некоторые отрывки. Рассказ начинается так:

 

“У одного там царя в востошной суровой державе спородились три дочери, а четвертым от второй жены — сам Калафат...

По семнадцатому году всем богатырям — устрашение Калафат тот...

Калафатову копью супостатова броня — на смех!..

Охал царь Андраган, на таковое чадо глядя...”

 

Как только сын подрос, сразу явился к отцу:

“Три тебе дня даю для скончания... Мешаешь ты мне, Андраган... По смерти твоей сморчем пройду я по земле, пройду и делов наделаю. Спросят потом: — Кто такие большие дела наделал? Ответят: — Калафат, большой человек из Мамура-Города... В ту ночь с огорченья помер старый царь, Калафатов родитель...”

 

И став царем:

 

“...в час утренний сел Калафат на трон свой и стал думать.

И просидел он так лет седьмь, год в год... А выдумывал он вот что: “Чем-де я могу мир удивить, сотворить себе набольшую мирскую славу?”

 

Призвал звездочета, который ему дал совет:

 

“— А ты царствие покори! Никакого ты до сей поры не покорил царствия... чужую кровь пролей, — себя тем прославишь, людям занятье дашь... А покорен-ных-то людей, сгони их в Мамур, да и заставь башню, до неба высокую, строить... И тогда взыдь на небо-то, да и погляди, кака-така земля сверху вниз будет...

— А потом што?

— А потом возьми да и плюнь с башни-то вниз!..

— Что я, царь иль пустая скоморошина?

— Как увидишь, так и поймешь все сразу, а как поймешь — сам плюнешь!”

 

А вечером со сторожевой башни солдат указал царю на “Рахлинское царствие”.

 

“— А дальше небесные стены будут...

— А за теми стенами что?

— А там, може, рай, може, ад, може...

— Что може?

— А може, нет ничего! Тех стен живые человеки не проходили...”

 

Засмеялся Калафат тихонько:

 

“— Так, значит, не пройти тех стен? А что ежели попытать, что из того выйдет?.. Ежели я, царь Калафат, такое попробую?”

 

Вот и пошел царь покорять “царствия”, чтобы пленные строили ему башню до неба.

 

“Потрудились в пре той Калафатовы солдаты... много народу побили...

Лежит по земле войско, текут красные ручьи... Страшен ты, страшен, красный человечий сок!”

 

Вместо “лесного старичка” из притчи в этом рассказе Калафат встречает “Божьего мужичка Семена”. Сообщает ему:

 

“— А я буду башню строить до неба!.. Вытопчут мои люди... нивы праведного царствия... Меня проклинать будут, а я бичом склоню их под пяту мою и по выям их взыду на небо!

Словно бы ветер его седую бороду раздул, вскричал Семен, в трясение пришед:

— Черным словом изувечит тебя Господь!! Иди, Всегубитель, иди... Ты на небо хощешь, но обножит Господь темя твое и оголит срамоту твою. Блекотать начнешь, царь, в покаянии, да уж поздно будет!..”

 

Покорил Калафат “царствия”, согнал народ покоренный в Мамур-Город. И далее в рассказе следуют такие тексты:

 

“Была великая тишь. В той тиши восстал Всегубитель и рек:

— Отныне я, Калафат, — всё, и вы во мне. Воля моя — закон, а гнев мой — смерть. В день, когда паду я, — и вы падете, ибо вы во мне, и я — вы!..

Закрыл Калафат все капища Мамурских богов. “Пока-де я на земле — незачем молиться!” Закрыл и замки привесил...”

Растет Калафатова башня. “Годы летят. Один, два, четыре, семь, девять — летят...”. Построил и “зверем ринулся побеждать небо”:

 

“Замирает дух в Калафате, в душе шевелится сладкая дума: “Каков еще из царей на небо хаживал? Аз есмь Калафат, большой человек, а стою я на небе, а подо мной земля, а надо мной нет ничего!..”

И прыгнул барсом вверх Калафат и оглянулся вокруг... и вдруг завыл, смертно завыл... Нет никакой башни, стоит Калафат на голой земле... и на землю пал, и землю ногтями рвал.

— Пуган, Пуган! Что же я теперя делать буду?

 

Совсем без смеха сказал звездочет:

— Теперя, царь, и помирать возможно...”

 

Кончается рассказ так:

 

“Ну что ж: нагрешили, теперь и каяться впору!

“Ты б не лежал, Калафат, колодой... Ты б надел армячок, за плечи котомку, пошел бы за стены Мамура-Города... Великое, широкое место лежит под небом. По тому месту посеяны Вышнею рукою моря, и горы, и ровная степь. По морям ходят смелые корабльщики, по горам носятся вольные птицы, а по равным местам — страннички Божии ходят. И ты бы с ними, Калафат!.. Как выйдешь в поле, пади на земь... губы об землю исцарапай, целуя, — много она выстрадала!.. Походи так лет седьмь, да попроси под окнами, — не дадут тебе погибнуть с голоду, — знай, Калафат: хорошие, добрые люди на земле живут!.. попробуй — горька ли полынь бездомного жития опосля ирхаильской победы”.

 

Рассказ “Калафат” тоже можно считать притчей, только не стесненной никакими цензурными обстоятельствами. Ключом можно считать мечту Калафата:

 

“Стою я на небе, а подо мною земля, а надо мной нет ничего!”

 

Это не просто посягательство на небеса, это их низвержение ради возвеличивания собственного “я”. Такая мечта — апофеоз человеческой гордыни, чреватой катастрофами для всего человеческого сообщества. В притче эта мысль выражена так: “звезды поклеймим”, что и является истинной целью строительства башни, названной в рассказе “камнем земного мятежа”. Имена — Всегубитель и Треокаянный, данные Калафату Божьим мужичком Семеном в гневе, в дальнейшем были скрыты под словом “неистовый”, зато имя “Калафат” получает перевод — “по-ихнему значит — до всего доберусь”. Все, мол, моим будет — и небо, и земля. “Как задумал, так и пошел конец земному шару”. Предостережение “туда и другие дороги есть”, заменившее собою пять страниц рассказа, тоже можно считать ключом к пониманию притчи. К нему один из “барсуков” дает весьма справедливый комментарий: “Старичок-то любопытен... добра желал”. Безмерная жажда недоброй славы, из-за которой Калафат сохранил жизнь Семену — лишь бы всем народам рассказывал, “как нечестивец праведных людей на чепи водил”, — в притче не отразилась.

Несмотря на иносказательность, внимательное прочтение притчи дает возможность увидеть следующее:

1. В тексте заключено предостережение, сделанное человеком, увидевшим в начинаниях эпохи мрачные и тревожные предзнаменования, предчувствие начала строительства Вавилонской башни.

2. Молодой писатель утверждает христианские идеалы как единственный способ возродить духовность и нравственность народа, что является единственной силой, способной удержать человечество на грани бездны.

Иносказательность...… зашифрованность...… и в то же время, по моему убежде-нию, главное, что хотел сказать автор, лежит на поверхности.

Но не всё из рассказа “Калафат” перешло в притчу.

Вернувшийся с фронта молодой Леонов, обладая острой способностью наблюдать и прогнозировать, пишет рассказ о Всегубителе-Калафате, начинающем свою бурную деятельность с дел земных. Их можно перечислить:

— ликвидирует капища Мамурских богов — “пока-де я на земле — незачем молиться”;

— ликвидирует царя, дабы сесть на его трон — “три тебе дня даю для скончания”;

— покоряет “царствия” — “По их выям взыду на небо...”, “Страшен ты, страшен, красный человечий сок”.

Похоже на подведение итогов...

Тут невольно вспоминается позиция Министра народного просвещения, Президента Академии наук графа Сергея Семеновича Уварова, сто шестьдесят лет назад утверждавшего необходимость для России соединения духа “православия, самодержавия, народности”. Слова графа прозвучали как формула. Но этот принцип был последовательно разрушен зачинателями новой эры. А в рассказе Леонова — Калафатом. Думается, именно в этом кроется причина запрещения рассказа, который можно считать отражением эпохи и взглядом в будущее.

Итак, Калафат строит башню. “Летят годы и опять летят. Один, два, четыре, семь, девять — летят”. Девять лет... (уже приходилось читать о символике цифр в романах Леонова, где, особенно в “Пирамиде”, упоминалась цифра 9). Рассмотрим символику цифр в рассказе о Всегубителе.

Рассказ написан в 1922 году — прибавляю 9 и получаю 31. А чем примечателен в нашей истории 1931 год? Именно в этом году во имя строительства очередной Вавилонской башни был взорван храм Христа Спасителя в Москве. Предчувствие этого события можно дополнить словами из рассказа: “Растет башня... звенит железо, стонет глухо камень, рождается под ударами большой, грозный всевидящий каменный глаз: задумал Калафат на конце башни себя из камня поставить”.

Не только в памяти людской захотел увековечить себя Всегубитель, но и в камне, и в серебре: “...дурно молвить, в главном Соборе города Геливарь, он приказал с себя статуй серебряный сделать и поставить тот статуй на площади, и чтоб все тому серебряному статую кланялись, а, буде, кто не поклонится, — того в смоле и лое варить...”.

Есть различие между Калафатом из притчи и Калафатом из рассказа. Первый, поизучав “еометрию” одиннадцать лет, всё, вплоть до башни, стал “задумывать” самостоятельно, а его предшественник нуждался в консультациях. Неизвестно, на какие преобразования в мире он решился бы ради славы, если бы не страшная личность, появляющаяся то в виде “заблудшего попа” (“а тот поп — не поп был”), то черноризца с “навьим лицом”, то звездочета, толкнувшего Калафата на покорение “царствий” ради башни на небо. Эти “господа”, вместе с Агапием из “Гибели Егорушки” и соблазнителем в “партикулярном платье” из притчи Пчхова в романе “Вор”, не любят бросать на произвол судьбы своих возлюбленных подопытных человеков.

Есть еще одно различие: в рассказе неоднократно указывается на то, что после организации столь глобального сотрясения устоев необходимо покаяние, что, увы, в истории человечества никогда не утратит своей актуальности.

Тень Калафата присутствует во многих произведениях Леонида Леонова. Именно она диктует Митьке Векшину уверенность в том, что слово “человек” выше всех “титулов” на свете, и Пчхову, “слесарных дел мастеру и человеку”, родственнику по духу и “лесному старичку”, “Божьему мужичку Семену” не сокрушить Митькиной гордыни напоминанием о черном ангеле, падающем “башкой вниз”.

Притчи о Калафате из романа “Барсуки” и об Адаме и Еве из романа “Вор” дают еще один росток — встречаются две фразы: “туда и другие дороги есть” и “в тот сад другая дорога имеется”. Сказанные антиподами, они так же контрастны, как добро и зло, удерживающее Адама и Еву “на окольной дорожке” “вдалеке от царских врат”.

Следует рассказать о том, что много лет назад Галина Ивановна Платошкина задала Л. М. Леонову вопрос: “Какова эта “другая дорога”, о которой говорится и в притче о Калафате, и в притче об Адаме и Еве?..” Леонид Максимович пояснил: “Легенду о Калафате трактовали неверно, как и многое в романе “Вор”... Так вот — есть две дороги: вера и наука...”.

И Пчхов, утверждающий, что цивилизация и наука, позволяя заглянуть в бездну, в равной степени предоставляют возможность сорваться в нее, выражает позицию автора. Стремление к материалистическому прогрессу без духовной цели неизменно ведет к падению — вот причина крушения Вавилонских башен, в том числе и Калафатовой. “Не остановишься, если бы захотел”. Мысль эта, различно выраженная, присутствует почти во всех произведениях писателя. В неопуб-ликованных записках Леонова о дорогах веры и науки сказано так:

“Вера познает мир, исходя от большого к малому, наука же — наоборот. В первом случае один ответ на все возможные запросы, в другом же множество противоречивых в зависимости от переменных стадий познания и нравственного состояния человека”.

“Наука — непрерывный, на чей-то странный зов, неведомо откуда, бег ума по анфиладам пустых и гулких зал в надежде на разоблачение некоей сокровенной тайны, чтобы в конце всего познать разочарование в себе и величие того, на что посягали”.

В романе “Дорога на Океан” именно над этим вопросом начинает задумываться перед смертью Курилов, неверующий, преданный идее коммунист. Он расска-зывает Зямке притчу — или сказку? — о белом слоне.

“Леонов пишет символами. С помощью слова он постоянно ищет возможности найти простор для устремления к отвлеченности, отжать факты живой жизни до степени концентрации готовых усложненных мыслительных блоков”, — писал О. Н. Михайлов.

“Слон (...) белый, умный, и черная клякса на лбу...” — он тоже является символом... В “смешном королевстве” его объявили богом, который принесет столетнюю сытость. Но “(...) бог испугался. Оборвал поводья (...) и (его) долго убивали стрелами”. Механик “выгреб из слона лопатой (... ) вставил механизм (...) и живот на случай поломки сделал на застежке  м о л н и я. Знаешь, как у твоей мамы на ботиках! (...) Так завелся собственный бог в черномазом королевстве”.

...Посягнули на некую тайну — низвергли, сокрушили, “выскребли”... Опустошили себя... Таким образом эта грустная сказка наводит на мысль о готовности Курилова к пересмотру, а возможно, и кардинальной переоценке некоторых позиций материалистического понимания мира.

Леонов не раз говорил, что истоки его мировоззрения скрываются в ранних рассказах... Далеко тянутся нити из притчи о Калафате. Притча подобна дереву, выходящему из земли в одной точке и, по мере удаления от нее, ветвящемуся многократно.

Семь лет разделяют   рассказ о Калафате и роман “Соть”.

Многое изменилось в стране, многое произошло в творческой судьбе писателя. В тот год, когда он работал над романом, была запрещена пьеса “Унтиловск”, одобренная и поставленная Станиславским. Критика восприняла это как сигнал для действия, и ранние рассказы Леонова были названы “инвентарем реакции”. Но Калафат упорно не хочет уходить из творчества Леонова, он присутствует и в “Соти”, хотя и таится “где-то там, на пятой горизонтали”.

У романа поэтическое начало: “Лось пил воду из ручья...”

С детства помню эти строки — они звучат как гимн природе. Но, видимо, этот лось в последний раз пил воду из того ручья...

 

“Стоят леса темные от земли до неба, а на небе ночь. Незримо глазу положен на небо ковш; ползёт ковш ко краю; выливаются на жадную землю сон, покой и тишь. Мир спит, и никому не ведомо в нем про укрывшихся в длинных приземистых избах черных мужиков... Бегунов из мира, приманила их девическая нетронутость места, они стали зачинателями этой северной Фиваиды.

К ним, как ручейки к самородному озерку, притекали разные люди, которые тоже не нашли, чем обольститься на этой удивительной земле... Ночными призраками, бездорожьем, ядовитыми воспареньями болот бог охранял свое гнездовье”.

Затем “началась гибель империи, которая для скита, без преувеличения, была крушением самой планеты”.

Крушение привычной жизни на реке Соть началось с появлением Увадьева. Этот герой, порой заслуживающий уважения и сочувствия, был тем человеком, “которым, — сказано у Леонова, — новорожденная эпоха замахнулась на обветшалый мир”. Эпоха умела выбирать людей, это видно из слов, сказанных Увадьевым о самом себе:

 

“— Люблю злых... Тугая, настоящая пружина в них, годная ко всякому механизму. Злых люблю, обиженных, поднимающих руку люблю”.

 

И еще:

“— Душа... чудное слово. Видишь ли, я знаю ситец, хлеб, бумагу, мыло (...) я делал их, или ел, или держал в руках... я не знаю, что такое душа. Из чего это делают? (...) где это продают?”

Увадьеву, жесткому к себе и к другим, предоставляли возможность “дробить и мять людскую глину”, а будь он в те годы в Москве, он участвовал бы в уничтожении храма Христа Спасителя и проектировании на этом месте новой башни. Словом, мир Вышних сил полностью вычеркнут из его судьбы. И хоть он заявляет — “не Вавилон, а завод бумажный возводим”, именно через него проникают на Соть отголоски притчи о Калафате. Вот уж и Красильников, рассматривая архитектурный проект, обнаруживает там, среди корпусов, “подобие башен”, из которых “вился как бы серный дымок”. И запах этот в его “память... успел пророчески вписаться”.

Именно Увадьев встречает в лесу “старичка”. На нем уже нет шляпы, он не плетет “лапоток” — он теперь “луня седей и рыся звероватей”. Отступая перед человеком и его цивилизацией, он не дает советы, а только грозит комиссару: “Все дороги, окаянные, мне попортили”.

“Был ли это (...) Никола, бродяга русской земли, — сомневается автор, —или (...) скитский мужик... неизвестно”. Гибнет скит, исчезает Тимолай, “вздумав-ший, видно, околицей добраться до неба”, и острой грустью рождается фраза: “монахом давалась свобода идти в любую сторону или гибнуть любой гибелью”.

Калафат, цивилизация или идея, а может сообща, списывают за ненадобностью живую человеческую душу и само понятие о Боге...

Мысль о судьбе человечества, о растущей власти над ним агрессивной бездуховности, таящейся в недрах цивилизации, волновала писателя до последнего дня. Эта мысль звучит и в его последнем романе.

...События тридцатых годов... смута, растерянность, вражда... И среди строящихся башен, среди “пепла, который и есть остаток нашей древней и всеобщей мечты о Золотом Веке”, среди затаенного стремления сохранить общечеловеческие, непреходящие духовные ценности звучит голос:

“— А может, мы призваны примером собственного разрушения показать миру напрасность мечтаний, бессмысленность башни без Бога”.

Роман “Пирамида” опубликован в 1994 году. Но еще 70 лет назад Юлия Сазонова, эмигрировавшая после революции в Париж, писала о романе “Вор”:

 

“Поразительный роман Леонова...”.

“Леонов верит в светлую природу человека... этот свет в леоновском мире несет с собою христианство. Вопреки всем запретам Леонов в своем творчестве славит Христа и в Нем видит будущее спасение России... это помогает ему создать религиозный роман, продолжающий традицию Достоевского”.

“...Леонов приходит к выводу... Земля без Бога есть обитель Смерти”.

 

Юлия Сазонова предугадала формулу Леонова, прозвучавшую в его последнем романе, — “Бессмысленность башни без Бога”, формулу, являющуюся ключом к пониманию и последнего романа “Пирамида”, и первого рассказа “Калафат”.

Бурные события, сотворенные и творимые “неистовыми” разных частей света, утверждают — притча о Калафате не имеет ни временных, ни пространственных ограничений. Это притча на все времена. А нам, перешагнувшим порог XXI века, нужно молиться, чтобы очередная башня, Вавилонская башня третьего тысячелетия, строительство которой уже началось, разделила участь всех своих предшественниц.

В заключение приведу три цитаты из неопубликованных записок Леонида Леонова:

 

“Сколько лет длится атака на царствие Божие. Бегут и падают. И к о т о р ы е  же добежали?”

 

“Чувство Бога и есть показатель нравственного здоровья народного, ибо зиждется на ежеминутном ощущении личного, в его жизни, участия добра и зла”.

 

“Человечество, как дуб, росло с подгоном: рядом был Бог. Вот подгон срубили, — устоит ли на своих ногах?..”

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N8, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •