НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Владимир СИТНИКОВ

ПУБЛИЦИСТ № 1

К 80-летию Ивана Афанасьевича Васильева

 

В первых числах июня 1978 года, пробираясь в пушкинское Михайловское, остановился я со своим другом, художником Петром Саввичем Вершиго­ровым, в Ленинграде, в мастерской у живописца Леонида Васильевича Кабачека, что на канале Грибоедова. Кабачек гостеприимно предоставил крышу и стол. В соседней с Кабачеком мастерской располагался невысокий, но крепко сбитый, энергичный русоволосый художник Евгений Демьянович Мальцев. В один из дней мы были приглашены к нему в гости, и, конечно, состоялись смотрины его работ.

Петр Саввич — первая кисть на нашей вятской земле, дока, оценил картины сдержанно, а на меня, не очень сведущего в тонкостях живописного мастерства, произвела большое впечатление картина Мальцева, на которой были изображены белый офицер в погонах и красный командир — два брата, насколько помню, склонившие головы перед могилой матери. Ситуация напря­женная, даже трагическая. В художественной литературе подобное, пожалуй, уже воспроизводилось, а в живописи я такого сюжета не встречал и долго находился под впечатлением, оставленным полотном “Братья”.

Еще бросилась в глаза философско-аллегорическая картина: изуверски поднимала озверевшая толпа на копьях обнаженного тощего человека. Картина называлась “Пророк”. Такое случается с непонятыми своим временем провидцами, видящими дальше толпы. Большой смысл заключался и в этом полотне.

И была еще одна, близкая мне по материалу картина. Изобразил на ней художник не то Олимп, не то Парнас, на котором просматривались знакомые лица известных наших писателей. Называлась она “Современники”.

Прошло какое-то время, и я увидел мальцевский “Парнас” на стене в Союзе писателей РСФСР. На самой вершине, в мятущихся облаках, задумав­шись стоит в накинутой на плечи армейской шинели Александр Твардовский, немного пониже сидит в позе мыслителя Василий Шукшин, затем можно узнать на склоне горы Василия Белова, Владимира Солоухина, Федора Абра­мова, а около самого подножия склонил в думах голову Иван Васильев. Любимые писатели-современники, снискавшие симпатии читателей 70-х годов прош­лого столетия.

То, что художник выбрал из литераторов именно этих прозаиков и поэтов, не вызывало сомнений. Ну еще две или три фигуры могли бы оказаться там. И то, что очеркист Иван Афанасьевич Васильев был изображен рядом с извест­ными писателями, еще раз подтверждало, насколько современной и необхо­димой была тогда его публицистика, которой, без преувеличения, зачиты­валась вся страна, особенно люди, близкие к земле, жившие пробле­мами много­страдальной деревни, так называемого Нечерноземья.

Иван Афанасьевич Васильев изображен на картине таким, каким мы помним его в последние годы жизни: с пышной седой шевелюрой, усами — современный летописец Пимен, раздумывающий о судьбах родной земли.

Почему очеркист-деревенщик стал властителем дум, наверное, сразу не ответишь. Не буду говорить об умении Ивана Васильева аналитически мыслить, видеть в фактах проблему. Главным, на мой взгляд, была его бли­зость к земле и людям, живущим и работающим на ней. А их чаяния, заботы и боли не каждому дано понять и прочувствовать.

Негласно считается, что из всех литературных жанров очерк находится на самой нижней строчке по уровню художественности. Члены писательских приемных комиссий нередко кривят губы, видя книгу очерков. Разве это литература?! “Прямолинейность”, “бесхитростный примитив” в очерке вызы­вают пренебрежение. То ли дело новелла, роман, поэма! Но очерк очерку рознь. И жизнь не раз заставляла предпочесть очерковый жанр всем остальным. Вспомните военную очеркистику и публицистику, публи­цистику 60—70—80-х годов, увы, уже прошлого века.

И вот какой существует парадокс: сколько романистов громко заявляли о себе в 20—30 лет, а вот аналитический проблемный очерк, оказывается, под силу только человеку, умудренному жизнью. К примеру, неуемный ученый-химик Александр Николаевич Энгельгардт создал свои знаменитые письма “Из деревни”, когда ему было за сорок. Родился он в 1832 году, а “Отечественные записки” напечатали очерки в 1872—1887 годах. Немного раньше по возрасту, но уже в очень зрелых годах выступил со своими знаме­нитыми очерками Глеб Иванович Успенский. Ну а наш современник Гавриил Николаевич Троепольский представил свой цикл “Из записок агронома”, когда ему было далеко за сорок. Да и Леонид Иванович Иванов взялся за очерки, познав жизнь, походив в упряжке директора совхоза. Георгий Георгиевич Радов прошел к тому времени огни и воды. Кого ни возьми из очеркистов овечкинской плеяды, да и самого Овечкина — все они увлекались очерком в весьма зрелом возрасте. Ну и авторы “Нашего современника” и других журналов 70-х годов: Иван Семенович Синицын, Петр Николаевич Ребрин, Леонид Иванович Иванов, Вячеслав Иванович Пальман, Василий Петрович Росляков, Петр Петрович Дудочкин — уже не были юными.

И Иван Афанасьевич Васильев заявил о себе как очеркист, будучи автором многих повестей.

В общем-то вся жизнь вела деревенского паренька Ваню Васильева к тому, чтобы он стал ярким и мудрым выразителем дум крестьянских 60—80-х годов XX столетия. Деревенька Верховинино, где он родился 19 июля 1924 года и провел детство, была небольшой и живописной. Отличала верховининских мужиков страсть сажать сады. “Добро бы яблони или вишни, а то по всем гуменникам, у прудов-копанцев — красная верба, плакучие ивы, калина, лещина. От этого чудо-сада светлеет на душе”, — вспоминал писатель. Школа была в трех верстах от дома. С радостью бегал в нее Ваня, читал запоем. И вот это увлечение повлияло на последующий расклад жизни. Обуреваемый романтикой путешествий, ринулся было в училище штурманов речного флота. Сдал вступительные экзамены на “отлично”, но не тут-то было — зрение подвело. У штурманов и лоцманов оно должно быть без изъяна. Пришлось возвращаться домой несолоно хлебавши.

В то время семилетка считалась солидным образованием, а Ваня блестяще окончил ШКМ (школа колхозной молодежи), и вот директор пред­ложил ему, шестнадцатилетнему пареньку, стать учителем. Судьба вывела на наробразовскую колею, и он всерьез стал на нее, поступил на заочное отде­ление педучилища. Нравилась ему учительская работа. Ученики любили его, учитель в деревне тогда был в большом почете. Отцы учеников, здоро­ваясь, снимали картузы, матери кланялись. Учитель — слово-то какое!

Война. Бывший учитель стал красноармейцем, оказался на передовой. Контузия и ранение. Подлечившись, вернулся в свою часть и прошагал фронтовыми дорогами до Победы. Вспоминал в окопах о верховининских садах, думал о том, как, вернувшись на родину, опять станет учительст­вовать. И, конечно, демобилизовавшись, сразу направился в роно. Мужчин выбила война. Учителя-мужчины — редкость. Определили ему место дирек­тора спаленной в войну школы, а потом существовавшего лишь на бумаге детдома, который при­ш­лось сооружать и обустраивать на пустом месте, соби­рать сирот, кормить и учить.

Надо ли говорить, что терпел директор детдома, как все, нужду, и вся жизнь деревенская, горемычная, голодная, послевоенная, была как на ладони. Медленно шло улучшение. “Радовались тому, что сменили землянку на избу, крохотную, без сеней, из окопного леса или кривой горькой осины, с крышей из соломы колосом вниз”, — вспоминал он. Старания директора детского дома заметили, вызвали в райком партии, а там готов пост на выдвижение — секретарем райкома партии по пропаганде и агитации. Но уперся Васильев: не пойду, не хочу, не представляю себя в этом качестве.

— Ах, так?! — возмутился первый секретарь райкома партии, и не залади­лись у Васильева отношения с властями. Пришлось переехать в Себеж. Там направился в редакцию районной газеты. Явился не с пустыми руками. Была тяга к слову, печатал заметки под псевдонимом. И вот вырезки своих творений положил на стол редактора. Тот разглядел в Васильеве незаурядного журна­листа и принял заместителем редактора.

А потом, в хрущевские времена, когда началась перетасовка районов, оказался Васильев редактором межрайонной газеты в Валдае. Недолго прожили те газеты. Когда их прихлопнули, исполнилась давняя мечта Ивана Афанасьевича — попал он в Ленинградскую Высшую партийную школу. Давно мечтал поучиться основательно и системно. Вбирал жадно науку и культуру, допоздна не вылезал из читалки. Учиться так учиться!

Ивана Васильева взяли собственным корреспондентом в газету “Калинин­ская правда” по Ржевскому району. Эта работа была ему по сердцу: относи­тельная свобода, вольный выбор тем. Разъездная собкоровская жизнь не в тягость, хотя уже стукнуло сорок лет. Находил время для литературных занятий. Жива была в народе память о войне, о партизанах и героическом труде женщин, стариков и детей. Хотелось рассказать обо всем этом. Любил Васильев приводить список сельхозинвентаря, которым располагал ставший миллионером колхоз имени В. И. Ленина: “На девятое апреля 1943 года в колхозе имеется: плугов конных — 2, борон простых деревянных — 3, борон “зигзаг” — 5. Собрано мешков — 42, собрано веревок — 2, собрано хомутов — нет, собрано денег — 860 рублей”. Этот листок из конторской книги говорил о многом, прежде всего о той скудости, с которой начиналось восстановление деревни.

“...В глухих деревеньках и маленьких городах, — вспоминал Иван Афанасьевич, — я встретил поистине Великую Русскую Женщину, в характере которой собралось и отстоялось все, чем одаривала человека земля на протяжении многих и многих веков”. О них, труженицах и кормилицах, получилась книга очерков “Рядом с солдатом”, опубликованная в 1968 году в издательстве “Московский рабочий”. А затем книги “Открытие человека”, “Память”, “Эхо войны”.

Бывший учитель, директор детдома в своих поездках приметливо находил маленьких героев — сельских трудолюбивых ребятишек — и с удивлением, любовью писал о них. Шесть книг выпустил Иван Васильев в издательстве “Детская литература”: “Первая весна”, “Как жить будете, мальчики?” и другие.

Теплилась у Васильева мечта заняться чистым писательством, чтоб целиком посвятить себя литературе. Кто из нашего брата, писателей-газетчиков, издав пять-шесть книг, не мечтал уйти на вольные хлеба. Гоно­рары тогда платили необидные. Можно перебиться во имя высокой цели на таком заработке.

Вступив в члены Союза писателей СССР, решился исполнить Иван Афа­насьевич свою давнюю мечту — осесть в деревне. Столько замыслов теснилось в голове! Да и здоровье порой подводило: надо успеть осуществить задуманное.

Один из колхозных председателей, узнав о сокровенном желании Ивана Афанасьевича осесть в деревне, предложил: “Поедем ко мне! Есть у меня Усть-Держа, шесть изб на берегу Волги, одну старушка продает… Дорога — рядом, автобус ходит, а летом еще и катер по Волге”.

И вот дом в устье Держи, впадающей в Волгу. “Получил я на руки купчую, ключи от дверей, сижу в пустой избе и спрашиваю сам себя: ну что, доволен? Вот она, твоя мечта: четыре стены пять на пять, крохотные сенцы, хлев у задней стены, гнилые рамы, щелястый пол, черный потолок, и печка на ладан дышит. Можно жить? А чего ж, конечно, можно. Если руки приложить… А руки исполняют повеления души… Сменил я перо на топор и рубанок. Стук да стук с утра до вечера”. И жена Нина Алексеевна рада. Врачи ей предписывали деревенский чистый воздух, спокойную сельскую жизнь. Да и он здоровьем не блистал. Упомянул как-то: “В 1972 году прединфаркт, обернувшийся затяжной (до конца дней) стенокардией, склерозом, превра­тил журналиста в писателя”.

Обo всем, что наблюдал с детства, слышал во время собкоровских скита­ний, вспоминалось теперь в Усть-Держе в бессонные предутренние часы. Специально завел для этого тетрадь: “№ 1”, потом “№ 2”. Лежали они у изго­ловья на тумбочке. Всплывет в памяти диалог, картина, емкое слово — в тетрадь их. Чтоб не забылось.

Письменный стол в деревенской тиши, неспешные откровенные беседы с простыми людьми, поездки туда, куда сердце влечет, и, конечно, в родное Верховинино, где уже осталось от силы шесть домов, а в основном бушует дурнотравье: “Опять заныло под грудью — неуютно на родной земле. С таким чувством и вхожу в деревню. Всего три крыши и жердь колодезного журавля поднимаются над садами. Бывшие подворья обозначены густыми крапив­ными буграми. Я замедляю шаги перед каждым бугром, вспоминаю имена, лица, судьбы, перед последним останавливаюсь, раздвигаю бурьян, нащу­пываю каменные приступки, заношу ногу — во мне вспыхивает неодо­лимое желание переступить порог… Потом иду к колодцу, отцепляю крюк с ведром, достаю воду и, припав к ведру, пью не напьюсь — утоляю жажду души”.

A в Усть-Держе рождаются сокровенные строки о судьбе родного Верховинина, многих сотен других деревень, о их жителях, которых никакими запретами на выезд не удержишь, пока не создашь лад. А как этот лад создать? Что человеку надо? Что ищет он в краю далеком?

На эти больные вопросы отвечал или пытался ответить Иван Васильев — самый близкий к сельским жителям писатель-очеркист. Его наполненные болью, тревогой проблемные очерки печатали нарасхват журналы “Волга”, “Москва”, газеты “Советская Россия”, “Правда”, “Сельская жизнь”, многие издательства страны.

Главный редактор журнала “Наш современник” Сергей Викулов, печатав­ший регулярно острые проблемные очерки о деревне, заметил Ивана Васильева. И вот прислал тот очерк “Невестин вопрос”. Взволновала Васильева проблема невест, возникшая в деревне. Парню, чтоб создать семью, приходится “выходить замуж” в город за девчонку, которая, в общем-то, по происхождению тоже деревенская. Вся производственная ситуация и мнение родителей за то, чтобы ехали девчата в город. “Учись, — наставляла мать дочку, — а то будешь, как я, с мокрым подолом да в резиновых сапогах всю жизнь ходить”. А парни при хорошем деле. Им работа на новейших тракторах и комбайнах в радость.

Конечно, Викулов схватился за этот очерк. И последовало предложение сотрудничать. “Каким он, Иван Васильев, запомнился при первой встрече? — вспоминает Сергей Васильевич Викулов. — Чем привлек внимание? Внешне, пожалуй, ничем. Костюм, рубашка, галстук, явно не “выходные”, являли собой образец повседневности, когда память не фиксирует ни “полосочку”, ни “клеточку”, ни цвет…

Лицо — типично русское, скорее округлое, чем вытянутое, нос по-славян­ски мягкий, но не курносый, волосы — темно-русые, густые. Больше запоми­нались глаза — добрые, улыбчивые, бесхитростные — и говор, манера гово­рить. Она была предельно естественной, без малейшего желания “пока­заться”, поважничать — ничего этого не было. Была знакомая мне деревенская скороговорка, подкрепляемая располагающей улыбкой, легким смешком. Увлекшись, он говорил особенно горячо, что называется, строчил, едва успевая пыхнуть сигаретой, вставленной в мундштук. Доверительность, с какой он открывал свою душу, передавалась и мне, и мы через каких-нибудь полчаса чувствовали себя давними знакомыми и даже друзьями”.

И я, давно зная Васильева по публикациям, встретившись с ним случайно в отделе очерка и публицистики “Нашего современника”, был удивлен его обычностью, простотой. Давно знавшие друг друга по публикациям в “Волге”, “Неве”, по книжечкам, выпускаемым издательством “Советская Россия” в серии “Писатель и время”, в газетах, мы обнаружили, что примерно такими и представляли друг друга, и перешли сразу к разговору о видах на урожай, проблеме невест, бушевавшей и в нашей области, знакомых председателях, гремевших на всю страну.

Тогда я не знал, что Иван Афанасьевич пережил большую семейную трагедию. Его жена Нина Алексеевна, с которой он переехал в Усть-Держу (во многом ради нее), занемогла и умерла — опухоль головного мозга. Не мила стала Ивану Афанасьевичу Усть-Держа. Уехал на зиму в город. Весной навестил свой дом в деревне — нет, не лежит душа. Без Нины Алексеевны все холодно и пусто. “Два часа жег березовые поленца, — записал потом Иван Афанасьевич, — взял бумагу — холодная, положил руку на столешницу — холодная. Чего бы ни коснулся — от всего исходит холод. Книги, берестяной чернильный прибор, деревянный подсвечник, ватный матрац, пуховая подуш­ка — все холодное, настывшее... ... А пробую писать — ничего не получается. Нужные слова не приходят, я их позабыл. Они придут, как только оттает мое застывшее в одиночестве сердце”.

Но куда податься, где отогреть свою душу? Его Верховинино исчезло, родной дом подарил он двоюродному брату. Тот раскатал его и перевез в людное место. Возврата в свою деревню нет. Обменял ржевскую квартиру на квартиру в Великих Луках. Но в городе не то, надо опять найти деревеньку, похожую на Усть-Держу, и хозяйку, какой была Нина Алексеевна. Одному на сухом хлебе, в холостяцком жилье — уже невмоготу.

Встретил одинокую душу — давнюю знакомую, подругу Нины Алексеевны — Фаину Михайловну Андриевскую. Она тоже овдовела, растила сына. Погоревали, открыли друг другу душу. Пришли слова грубоватые, но, наверное, необходимые: ты — головешка, я — головешка, двум головешкам легче гореть. А Фаина Михайловна все понимает. Легче работается в деревне? Согласна. Давай поедем в деревню.

Он в Великолукском районе исколесил дороги, навестил все уютные места. Приглянулось село Борки, что раскинулось на берегу круглого, будто тарелка, озера. И леса в обхват села. Вот и решился известный писатель-очеркист вновь сдать экзамен на сельского жителя, осесть на сей раз в Псковской области. Потом он напишет: “Есть на Верхней Волге село Борки, известно тем, что здесь родился и умер поэт и драматург Владислав Озеров (1769—1816), автор трагедий “Эдип в Афинах”, “Фингал”, “Дмитрий Донской”, “Поликсена”. Историки театра отмечают, что именно в исполнении женских ролей трагедий Озерова — Антигоны, Моины, Ксении, Поликсены — расцвел талант замечательной русской актрисы Екатерины Семеновой. Помните, у Пушкина:

 

Там Озеров невольны дани

Народных слез, рукоплесканий

C младой Семеновой делил”.

 

Живописное село привлекло живописцев. Поселился под Борками московский художник Анатолий Петрович Тюрин. Бывший председатель здешнего колхоза Сергей Романович Ильин и художник Тюрин в залах озеровского дома решили открыть картинную галерею и колхозный музей. Крупные московские художники отдали свои картины.

Конечно, Иван Афанасьевич с Фаиной Михайловной подключились к созданию культурного центра. Роль интеллигенции на селе — учителей, врачей, агрономов, инженеров — очень интересовала Васильева. Поднять бы всю эту силу для того, чтоб городская культура пришла на село. Об этом он обстоятельно и взволнованно напишет позднее.

А пока надо хоть немного обжиться. Плотники подняли венцы сруба, крышу, навесили двери, окна, а уж нутро он обихаживал сам. Руки просились к топору, пиле, рубанку. С Усть-Держи не брался за них. И теперь махал топо­ром, ширкал пилой, а неподалеку — заветная тетрадь. Когда работаешь, приходят неожиданные мысли и редкие слова, рождаются темы новых очерков.

О чем только не писали очеркисты в те годы! Я caм, заразившись от Ивана Васильева дотошным познанием села, писал о брошенных, заболотившихся лугах, о трагедии дальнего сиротского поля с хилыми всходами, необхо­димости возродить забытые отрасли — коневодство, пчеловодство, овце­водство, о давней боли северных областей — несносных дорогах, которые разрушал современный тяжелый транспорт. Тогда тема эта считалась запретной, потому что дороги были дороги, но ведь бездорожье-то еще дороже. Удалось обо всем этом написать. И радовало то, что все эти выступления находили отклик не только у читателей, засыпавших нас своими письмами, но и у руководящих людей — в районах и в областях. Ивана Василье­ва отличало то, что он знал не только экономическую сторону проблемы, но и стремился показать психологический аспект. Был он придирчив к себе и, чтобы удостовериться в правильности выводов, отправлялся вновь и вновь по милым сердцу местам — Псковской и Калининской областям. “Летом семьдесят восьмого я объехал верховья Волги, Днепра, Западной Двины, Великой, Ловати, Шелони — весь край истоков — Валдайскую возвышенность со специальной целью: собственными глазами посмотреть, что с землей”.

Зарождался новый цикл очерков в защиту пашни, русской хлебной нивы. Даже одно название тем говорит о широчайшем диапазоне разговора по душам, который вел Иван Васильев с читателями всех категорий — селянами и горожанами, средним руководящим звеном и председательским корпусом. Пробуждая сердечное сочувствие к деревне и ее жителям, давал он ответы на вопросы, как решить закавыки, как вернуть людей в деревню, сделать там сносной жизнь.

Передо мной изданная в 1981 году в “Современнике” обстоятельная книга Ивана Васильева “В краю истоков”. Вот раздел “Коренные и приезжие” — это о людях, живущих в деревне, и о специалистах, приезжающих в нее строить, проводить мелиорацию, о шефах с заводов и институтов, о дачниках. Или — “Трудная должность — рядовой”. Это о том уровне ведения хозяйства, которого достигли колхозы и совхозы к концу 70-х годов. Тоже проблема на проб­леме. Но в людях было активное желание решить, расшить узкие места, выйти из тупиковых ситуаций.

Сравниваешь с сегодняшним положением деревни и думаешь: все-таки был подъем, были силы для него и были люди, замечательный председа­тельский корпус. Они изучали ситуацию, видели выход и достигали успеха.

Таких книг, как эта, вышло у Ивана Васильева с добрый десяток, и все они расходились так же быстро, как детективы и бестселлеры. Но читатель был иной — серьезный, думающий, болеющий за деревню.

Раздумья о жизни и людях Великолукского района Псковской области задевают и вологжан, и вятичей, и архангельских, и калининских жителей, потому что проблемы не частные, а общие. А в ходе раздумий не преминул Иван Афанасьевич упрекнуть братьев-газетчиков, от которых никогда себя не отделял, хотя был членом Союза писателей, прозаиком с именем, и писателей: “Мне кажется, беда нашей “деревенской” публицистики в поверхностности изучения жизненных явлений и прямолинейности предла­гаемых решений, — замечает он. — Потакая нетерпеливому читателю, жажду­щему от писателя ответа, что же делать, мы торопимся, схватываем лежащие на поверхности факты и, не шибко владея диалектическим методом исследо­вания, выдаем скороспелки... Между тем жизнь все усложняется и “прямых” решений становится все меньше. Пожалуй, их уже не осталось”.

А вот слова, адресованные любителям реформ и сселений: “Отчего же так невзлюбили малую деревню? Чему стала она помехой? Экономике? Едва ли, ибо экономика стоит на земле, как дом на фундаменте, а земля еще не подписала приговора малодворке, наоборот, каждый клочок ее просит человеческих рук. Зуд чиновного реформаторства овладел нами, нам прямо-таки невтерпеж ломать и переделывать. Оторвавшись от живой жизни, высидим в кабинете идейку — и ну скорее претворять, не спросив, не убедившись, овладела ли идейка умами людей. Прожектерство — так назы­вается причина “нежаления” малой деревни, оставляющая заслуженных стариков, гордость колхозной деревни, без внимания и заботы общества и пере­ложившая эту заботу целиком на детей и внуков, сделавшая ее частным делом”.

Время было такое. Общественное мнение, очеркистика пробили поста­нов­ление ЦК партии и Совмина СССР “О дальнейшем подъеме Нечерноземья”, благодаря которому началось финансирование химизации, мелиорации, строительства, ремонта и прокладки дорог. Пробудившаяся совесть дикто­вала: надо платить долги деревне, обновлять ее, решать острые, насущные социальные проблемы. И, конечно, главный очеркист страны Иван Васильев вел откровенный разговор о том, туда ли идут деньги, как распоряжаются ими председательский корпус и соответствующие главки, министерства. Иные ведь зарывали денежки в землю, заботясь об освоении средств, а не о толковой мелиорации или строительстве.

А кто как не сами председатели колхозов, бригадиры, механизаторы знают обо всем. Иван Афанасьевич ездит по хозяйствам. Особенно часто бывает у председателя колхоза им. В. И. Ленина Михаила Ефимовича Голубева. “Я часто приезжаю к нему, — признавался Васильев. — Живу и день, и два, и три — набираюсь ума. Он из тех, кого мы привыкли называть думающими”.

Редакция журнала “Наш современник” в 1985 году выдвинула Ивана Васильева на Государственную премию СССР. Вроде — кандидатура беспроигрышная. Почта была забита письмами в поддержку очеркиста. Случилось неожиданное и приятное, о чем в дневнике Иван Афанасьевич написал так: “Насколько могу судить по скудной информации, получаемой от столичных братьев-газетчиков, я попал в поле зрения Генсека, и первым “звонком” было то, что мое имя было вычеркнуто из списка отобранных на присуждение Госпремии СССР, и вычеркнуто именно им, якобы сказавшим: “Для него это — мало, ему надо Ленинскую”. Так ли, нет ли, но моя фамилия перекочевала в список претендентов на Ленинскую, которую в мае 1986 года присудили и вручили”. Конечно, это придало сил и желания работать еще больше. Как свидетельствует Сергей Викулов, в 1987 году Васильев выступал в “Нашем современнике” пять раз. Разговор о перестройке захватил очеркиста, и он, стремясь обосновать ее необходимость, весь ее социальный и нравственный смысл, опубликовал раздумья о трех этапах перестройки: “Очищение”, “Обновление”, “Преодоление”.

Всесоюзная слава, пришедшая к Васильеву, не изменила ни его характер, ни манеру общения с людьми. Он был по-прежнему прост и естествен, хотя вроде повод для возвеличивания имелся. Он становится фигурой государст­венной. Его в Борках навещают министр сельского хозяйства СССР Мурахов­ский, президент ВАСХНИЛ Никонов. Генсек пригласил его на Всесоюзный съезд колхозников, чтоб почтил участием и выступил. Он, конечно, выступил. И прозвучали там слова о необходимости продвижения на село культуры. “Без помощи города духовное обнищание деревни не остановить”. Эта фраза стала программной для самого Ивана Васильева и многих, кого волновал духовный облик сельского жителя.

Он сам попытался изложить мотивы стремления к поднятию культуры: “Живя многие годы в деревне, я замечаю как бы духовное обеднение сельской жизни, снижение ее нематериальной наполненности. Свободное время­препровождение очень уж однообразно, малоинтересно, имеет отчетливо выраженный потребительский характер, когда человек является более зрителем, слушателем, нежели участником, сотворцом. Так проведенное время отдыха в лучшем случае прибавит осведомленности, но не затронет мира чувств. Душа не распахивается навстречу красивому и возвышенному, доброму и светлому, не вырывается она из плена узкого интереса, расчета, эгоистического стремления”.

Проблема досуга сельского жителя, обделенного культурой, помаленьку спивающегося оттого, что нечем занять себя в свободное время, волнует Ивана Васильева. И об этом он не только пишет в очерках. Он сам решает заняться просветительством, создать в Борках культурный центр.

Высокие гости предлагали финансировать строительство культурного центра, но Иван Афанасьевич отказался, сказав, что Ленинской премии и гонораров будет достаточно для осуществления задуманного. Жена, Фаина Михайловна, горячо поддержала его, взяв на себя профессиональные биб­лио­текарские обязанности.

Хотелось ему расшевелить сельскую интеллигенцию, и не раз письменно и устно обращался он к ней с призывами. И призывы его находили отклик. Об этом тоже мы узнаём из его очерков.

Перестроечная эйфория достигла апогея, наверное, в 1988 году, когда объявлено было о созыве XIX Всесоюзной конференции КПСС. На нее было избрано и приглашено много деятелей культуры, писателей — весь легко­воспламеняющийся материал. Генсек Горбачев рассчитывал на их поддержку той перестройки, которая брезжила в его голове. Однако при всей громоглас­ности и вроде бы едином желании внести перемены в жизнь страны вскрылись на конференции противоречия, выразившиеся в неприятии скоропалительных перемен. Конференция напоминала пасеку в жаркую пору медосбора.

В бюллетенях XIX Всесоюзной конференции КПСС я нашел текст выступ­ления Ивана Васильева, в котором он с тревогой высказывал взгляд на перестройку как созидательное, а не разрушительное дело. “Как разбуженное сознание превратить в энергию действия”, чтобы не вылилось все в болтовню. “Ораторы много говорили о крикливых, шумливых перестройщиках-ниги­листах. Броскость этой “пены” говорит лишь о том, что сознание здоровой части народа созревает тише, степеннее, без крика, но зато основательнее”.

Вызвало тревогу у Ивана Васильева то, что руководство страны не беспокоили капитальные проблемы деревни, то, что обезлюдела она, и без усиленного внимания важнейшую отрасль — сельское хозяйство не поднять. И он оказался прав, потому что жизнь подтвердила несостоятельность многих перестроечных прогнозов. Захлебнулось фермерство, еще сильней пошел процесс сокращения числа людей в деревне, возникло множество других процессов, заведших в тупик сельское хозяйство. Скатывание по наклонной происходило под обманные лозунги о защите труженика, якобы созданного для единоличного ведения хозяйства. Колхозное движение осмеивалось. Иван Васильев разгадал демагогию, стремление погубить сельское хозяйство, прикрываемое словами о свободе и благе. “...Охаиваем и отвергаем чохом почти вековой (и даже многовековой!) опыт народа и государства. …Какие и чьи умы навязали обществу огульное отрицание его прожитой жизни, почему критику ошибок превратили в омерзительное самобичевание, сделав нас посмешищем в глазах мира? Из каких таких миров явились судьи-пришельцы?” — возмущался Иван Афанасьевич.

Он отводил душу в строительстве культурного центра в Борках, куда уже входили музей, библиотека, выставочный зал, дом экологии и домик для гостей-друзей. Причем по-прежнему все это создавалось на его лауреатские деньги и гонорары. Благородная учительская страсть сеять разумное, доброе, вечное толкала его на просветительство. Пустовавшее здание молокозавода директор совхоза Виктор Никитич Купцов позволил взять под музей. Нарастив его на один этаж, сумел Иван Афанасьевич разместить там и библиотеку. На самом почетном месте поместила Фаина Михайловна книги писателей-фронтовиков, и прежде всего тех, кто участвовал в сражении за Ржев — одном из самых кровопролитных.

Иван Афанасьевич отыскал в архивах фронтовые газеты, установил фамилии поэтов-фронтовиков. Оставшимся в живых отправил письма с просьбой выслать книги и фотографии, ну и, конечно, приехать в очередной День Победы к нему в Борки. Постоянно звал к себе в гости Васильев нашего ответственного секретаря Кировской областной писательской организации Овидия Михайловича Любовикова. 17-летним школьником ушел добровольцем на фронт Любовиков. В качестве заявления в военкомат были его стихи:

 

Меня не сломит ни стужа,

Ни бешеный шквал огня,

Родина, дай мне оружье,

В строй призови меня!

 

В 1944 году пролег путь его 119-й гвардейской морской дивизии по тем местам, где жил теперь Иван Васильев, и, конечно, Овидию Михайловичу хотелось вернуться во фронтовую юность. Он даже написал по этому поводу стихотворение: “Тянет и давно и сильно — вяжут ноги пустяки! — Глянуть, как Иван Васильев здравствует в селе Борки”. И в 1989 году Овидий Михай­лович собрался на День Победы к Ивану Афанасьевичу. Вернувшись, он с восторгом рассказывал нам, писателям, какую огромную и благородную цель поставил знаменитый очеркист, создавая культурный центр. 45 лет не был Овидий Михайлович в этих местах. Помнил город Великие Луки в руинах. Тогда, по словам Ивана Васильева, “исконно русская, скупая на хлеб, щедро политая кровью Псковщина” была разорена до серого пепла. А теперь и город был восстановлен, и Борки гостеприимно встречали фронтовиков.

От Великих Лук до Борков около сорока километров, и все машины идут туда на праздник фронтовой поэзии, который проводился уже в пятый раз. Гостей встречала Фаина Михайловна. Иван Афанасьевич оказался в больнице. Сердце. Но вырвался, чтобы повстречаться с долгожданными гостями.

В районе считали Васильева мечтателем и фантазером. Еще бы: взялся с кучкой единомышленников осилить такое неподъемное дело. Но Овидий Михайлович и другие писатели-фронтовики, художники с восторгом оценили его дело как подвижничество во имя народа и для народа. Гости прибыли не с пустыми руками. Писатели привезли библиотечки, а художники — свои полотна. Ведь продолжала в Борках расти картинная галерея. В этом году приехали на выставку академики живописи, народные художники братья Ткачевы — Сергей Петрович и Алексей Петрович, а также председатель правления Союза художников России Валентин Михайлович Сидоров. Академики предложили устроить в Борках свою персональную выставку. Благодаря поддержке живописцев открылась в Борках студия “Юный художник”. И опять всех тронули слова Ивана Афанасьевича: “Без помощи города духовное обнищание деревни не остановить!”.

Восхитил Овидия Михайловича Дом экологии. Такого он еще не встречал. Экологическое, а значит, нравственное воспитание человека, особенно молодежи, считал Иван Афанасьевич наиглавнейшим делом. Борки стали маленьким университетом. Оказывается, работала здесь “школа публи­цистов”, в которую съезжались журналисты чуть ли не из семи соседних областей.

Тут у Васильева тоже был свой взгляд. Овидию Михайловичу, немало лет проработавшему в газетах, было любопытно услышать взгляд известного очеркиста на публицистику.

“В первую очередь, — сказал он, — нужны знания, не верхоглядом на лету схваченные. Знание коренных сельских профессий, знание психологии крестьянства вообще и современного в особенности... И, конечно, знание экономики. Публицист — это непременно исследователь, настырный, въед­ливый, сам себе до конца не верящий, проверяющий и перепроверяющий свои выводы мнением десятков людей, лучше всего  душевно близких и компетентных... А ещё публицист ни на минуту не должен забывать: всякое дело людьми славится, а бытие человека — это не только труд, но, если хотите, и быт. Во всем так или иначе проявляется душа человека. Вот к ней-то, душе, обращается публицист, а не к одному разуму. Я думаю, перед нами сейчас встал самый сложный “объект” — психология”.

Сильная сторона очеркиста Ивана Васильева как раз заключалась в знании психологии крестьян всех профессий, от председателя до пастуха. Поэтому так авторитетны были его суждения и выводы. И с большой охотой ехали журналисты в Борки на учебу в “школу публицистов”.

Овидий Михайлович рассказал о своих впечатлениях от поездки в Борки к Васильеву в газете “Кировская правда”. Я по-хорошему позавидовал ему, пожалев, что не собрался к Ивану Афанасьевичу.

Известный поэт, замечательный публицист и, если можно так сказать, органи­затор публицистики Сергей Васильевич Викулов, много лет возглав­лявший журнал “Наш современник”, “открывший” прекрасных прозаиков и публицистов, прислал мне летом 2003 года свою выстраданную, взвол­нованно написанную книгу “На русском направлении”, в которой довери­тельно и достоверно рассказывает о близких ему писателях: Василии Шук­шине, Александре Яшине, Ольге Фокиной, Николае Рубцове, Сергее Орлове, Александре Романове, о том, как ему нелегко было ставить на ноги “Наш современник”, выковывая злободневный, острый и, конечно, высоко­худо­жественный журнал.

Добротный, обстоятельный очерк посвящен в этой книге Ивану Афанасье­вичу Васильеву. По-моему, очень верно и четко отметил Сергей Васильевич трагедию Ивана Васильева. (Впрочем, многие из публицистов, стремившихся к перестройке, тоже пережили ее.) “Всей душой отдаваясь новому для себя просветительскому делу, Иван Афанасьевич вдруг стал замечать, поначалу даже не веря сам себе, что жизнь-то поворачивает совсем не в ту сторону, куда устремлялся он. В слове “перестройка” для него все явственнее стал раскрываться тайный и грозный смысл, из него выпадало корневое, главное — “стройка”. Каждый новый шаг в направлении “пере…” означал не обновление, не созидание, а его противоположность — разрушение.

Поняли это и широкие народные массы. Самым популярным суждением в низах стало: “Рыба гниёт с головы”. Убедились в этом люди и сами пустились “во все тяжкие”… “Цинизм политиков, — записал Иван Афанасьевич в своей “Тетради”, — передается народу, в людях исчезает всякое подобие совести. Таким букетом гадостей начинается капитализация России”.

Цифра “4” во всех датах жизни Ивана Афанасьевича оказалась значимой: родился 19 июля 1924 года, умер в декабре 1994-го, когда было ему всего 70 лет. Еще бы работать да работать, бороться за правду и справедливость, но не выдержало сердце. Умер за рабочим столом. Нынче, в 2004-м, отмечаем двойной юбилей Ивана Афанасьевича — светлый — 80-летие со дня рождения и горький — 10-летие со дня смерти.

Отрадно, что дело, начатое им, не заглохло: работает культурный центр в Борках, приходят и приезжают люди, чтоб увидеть все своими глазами, по-прежнему помнят его публицистику ветераны колхозного движения, литераторы-деревенщики, среди которых он по праву был главным зако­перщиком.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N7, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •