НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Сергей ХАРЛАМОВ

ВСПОМИНАЯ
ВЛАДИМИРА СОЛОУХИНА

Печальная весть

 

Утром 5 апреля мне позвонил мой давний товарищ художник Алексей Артемьев и сказал, что умер Владимир Алексеевич Солоухин. И добавил, что отпевание писателя будет, по всей вероятности, после Благовещенья, то есть во вторник, 8 апреля. Известие это сильно поразило и огорчило меня, сердце никак не хотело принимать такую утрату и смириться с тем, что его больше нет...

Если Леонид Леонов, которого отпевали в храме Большое Вознесение 11 августа 1994 года, был последним живым представителем русской литера­туры, пришедшим к нам из XIX века и закрывшим собой ее заключи­тельную страницу, то этот писатель был уже нашим современником. Все, чeго касалось его перо, было близко нам, хорошо понятно и созвучно нашему движению души в ее сердечных проявлениях. Это было то кровное и родное, о чем болело сердце писателя и всех нас, тех, кто глубоко, насколько Бог дал, любит свою отчизну и живет жизнью своего народа, разделяя с ним его радости, каковых не так уж много, и тяжкие, многолетние, затянувшиеся горести.

Еще мой товарищ добавил, что хоронить его будут в Алепино, на его родине, в селе, в котором он родился и вырос и где провел лучшие детские и юношеские годы своей жизни, о чем часто вспоминал в своих рассказах и повестях и куда часто любил наведываться. Там похоронены его родные и близкие, в том числе и мать, Степанида Ивановна, о смерти которой он писал, а рукопись его повести “Похороны Степаниды Ивановны” ходила по рукам в свое время и издана была всего лишь несколько лет назад, в 1989 году, в сборнике “Смех за левым плечом”.

 

Неизданные рукописи

 

Мы знали понаслышке, что есть у него неизданные рукописи, но читали их немногие из знакомых, и однажды я спросил у него: Владимир Алексеевич, нельзя ли почитать эти ваши повести, о которых я наслышан от моих друзей, которые имели счастье их прочесть и с восторгом отзывались о них, подробно рассказывая их содержание? Солоухин охотно мне их дал, наказав при этом, на всякий случай, чтобы никому читать не давал и прочитал только сам, то есть один. В это время, зимой 1988 года, я был руководителем группы российских художников-графиков в Доме творчества “Челюскинская”, и, как бы согласившись с писателем внешне, тем не менее хотел художникам-единомышленникам, собранным со всех концов нашей необъятной тогда еще России, сделать подарок — дать им почитать, поделиться радостью, зная, что всё это будет им интересно. Но самостоятельно я такого решения принять не мог, не посоветовавшись с кем-нибудь из друзей Владимира Алексеевича, к примеру с семьей Чавчавадзе, близкими писателю людьми. Его жена Лена, которой я поведал свои сомнения и пожелания, сразу же решительно сказала: конечно, давай читать, и всё тут, не стесняясь, что он всё прячет эти вещи в стол и боится. Написано-то для всех нас, особенно для тех, кто по-настоя­щему любит и ценит его творчество и его слово.

С радостью пустил я рукопись машинописного текста по рукам благо­дарных художников, которые мгновенно проглотили их.

Когда возвращал ему обратно, Владимир Алексеевич спросил: ну как, прочитал? — Да, огромное спасибо. — Никому не давал читать? — Да нет, — ска­зал я, — и сам прочитал, и группа вся прочитала, все в восторге.

Солоухин в ответ даже крякнул, но без гнева, а, как мне показалось, с удовольствием, и ничего больше по этому поводу не сказал. Мне стало понятно, что он был даже рад тому, что я не сдержал своего обещания. Ему самому хотелось, чтобы его рукописи читали, но сила инерции и внутренние тормоза сдерживали его. А какому писателю хочется, чтобы его слово залеживалось в пыльных ящиках письменного стола, как в темнице, и не звучало? В Слове заложен целый мир, и мир раскрывается Словом. Оно должно звучать и отзываться в наших сердцах, воздействовать на нашу душу…

Панихида

 

Отпевали писателя в храме Христа Спасителя, отпевали торжественно, по-царски. Он долгое время был председателем общественного комитета по восстановлению храма.

На панихиде присутствовал Св. Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, который, отдавая дань писателю, сказал, что Владимир Алексеевич был первым, кто обратил внимание общественности к своим историческим корням. Меня поразило, что он не сказал, допустим, “одним из первых”, а именно “первым”, помянув добрым словом и “Письма из Русского музея”, и “Черные доски”, и другие его произведения.

Среди присутствующих на панихиде был А. И. Солженицын, он стоял в полуметре от меня, так вот, после слов Патриарха о том, кто был первым в этом направлении (думаю, что первым Александр Исаевич считает прежде всего себя, дай Бог если не так, если ошибаюсь), Солженицын ушел, не дождавшись конца панихиды. Меня это сильно смутило — уходить, когда в присутствии Патриарха продолжали еще отпевать писателя, с которым он, Александр Исаевич, был хорошо знаком...

Владимир Алексеевич, когда был в Америке, тайком от своей группы приезжал в Вермонт навестить изгнанника. В то время, когда другие из группы бегали по магазинам, делая покупки, два писателя, уединившись, беседовали между собой и отмечали праздник Благовещенья, отведав испеченных к этому дню жаворонков. Владимир Алексеевич любил об этом вспоминать и часто потом рассказывал.

Так вот, Александр Исаевич, не дождавшись конца панихиды, ушел. “Он видит только небо и себя”, — сказал о нем после его ухода известный писатель, один из ближайших друзей покойного, его сокурсник.

Венок сонетов

 

В связи с пятидесятилетием писателя в 1974 году мне как художнику предло­жили сделать его книгу “Венок сонетов”, которая впоследствии вышла несколь­кими тиражами и которую Владимир Алексеевич очень любил. Часто тогда, выступая перед своими почитателями и слушателями то в Доме литераторов, то на телевидении, в руках он держал именно её, эту книжечку с моими гравюрами.

В венке 15 сонетов. Каждая последняя строка сонета является началом следующего сонета — его первой строкой, и так далее. Последний, 15-й сонет, состоит из этих 15 строчек. Сложно выстроенная форма венка сонетов плюс содержание да образный строй языка произведения, где за каждой строчкой раскрывается мир, — все это создать очень непросто.

Как сказал Владимир Алексеевич, надо сначала сделать как бы абрис молнии, а потом вписать ее туда. Так вот, в “Венке сонетов” есть такие строки:

 

Любой цветок сорви среди поляны —

Тончайшего искусства образец,

Не допустил ваятеля резец

Ни одного малейшего изъяна.

 

Как сказал знакомый батюшка, о. Алексей Злобин, которому я подарил эту книжечку, когда она только вышла: “Это же о Боге идет речь”. Именно так, что еще более может волновать русского человека, как не красота Божьего мира и Правда его ...

Тогда говорить о Боге и тем более писать о Нем было запрещено дедами нынешних реформаторов, “и имя им легион”, во главе с Е. Ярославским. Но русский язык настолько духовен, гибок и богат, что и без обозначения христианских атрибутов можно было говорить о сокровенном, запрятанном в глубине души, которое впоследствии обозначилось в книге “Смех за левым плечом”, где писатель всё расставил на свои места. Какой ангел у нас находится за правым плечом, и кто хихикает и хохочет над нами, когда мы делаем недоброе, злое дело, за левым плечом. Кстати, любопытная деталь, еще раз говорящая о силе и образности русского языка. Оказывается, у французов нет слова “духовность, духовное”. У них под этим словом подра­зумевается: “хорошо” или “очень  хорошо”, и всё.

В те времена, которые всячески сейчас поливают грязью и охаивают, именно тогда интерес к книжной графике, и в частности к гравюре как одному из видов изобразительного искусства, был высок.

Гравюра, книжное искусство процветали. На международных выставках именно наши художники-графики задавали тон и занимали первые места, в том числе и автор этих строк. И это было естественным, нормальным явлением, а имена художников, я не буду даже перечислять их, хорошо известны как у нас, так и за рубежом.

В том же году, в июле 1997 года, умер классик русской гравюры народный художник России Ф. Д. Константинов — “последний из могикан”, ученик В. Фаворского. И хоть бы слово где сказали, что ушел из жизни известный художник, что это огромная потеря для изобразительного искусства России и т. д. Ни словечка… А вот где-то в Америке примерно в то же время один гомик, или “голубой”, я путаюсь в названиях, уложил другого, кутюрье Джанни Версаче, так телевидение об этом трепалось день и ночь.

Владимир Алексеевич, как и Леонид Максимович Леонов, сами выбрали меня как художника своих книг, и именно за гравюру. В “Приговоре” В. А. пишет: “Пойду в издательство “Молодая гвардия”, закажу хорошему художнику оформить мою книгу”. Этим художником оказался автор этих строк.

Знакомство

 

Тогда-то мы с ним и познакомились. У меня появилась мастерская, и я только что в нее въехал. Всё еще было неухожено и неуютно, но это уже была мастерская, в которой я стал работать и в которой были созданы почти все мои основные работы.

Солоухин пришел не один, а с дамой, которая скромно села на диван, а я стал его рисовать. Владимир Алексеевич был в замшевом пиджаке, как-то неуклюже, деревянно сидевшем на его широких плечах.

Мы тогда увлекались открытым письмом Ивана Самолвина к А. И. Сол­женицыну. Во время рисования В. А. читал вслух это послание. С чем был не согласен — бурно выражал свое недовольство.

За разговорами и чтением время пролетело быстро и незаметно. Это была первая наша встреча. Когда он уходил, я его предупредил, что на лестничной площадке, а это на 5-м этаже, очень низкая притолока, чтобы он не ударился об нее случайно. “Ладно”, — сказал предупреждённый мной писатель и, спускаясь вниз, стукнулся, не сильно правда, об нее головой.

Это было время, когда мы впервые по-настоящему стали ходить в церковь и очень увлекались проповедями о. Всеволода Шпиллера, красивого высокого седобородого старца; говорили, что он до революции был офицером, что было вполне вероятно — чувствовались в нем осанка и стать. Он был настоя­телем церкви Николы в Кузнецах. Часто по воскресным дням я ходил на службу, внимая его проповедям, дававшим мне столько в формировании моего мировоззрения, как, может быть, ничьи другие, да таковых было не так уж много. Конечно, были И. Н. Третьяков, Caшa Рогов, Михаил Антонов, и главное, о. Валериан Кречетов — низкий им поклон.

Но умудренный опытом о. Всеволод был для меня воплощением подлин­ной православной культуры, и, выходя из храма, я записывал его проповеди, восстанавливая в памяти все то, о чем он говорил.

Однажды в храме я встретил Владимира Алексеевича, значит, он тоже внимал проповедям о. Всеволода. Он опять был не один и, выходя из храма, еще в притворе надел шапку, правда, на улице была зима. Я тоже выходил и уже на улице окликнул его. Он поприветствовал меня, пошутил насчет моего полушубка и сказал, что готовится очередное издание “Венка сонетов”, он ждет его с нетерпением, так как оно ему очень нравится. На том и расстались. Но не надолго...

Городня

 

В том же 1976 году мои друзья расписывали храм Рождества Богородицы в Городне, где настоятелем был о. Алексей Злобин, будущий депутат расстрелянного в 1993 года Верховного совета. Так вот, друзья пригласили меня туда впервые на именины о. Алексея.

Уже там мне сказали, что, возможно, будет Владимир Солоухин. И когда шла торжественная служба по поводу тезоименитства о. Алексея, вошел Влади­мир Алексеевич. Они недавно познакомились и успели уже подру­житься. Он был несколько удивлен, увидев меня. Как это в одном месте, довольно далеко от Москвы, не договариваясь, могут встретиться два знакомых человека — поистине тесен мир.

Потом была трапеза, он сидел на почетном месте справа от батюшки, как бы заполняя собой все пространство. Даже на фоне довольно колоритных отцов Тверской епархии он выделялся своим довольно внушительным видом и характерным голосом. Первый тост был за ним, как и во все последующие годы, когда мы приезжали в Городню, если не было Тверского владыки или митрополита Таллинского и Эстонского Алексия, будущего Патриарха Московского и всея Руси, который и освящал престол отреставрированной древней части храма XIV века, где в некоторых местах сохранились еще остатки росписей.

В один из приездов к о. Алексею я познакомился с Зурабом Чавчавадзе, который приехал вместе с Владимиром Алексеевичем и своей женой Леной, высокой, красивой и решительной женщиной.

Тост, о котором я упомянул, был одним и тем же из года в год, так по крайней мере мне казалось. Смысл его был таков. Вот, дескать, если будущие исследователи будут восстанавливать историю этого места и дома, где мы находимся, то будут крайне удивлены. Как это в одно место, к одному человеку приезжают такие разные, казалось бы, люди, вернее, люди разных профессий, к примеру писатели, юристы, ученые, художники, и прибавлял каждый раз, показывая на меня: вот Сергей Харламов, например, духовенство и люди “известной профессии”, то есть сотрудники КГБ.

На именины часто приходили из цековского санатория, расположенного неподалеку от Городни, люди из охраны Брежнева, которым было все равно, куда и к кому идти, лишь бы посидеть за столом и выпить, тем более за таким радушным и изобильным столом, как у о. Алексея.

И каждый раз, произнося тост из года в год, Владимир Алексеевич говорил: “и люди известной профессии”, что, естественно, их страшно злило. Не раз я слышал их раздраженный шепот, когда произносился тост: “сейчас опять скажет “люди известной профессии”. И он действительно это говорил, а они мрачно слушали. Однажды после такого вечера, когда все разъез­жались, они пригрозили ему. Но он обозвал их чекистами, сказал, что его не испугаешь, не из таких и т. д. Видно, не любил их за что-то и не очень-то боялся.

Вечер в Лужниках

 

Разные бывают ситуации. Однажды Владимир Алексеевич мне позвонил, сказал, что должен выступать в Лужниках, и предложил: может, заеду за ним и потом мы вместе поедем на вечер. Конечно, я ему пообещал, что завтра в три часа буду у него в Переделкино, где он подолгу живал один с собакой Саной.

Но к 12 часам ко мне в мастерскую пришла племянница Зураба Таня Некрасова, родственница поэта Николая Алексеевича. Я помогал ей опре­делиться с работой в издательстве “Изобразительное искусство”, где был в худсовете и где со мной считались. Она — совсем еще молодой художник, только что окончила Строгановку, хотелось как-то позаботиться о ней, помочь с работой, тем более что это для меня не составляло большого труда.

Спустя какое-то время, спохватившись, я спросил у нее, который час, мне надо было ехать за Солоухиным. У нее тоже часов не оказалось. Выйдя с ней на улицу, я с ужасом узнал, что уже четвертый час, а машина моя у дома. Прикинул, что до дома минут двадцать и до Переделкино минут 40. Успеть я никак не мог. Его выступление срывалось, я был в ужасе, клял себя всячески за свое нерадение, но выхода из создавшейся ситуации не видел.

Однако Владимир Алексеевич нашелся. Поняв, что я не приеду, он позвонил Зурабу, чтобы тот его выручил. Зураб, мгновенно оценив ситуацию, схватил такси — живут они на Ленинском проспекте — и вовремя доставил писателя на сцену.

Они справедливо обиделись тогда на меня, и когда я появился в зале, не смотрели в мою сторону.

А вечер тот был удивительно хорош, я его прекрасно помню. Владимир Алексеевич был просто великолепен. Много рассказывал о деяниях “пла­менных революционеров” типа Землячки и Белы Куна в Крыму, о жизни русской эмиграции в Париже, о своих знакомых, тоже эмигрантах, Зерновых и другое. Читал стихотворение Георгия Иванова, посвященное Государю и его семье:

 

Эмалевый крестик в петлице

И серой тужурки сукно.

Какие печальные лица,

И как это было давно...

 

На огромном экране, установленном на сцене, были видны его слезы. Он тогда уже проникся идеей самодержавия, монархии, вокруг которой, и это верно, концентрируется национальное самосознание народа, мучени­ческой кончиной государя и его семьи.

Закончил писатель свое выступление знаменитым теперь стихотворением “Друзьям”, которое он прочитал с большим подъемом:

 

Держитесь, копите силы,

Нам уходить нельзя.

Россия еще не погибла,

Пока мы живы, друзья...

 

“Оставили в рядах”

 

В один из декабрьских дней позвонила Лена Чавчавадзе и сказала, что в Доме литераторов будет показан фильм Ф. Я. Шипунова “О Волге”, и пригласила нас на просмотр этого фильма.

С Фатеем Яковлевичем Шипуновым познакомились незадолго до этого, будучи в гостях у Зураба и Лены дома. И стали тоже общаться, а потом и дружить с ним. Человек он был очень интересный, посвятивший свою жизнь проблемам экологии в нашей стране, боролся против чудовищного плана переброса вод c севера на юг, к которому сейчас опять вернулись, против уничтожения “неперспективных деревень”, против загрязнения природы промышленными отходами и установок атомных станций рядом с древними городами. Мы тогда и сами поняли, что идет борьба с той средой обитания, в которой жил наш народ не одну сотню лет. Что не случайно уничтожается та культурная среда, в которой родится, живет и трудится человек, все то, что создано им на протяжении веков. Все эти, как пишет В. А. Солоухин,

 

Сокровища всех времен,

И златоглавые храмы,

И колокольный звон,

Усадьбы, дворцы и парки,

Аллеи в свете зари,

И триумфальные арки,

И белые монастыри,

В уютных мельницах реки

И ветряков крыло,

Старинные библиотеки

И старое серебро.

 

Можно насытить человека пищей, но, разрушив среду, культурную среду, сделать его нравственным калекой и человеком глубоко равнодушным к своему народу, к своей стране в целом. Эта борьба длится почти век, и вот, как следствие ее, продажа земли, принятая законодательным собранием сейчас, в наши дни, при нищете ограбленного реформами народа. К тому же в паспорте исключили графу “национальность”. Вспомним, что сразу после Октябрьской революции 1917 года убрали графу “вероисповедание”. А вот теперь — национальность. Всё делается последовательно. Нас, русских, как народ исключили из жизни одним росчерком пера, а землю нашу, политую потом и кровью отцов и дедов, продают. Так всегда поступали захватчики, оккупирующие страну. Но мы живы, и жива наша Святая Церковь.

Однажды Фатей Яковлевич пригласил меня в научную экспедицию Академии наук — на машине проехаться вдоль Волги, охватив несколько районов, что и было сделано. Осматривали плотины, насколько сильно подтоплены при­брежные города и как изменилась в связи с этим экология этих мест. К тому же он был блестящим оратором, и на его публичные выступления по вопросам экологии мы всегда рвались. И вот просмотр его фильма.

Потом Лена добавила, что после этого мы должны будем встретиться с Солоухиным и что его сегодня собираются исключить из партии. Много за ним числилось “грехов”, много было написано такого, в том числе и афганские страницы, что не устраивало партийное руководство Союза. Его вызвали “на ковер”, спросили: ваши ли труды?.. Он сказал в ответ: “От своих работ не отказываюсь”. И вот грозят исключением из партии.

После просмотра фильма вышли вместе. Был зимний тихий вечер, шел снежок, но я чувствовал себя плохо, заболевал гриппом, как всегда в это время года, и поэтому собрался идти домой и лечь в постель.

С большим и тяжелым портфелем подошел Владимир Алексеевич. Мы все бросились к нему с вопросами: ну как, выгнали наконец из партии или нет?

“Да нет, — последовал ответ писателя, — оставили в рядах”.

У Леонова

 

В марте 1994 года Леониду Максимовичу Леонову в числе первых была присуждена Международная премия Фонда Святого Всехвального апостола Андрея Первозванного, президентом которого является А. В. Мельник. Торжества вручения проходили в Николаевском зале Белорусского вокзала. От Леонида Леонова представительствовал Вл. Алексеевич, он и говорил ответное  благодарственное слово во время церемонии вручения. Речь его лилась спокойно, с достоинством и с характерным оканьем, и вдруг слышим с удивлением — его не было видно за множеством приглашенных, —  как он ровным, спокойным голосом кому-то говорит: “Отойди, не мешай!” Оказалось, что это было сказано Вл. Десятникову, близкому ему человеку, но который стал слишком проявлять активность, подсказывать и поправлять его во время церемониальной речи.

Затем мы за одним столом — Владимир Алексеевич и Вл. Десятников, извест­ный актер, любимый герой нашей юности Олег Стриженов с дамой и я.

Владимир Алексеевич был весел, постоянно произносил тосты, обра­щаясь к кому-нибудь из нас. Настроение легкое, праздничное. Олег Стриже­нов сказал мне во время нашего разговора, что хотел стать художником и сейчас любит рисовать, так что в душе так и остался преданным изобразитель­ному искусству человеком. Я с удовольствием рассматривал его великолеп­ное, крупно вылепленное, благородное лицо, и не давала покоя мне мысль, что так по-настоящему и не дали ему развернуться — слишком русский типаж, а это не поощрялось руководством.

Его дама по мере поднятия рюмок стала настороженно посматривать на него, видно, опасаясь, как бы наш великий актер не перебрал лишнего.

После окончания ужина, когда все в бодро-усталом, но приподнятом настроении стали расходиться, я предложил Владимиру Алексеевичу вместе поехать к нашему классику и лично вручить Леонову диплом о награждении премией, знаком Св. апостола Андрея Первозванного “За веру и верность” и иконку. Затем посидеть у него, тем более что он ждал нас, заранее преду­прежденный.

Владимир Алексеевич стал вначале отказываться, говоря, что ему сейчас очень удобно добраться до дачи в Переделкино, где он жил. Сел на поезд и доехал до места, а от Леонова как он будет добираться? Нет, в следующий раз как-нибудь. Тут его взгляд упал на нераспечатанную бутылку “Посольской водки”, случайно оставшейся на столе. “А вот, кстати, и водка осталась. Я, пожалуй, возьму ее с собой. Приеду к себе, пропущу еще одну рюмку и спать”. При этих словах он взял ее и попытался положить в довольно объемис­тый портфель, но там ей места не нашлось, все было забито какими-то бумагами. Тогда он с большим трудом втиснул бутыль во внутренний карман пиджака. Мне пришлось снова ему сказать, что жаль, Леонид Максимович был бы очень рад нас видеть, и надо бы оказать ему честь своим посещением, все-таки старый человек.

Наш писатель задумался и сказал: вот если бы была машина, чтобы добраться до Леонова, тогда можно было бы поехать к нему.

В это время среди уходящих из зала я заметил А. Голицина, он тоже ждал меня и направился в нашу сторону. Мы поздоровались, так как виделись только издалека, сидели за разными столиками, и я тут же спросил его: не за рулем ли? Он сказал, что без машины, она в ремонте.

Выручил нас президент Фонда Андрея Первозванного — Алексей Влади­мирович Мельник, сказав, что машина есть. “А куда надо ехать? К Леонову? С удовольствием!” Когда выходили из зала, Владимир Алексеевич замеш­кался, и стеклянная дверь ресторана наехала на него. В правой руке он держал портфель, бутыль была в левом внутреннем кармане. Инстинктивно он прикрыл ее рукой, чтобы она не разбилась, забыв о лице! Оно оказалось неза­щищенным, и стеклянная дверь несильно, но твердо ударила его по лицу.

После небольшой процедуры над умывальником в туалете мы снова отправились в путь. Вспомнилось почему-то, что никакое благое деяние не бывает без искушения. Эта небольшая неприятность не помешала нам провести остаток вечера у нашего мэтра Леонида Максимовича Леонова.

Разговор смутно помню. Говорил больше Владимир Алексеевич, веско и убеди­тельно, и всё о России и о том, что ждет ее впереди в связи с рефор­мами. Леонид Максимович кивал головой в знак согласия со сказанным.

Необычно теплый вечер, проведенный в кругу таких разных по характеру и темпераменту писателей, оставил неизгладимое впечатление у присутст­вующих. Вл. Десятников, А. В. Мельник с женой Ольгой Николаевной и супруги Черкашины. Он-то и отснял тот вечер на кинокамеру.

Неплохо было бы посмотреть еще раз эти кадры и окунуться в тот теплый мартовский вечер, перед началом поста 1994 года.

Последняя ягода

 

Сейчас на дворе осень. Пушкинская пора. Приехал в деревню, живу один в доме, наслаждаюсь тишиной. Все дачники разъехались, остались редкие жители да те, кто не успел собрать урожай на своих участках. Закан­чиваю свои записки о Владимире Алексеевиче.

Идет дождь, но на улице тепло.

Время от времени выхожу из дома, подхожу к разросшимся в саду деревьям терновника и выбираю ягоды помягче и покрупнее. Мне нравится их вкус. К тому же знаю, что Владимиру Алексеевичу тоже нравился терпкий вкус ягод терновника, и каждый раз, когда я срываю очередную, вспоминаю его, рано все же ушедшего от нас писателя, с нерастраченным до конца талантом. Сколько бы еще он мог сказать — но... Льются теплые капли дождя на зеленые еще листья терновника, не смывая сизо-голубого налета с ягод.

Это здесь, а там, в Алепино, а оно неподалеку от нас, как я уже сказал, всего-то верстах в двадцати-тридцати, под таким же дождем на заросшем уютном деревенском кладбище, над обрывом реки, под высокой сосной, в кругу своих близких родственников и друзей, рядом с могилой деда, нашел свое вечное упокоение замечательный русский писатель Владимир Алек­сеевич Солоухин.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N7, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •