НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Михаил ДЕЛЯГИН,

доктор экономических наук,
директор Института проблем глобализации

ГЛОБАЛЬНЫЕ ТРЕБОВАНИЯ
К РОССИИ

Глобальная конкуренция
диктует нам будущее

 

Прогнозирование развития России традиционно идет “от достигнутого”, на основе ее внутреннего потенциала, с лишь эпизодическим учетом влияния мировой экономической, политической и информационной среды. Это обесценивает результаты анализа и делает их недостоверными.

Игнорирование международной конкурентной среды превращает тради­ционное прогнозирование в опасный инструмент самоуспокоения. Слабость кажется допустимой, так как оставляет “за рамками” рассмотрения ухудшение позиций во внешней конкуренции.

Традиционный подход необходимо дополнить прогнозированием мировой среды существования страны. Именно она устанавливает развитию общества внешние, не зависимые от него требования и ограничения и создает тот “коридор возможностей”, в которых будет действовать.

Это кардинально изменяет саму модальность прогноза. Необязательные к исполнению пожелания, связанные с реализацией внутренних возможностей, сменяются категорическими императивами национального развития: внешними, объективными, без реализации которых оно не обеспечит себе приемлемого места в мировой конкуренции.

Такой подход особенно важен для России, сохраняющей, несмотря на чудовищную и всеобщую деградацию, значительный потенциал мобилизации, но демонстрирующей абсолютную неспособность к необходимой модерни­зации в комфортных условиях устойчивого притока “нефтедолларов”, харак­терного для последних лет.

Конечно, это требует усилий, организации и времени, не говоря уже о знаниях, во многом утраченных нашим обществом. Данная работа посвящена эскизной обрисовке лишь некоторых явных уже сегодня проблем, которые усилят свою значимость в ближайшее десятилетие.

 

Раскалывающийся мир

 

Ключевая проблема современного человечества — его нарастающее разделение.

На рубеже XIX и ХХ веков мир достиг исключительно высокой для тогдаш­него развития интеграции, к которой сложившиеся к тому времени системы общественного управления оказались совершенно не готовы. В результате, устранив внутренние барьеры на рынках, данная интеграция предельно (вплоть до развязывания мировой войны) обострила конкуренцию между развитыми странами и привела к глубокому разделению человечества.

Весь мировой экономический рост после Второй мировой войны опирался на постепенное изживание этой сегментации (которое, собственно, и являлось основным содержанием всей послевоенной истории), пока победа Запада в “холодной войне” не покончила с ней окончательно.

Новое устранение барьеров на мировых рынках (модные сопоставления с интеграцией начала ХХ века некорректны, так как сейчас наиболее значима интеграция на рынке услуг, тогда зачаточном) породило новые комплексы неодолимых проблем и, соответственно, новую волну сегментации.

Старая модель “роста за счет интеграции”, обеспечивавшая развитие после войны, была в основном исчерпана уже к началу 90-х годов прошлого века. Пока не будет ощупью сформирована новая модель развития, о его высоких темпах и тем более устойчивом росте — хотя бы развитых стран, образующих 70% экономики мира, — придется забыть.

Сегментация человечества идет сразу в нескольких направлениях, по нескольким критериям.

На поверхности — разделение между успешными и неразвитыми странами (“между богатыми и бедными”, “между золотым миллиардом и пока двумя, а завтра больше миллиардами, брошенными в топку процветания Запада”). Прогресс Запада и успешных стран Азии слишком заметен на фоне вымирающей Африки, содрогающейся в конвульсиях Латинской Америки, стагнирующей уже второе десятилетие Японии, деградирующих Восточной и особенно Юго-Восточной Европы и постсоветского пространства.

Не позже начала 90-х годов разрыв между развитыми странами и остальным миром окончательно принял технологический характер: совре­менные технологии слишком сложны и дороги, чтобы их могли не то что создавать, но даже применять относительно неразвитые страны. Это лишает их самой возможности эффективно работать – и, соответственно, лишает их будущего.

Развитые страны сознают эту проблему преимущественно через призму “цифрового неравенства”, которое ограничивает рынки сбыта производимой их корпорациями сложной дорогой высокотехнологичной продукции, а следовательно – и возможности их собственного технологического прогресса.

На деле проблема глубже: рост эффективности информационных техно­логий привел к классическому “кризису перепроизводства” информационных (в широком смысле слова) услуг, то есть прежде всего к “перепроизводству ожиданий”. Их объем слишком велик даже для глобальных рынков. Именно это — наиболее глубокая причина структурного кризиса, охватившего экономики развитых стран и мировую экономику в целом.

Расширение же глобальных рынков сдерживается не только бедностью населения развивающихся стран, но и культурным барьером: технологии пропаганды и даже обработки информации, разработанные для одной цивили­зационной парадигмы, часто не воспринимаются в рамках другой или воспри­нимаются с принципиальными искажениями. Результат – ограничение рынков сбыта и, соответственно, сокращение притока ресурсов для дальнейшего прог­ресса информационных технологий Запада.

Естественно, развитые страны будут прилагать все усилия для смягчения этого кризиса, который не только лишает их перспектив безусловного мирового лидерства (из-за сокращения финансирования развития технологий), но и порождает внутренние проблемы, уже запустив процесс маргинализации части среднего класса – превращение “общества двух третей” в “общество поло­вины”.

Представляется крайне существенным, что системы социального обес­печения развитых стран, особенно США, ориентированы в конечном счете на фондовый рынок. Даже его стагнация подрывает всю систему социальной защиты Запада, ставя тем самым под вопрос главное завоевание западной цивилизации – “общество благоденствия”. Ситуация усугубляется тем, что современные технологии делают условием достижения социального успеха адекватное воспитание и творческие способности. Поэтому достижение жизненного успеха оказывается невозможным для значительной части граждан развитых обществ, в первую очередь из относительно слабо обеспеченных слоев.

В краткосрочном плане кризис “цифрового неравенства” будут пытаться изжить попытками стимулирования развития бедных стран в гуманитарно-ооновском стиле. Среднесрочные меры — попытки стимулирования “культур­ной экспансии” развитых стран для расширения информационных рынков за счет снятия “культурного барьера”. Поневоле посягая на цивилизационную идентичность осваиваемых обществ, они разрушают слабых и озлобляют сильных.

Поэтому они связаны с другим среднесрочным способом смягчения кризиса – нагнетанием в мире напряженности для стимулирования военных (в широком смысле слова, то есть обеспечивающих безопасность общества) технологических разработок, что, как ни печально, остается наиболее эффек­тивным методом государственного стимулирования технологий.

Представляется совершенно очевидным, что данные подходы не могут быть признаны достаточными. Безусловно, не следует принимать во внимание апокалипсические прогнозы сравнительно безболезненной эвтаназии незападных цивилизаций — в том числе и потому, что в их рамках ключевая проблема недостаточной для развития сложных и дорогих технологий емкости мировых рынков все равно не поддается решению.

Наиболее вероятный путь изживания кризиса “цифрового неравенства” — качественное удешевление и упрощение доминирующих технологий, а также переход к массовому применению качественно новых технологий, направ­ленных на изменение человека (так называемый high-hume – в противовес традиционному high-tech). Помимо технологий управления и обучения это биотехнологии (включая генную инженерию и применение стволовых клеток), а также социальные технологии в сочетании с информационными, вырас­тающие в своего рода “социальную инженерию”.

Вопрос об областях применения этих “закрывающих” технологий (они “закроют” не только отрасли, но и, соответственно, целые страны), темпах их распространения и конкретном влиянии на глобальную конкуренцию остается открытым. Наиболее вероятным представляется их скрытое, не афи­шируемое распространение в успешных развивающихся странах, проявляю­щееся внешне через резкий рост производительности труда. Первоначально их явное распространение будет блокироваться транснациональными корпо­рациями, но ухудшение конъюнктуры и обострение конкуренции может спрово­цировать какую-либо из этих корпораций на их масштабное применение, что станет началом глобального технологического переворота. Социальные последствия последнего, как обычно при таких переворотах, представляются ужасными.

Однако помимо “цифрового неравенства” значимым фактором кризиса “информационного перепроизводства” является также появление и превра­щение “культурного барьера” в значимый фактор международной конкуренции. Это признак того, что разделение человечества идет еще и по цивилиза­ционному признаку.

Социализм и капитализм конкурировали в рамках единой культурно-цивилизационной парадигмы. В частности, победу Западу принесло именно постепенное превращение революционно-мессианского сталинского общества во вполне буржуазное по своим ценностям и мотивациям брежневское. Экономический крах социализма и рыночные преобразования стали простым следствием этого превращения, неизбежным и в принципе автоматическим процессом приведения хозяйственного механизма в соответствие с характером общества.

Силовое поле, создаваемое противостоянием социализма и капитализма, удерживало в рамках единой культурно-цивилизационной парадигмы и преобразовывало в соответствии с ней весь мир. Исчезновение биполярной системы уничтожило это силовое поле, высвободив две новые, глобально значимые цивилизационные инициативы: исламскую, несущую мощный социальный заряд, и китайскую.

В результате международная конкуренция стремительно приобретает характер конкуренции между цивилизациями. Кошмарный смысл этого факта проще всего понять по аналогии с межнациональными конфликтами, разжи­гание которых является преступлением особой тяжести в силу их иррацио­нальности: их сложно погасить, так как стороны существуют в разных системах ценностей и потому не могут договориться.

Участники конкуренции между цивилизациями разделены еще глубже. Они не только преследуют разные цели, пользуясь разными методами, но и не могут понять ценности, цели и методы друг друга. Финансовая экспансия Запада, этническая – Китая и религиозная – ислама не просто развертываются в разных плоскостях; они не принимают друг друга, как глубоко чуждое явление, враждебное не в силу различного отношения к ключевому вопросу о власти, но в силу самого своего образа жизни. Компромисс возможен только в случае коренного изменения образа жизни, то есть уничтожения цивилизации как цивилизации.

Таким образом, сколь-нибудь широкомасштабный и длительный компро­мисс в данной сфере в принципе невозможен.

Конкуренция здесь бескомпромиссна и нарастает даже при видимом равенстве сил и отсутствии шансов на значимый успех. Она иррациональна – и потому опасна и разрушительна. Каждая из трех великих цивилизаций, проникая в другую, не обогащает, но разъедает и подрывает ее (классические примеры — этнический раскол США и имманентная шаткость прозападных режимов в исламских странах). Возможно, ислам станет “ледоколом” Китая по отношению к Западу примерно так же, как гитлеровская Германия и, в конечном итоге, сталинский Советский Союз стали “ледоколом” рузвельтовских США по отношению к старым колониальным империям Европы – Франции и, в первую очередь, Англии.

Вместе с тем рассмотрение традиционного “треугольника цивилиза­цион­ных сил” (Запад – исламский мир – Китай) становится все менее достаточным для понимания современной глобальной конкуренции. Похоже, мы присутст­вуем при драматическом акте начала разделения Запада — расхождении между Европой и США. Экономическая конкуренция играет здесь второстепенную роль: пагубная для европейской экономики агрессия против Югославии и события 11 сентября 2001 года, когда Евросоюз спасал американскую финан­совую систему, доказывают, что для европейцев прочность экономических связей с США доминирует над экономической же конкуренцией с ними.

Размежевание, более всего видимое в различном отношении к иракскому кризису (ставшему, без всякого сомнения, важнейшим катализатором этого процесса), свидетельствует не о политическом, но о более тонком и глубоком — мировоззренческом, ценностном расхождении двух обществ.

Американское общество ориентировано прежде всего на обеспечение конкурентоспособности. Правило, мешающее ему достигать этой цели, отбрасывается как анахронизм. США — боксер, который не пользуется на ринге ножом не потому, что это не принято, а потому, что за это засчитают поражение.

Европейское же общество стремится жить по установленному своду истори­чески сложившихся принципов (в целом разумных и гуманных), обеспечивающих ему комфорт. Это обрекает его на пассивность, догматич­ность, коллаборационизм – вчера перед лицом “советской угрозы”, сегодня перед лицом склонного к экспансии исламского мира – и, соответственно, на относительную слабость в мировой конкуренции. Однако торопиться списывать Европу со счетов, даже с учетом ее внутренней неэффективности и разнородности, — значит совершать безусловную ошибку. Коллабора­ционизм и склонность к компромиссам могут спасти ее от вовлечения в широко­масш­табные разрушительные конфликты.

При сопоставлении конкурентоспособности цивилизаций важно учитывать, что современные технологии парадоксальным образом придают новую жизнеспособность архаичным социальным организмам, которые:

— в силу архаичности или примитивности не воспринимают многие разру­шительные для современных социальных механизмов технологии (так, тради­ции – лучшее оружие против пропаганды) и защищены от ряда современных вызовов (например, пренебрежение правами человека позволяет запрети­тельно жестоко карать за наркоторговлю и оргпреступность);

— эффективно совершенствуют современные технологии (в частности, именно во время иранской революции впервые было применено многократное наложение магнитофонных записей религиозных призывов, качественно повышающее эффективность воздействия этих призывов на толпу);

— применяют современные технологии в отношении масс людей, еще не адаптировавшихся к ним, что кардинально повышает эффективность воздействия;

— получают расширяющуюся социальную базу из-за возникновения технологического разрыва между странами и внутри развитых обществ и увеличения в силу этого доли людей, не имеющих жизненных и социальных перспектив (так, ислам занимает нишу, освобожденную коммунизмом, принимая на себя его социально-психологическую функцию стремления к справедливости).

 

Конкуренция “на уничтожение”

 

Ухудшение конъюнктуры ужесточает конкуренцию: в эпоху процветания она ведется за лишний кусок, в эпоху кризисов – за выживание. 90-е годы прошлого века представляли собой эпоху бурного и самодовольного процве­тания развитых стран, победивших в “холодной войне”, за счет переваривания ресурсов побежденной социалистической системы.

Представляется принципиально важным отметить, что одним из ресурсов, наряду с капиталами, рабочей силой и технологиями, является и платеже­способный спрос. Дополнительным фактором процветания 90-х стало высво­бож­дение ресурсов развитых стран, отвлекавшихся на обеспечение безопас­ности (и порождавших относительно меньший по объему конечный спрос), и переброска их на потребление. Эта переориентация ресурсов явилась одной из важных причин замедления технологического прогресса в 90-е годы. Основ­ным направлением развития стала потребительская реализация техноло­гических принципов, созданных в годы “холодной войны”. Создание же новых технологических принципов, являющееся основой прогресса, как можно понять, практически прекратилось.

Вместе с тем 90-е годы ХХ века были и эпохой глобальной конкуренции.

Экономическая интеграция и снятие барьеров на рынках, дошедшие в эпоху глобализации до своего логического завершения, сделали глобальную конкуренцию всеобъемлющей и всепроникающей и превратили ее в ее собственную противоположность: из инструмента воспитания, развития и стимулирования неэффективных экономик она превратилась в орудие их массового уничтожения.

На глобальных рынках, лишенных внутренних барьеров, в силу естест­венного развития появились глобальные монополии, которые немедленно начали загнивать. Плоды этого загнивания первоначально (в ходе мирового финансового кризиса 1997—1999 годов) удалось отбросить в более слабые, развивающиеся страны, но уже с весны 2000 года неблагополучие охватило и развитые экономики.

Убедительное проявление загнивания глобального монополизма — прекра­щение автоматического ослабления проблем (бедности, неграмотности, болезней, дискриминации, загрязнения окружающей среды) по мере увели­чения богатств. 90-е годы прошлого века стали первым десятилетием новей­шей истории, когда экономические успехи человечества “в целом” сопровож­дались серьезным усугублением его конкретных проблем. Это — признак объективной необходимости смены парадигмы развития.

Принципиально важно, что описанные тревожные симптомы проявлялись, если можно так выразиться, “в тепличных условиях” — на подъеме мировой экономики. Ухудшение мировой конъюнктуры ведет к ужесточению глобальной конкуренции и приобретению ею более разрушительного (для ее слабых участников) характера. В свете этого прогнозы двукратного роста мирового потребления энергоресурсов к 2020 году — и, соответственно, угрозы возник­но­вения их дефицита — чреваты возникновением конфликта, в ходе которого экономики стран Юго-Восточной Азии (на их долю приходится основная часть прироста энергопотребления) будут разрушены их более развитыми конку­рентами. В случае успеха “стратегии сдерживания” Юго-Восточной Азии мировое потребление, например, нефти к 2010 году вырастет лишь на 17—20%, в то время как ее потребление в США – на треть.

Общим следствием ужесточения конкуренции является сужение возмож­ностей ее более слабых участников. Любое менее эффективное производство будет уничтожаться; соответственно в конкуренции смогут участвовать обладатели либо уникальных преимуществ, либо наивысшей эффективности. (Понятно, что здесь речь идет о коммерческой, рыночной эффективности, включающей эффективность технологий не только производства, но и управления, позиционирования на рынке и т. д. – вплоть до злоупотребления лоббированием, монополизмом и информационно-пропагандистскими технологиями, включая прямой обман.)

На глобальных рынках подобное ужесточение конкуренции означало бы физическое устранение большей половины человечества как занятого в производствах, заведомо неэффективных с точки зрения доминирующих критериев. Нереальность столь значимой катастрофы заставляет пред­поло­жить, что выход будет найден. Его наиболее вероятное и уже наме­тившееся направление — переход от глобализации к регионализации: раз­деление единого общемирового рынка на систему региональных рынков, в рамках которых относительно менее эффективные общества в силу снижения остроты конкуренции смогут не только существовать, но даже развиваться.

В начале ХХ века этот переход осуществлялся исключительно болезненным образом – посредством разрушительных мировых войн; есть основания полагать, что в настоящее время он будет существенно более мягким, а границы между региональными рынками – значительно менее жесткими.

Вместе с тем нельзя не отметить: чем слабее будут общества того или иного региона, тем более проницаемыми будут его экономические границы для глобальной конкуренции и, соответственно, тем менее эффективной будет регионализация.

Принципиально значимым направлением ужесточения глобальной конку­рен­ции является дополнение конкуренции на рынках сбыта более жесткой конкуренцией на рынках ресурсов. Россия столкнулась с ней, когда обна­ружила, что, например, способность производить лучшие в мире военные самолеты не значит почти ничего без способности обеспечить для их произ­водства необходимые людские, финансовые и материальные ресурсы, перетекающие в иные сферы производства. Оказалось, что без помощи государства нельзя произвести из отличного металла просто хорошую машину: этот способ использования металла относительно менее эффективен, чем используемый конкурирующими производствами, – и, значит, металл достанется им. То же самое происходит и с технологиями, рабочей силой, управленцами, интеллектом и финансами. Так, ужесточение глобальной конкуренции за финансовые ресурсы выливается для слабых стран в давление на них для либерализации валютного регулирования, облегчающей перелив капиталов в более привлекательные развитые страны.

Россия все еще располагает двумя уникальными преимуществами: прост­ранством, позволяющим обеспечить необходимую мировой торговле трансев­разийскую железнодорожную магистраль, и минеральными ресурсами, являющимися последней нетронутой природной кладовой мира. Однако общее ужесточение конкуренции за ресурсы развития означает, что нашему обществу уже в ближайшее время предстоит доказывать свою способность если не использовать эти ресурсы, то хотя бы владеть ими.

Так, наше право на уникальную возможность создания трансевразийской железнодорожной магистрали поставлено под сомнение укоренением влияния США в Средней Азии в результате целого ряда уступок нынешнего руководства России. В складывающихся условиях США и Китай имеют все необходимые предпосылки для того, чтобы уже в ближайшие годы договориться о маршруте железнодорожного транзита, огибающего Россию. Это лишит российское общество важнейшего интегрирующего фактора и превратит его из потен­циального моста между Европой и Юго-Восточной Азией в совокупность никому не нужных окраин значимых участников глобальной конкуренции – Европы, Китая, исламского мира.

Освоение природных ресурсов Сибири и Дальнего Востока под между­народным, а не российским контролем и вовсе является темой оживленных международных дискуссий, как минимум, с 1996 года. При этом обобщение картин идеального мироустройства, к которому стремятся ключевые участники глобальной конкуренции, дает примерно одинаковую схему. В соответствии с ней власть российского государства ограничена европейской частью России*, в которой сформировано вполне европейское по внешнему антуражу государство – своего рода гибрид излюбленных нынешним и прошлым поко­лениями российских либерал-реформаторов Португалии и Польши. Ресурсы же Сибири и Дальнего Востока находятся под внешним контролем и эксплуа­тируются авторами соответствующего подхода. Транснациональные корпо­рации даже готовы платить налоги через Москву – частью ради поддержания внешней цивилизованности в “Московии”, частью в силу заведомо более выгодных условий ведения бизнеса на ее территории. Ведь понятно, что выбить уступки из российских властей для транснациональных корпораций заведомо проще, чем из любого относительно демократического (то есть учитывающего мнение населения) государства.

Крупные российские корпорации, уже вынужденные позиционироваться в поле описанных интересов, как правило, ориентируются на интересы Запада. Предстоящее столкновение Запада (в котором США и Евросоюз, вполне вероятно, будут действовать порознь), Китая и исламской цивилизации на территории России должно, как минимум, регулироваться и балансиро­ваться российским государством — единственным из участников конкуренции способным осознавать специфику осваиваемой территории.

Изменение климата является важным и до сих пор недооцениваемым фактором глобальной конкуренции за ресурсы. Оно создаст угрозу уничтожения для многих благополучных обществ, обладающих значительными ресурсами и способными использовать их для изъятия “климатической ренты” у слабых обществ, которые изменение климата переместит в более благоприятные условия. К первым относятся, например, США и многие исламские государ­ства, ко вторым — Россия.

Существенно, что чем более отдаленной будет эта отчетливо осознаваемая угроза, тем больше времени будет у соответствующих обществ для реакции на нее и тем жестче и последовательней будет эта реакция, слабым провоз­вестником которой можно считать беспрецедентно жесткое давление Евро­союза на Россию по поводу ратификации Киотского протокола, осуществ­ляемое по целому ряду каналов. В силу бесспорности изменения климата указанная реакция, как представляется, успеет в полной мере проявиться в ближайшие 10—20 лет.

 

Многоуровневая конкуренция

 

Важный фактор глобальной конкуренции — расширение спектра ее субъектов, в том числе и за счет труднонаблюдаемых и даже вовсе не поддающихся наблюдению структур.

Весомой надгосударственной силой уже давно стали транснациональные корпорации. Как правило, в конечном счете они стремятся к реализации интересов “страны базирования”. Вместе с тем они занимают в мировой экономике “положение сильного”, соответствующее положению США среди других стран, а потому их интересы, идеология и стиль ведения конкуренции наиболее близки к американским. Важно и то, что США создали наиболее совершенный механизм симбиоза крупных корпораций с государством, в силу чего их политика и интересы если и не совпадают, то, во всяком случае, дополняют друг друга наиболее гармоничным образом.

Значительная часть транснациональных корпораций действует в рамках далеко не всегда формализованных и часто принципиально не поддающихся наблюдению групп и союзов. В сочетании со слабостью системы наблюдения за мировой экономикой и транснациональным бизнесом в целом это в большинстве случаев превращает ТНК в неуязвимых для национальных и международных бюрократий “невидимок”.

Субъектом мировой конкуренции становятся также отдельные регионы тех или иных стран, которые в силу обладания значимыми ресурсами оказываются более успешными, чем их страны в целом.

Значительную, хотя и скрытую роль в глобальной конкуренции играют разнообразные структуры, действующие внеэкономическими методами (многие из них стремятся не к прибыли, но к власти или влиянию в чистом виде). Это религиозные и преступные организации, а также самостоятельные негосударственные структуры, ориентированные на решение отдельных проблем (как, например, антиглобалистское и экологические движения).

В эту же группу организаций входят спецслужбы ряда стран (в том числе и развитых), обладающие значительной степенью самостоятельности*. Источником этой самостоятельности является распространенная, по всей вероятности более широко, чем это может быть признано, практика “само­финансирования спецопераций”**. Как представляется, эта практика во многом подпитывает мировую наркоторговлю, нелегальную торговлю оружием и технологиями.

Упрощение коммуникаций, позволившее создавать эффективные сетевые структуры, распределенные не только в географическом, но и в правовом отно­шении (что минимизирует и юридический риск), резко повысило влиятельность всех негосударственных участников мировой конкуренции.

Оно впервые позволило оказывать весьма значительное влияние на общество и отдельно взятому, не образующему никакой организации человеку, без них обреченному на полное бессилие.

Новая структура конкуренции практически не подвергается анализу; применение к ней стандартных подходов делает получаемые выводы неадек­ватными.

Современная глобальная конкуренция (частным, хотя и фундаментальным случаем которой является конкуренция между цивилизациями) ведется разнородными субъектами, преследующими несопоставимые цели и действующими разнообразными методами. В силу фундаментальных различий в системе ценностей и образе действия они не способны понять друг друга, а значит – прийти к долгосрочному (не тактическому, заключае­мому ради достижения локальной цели) соглашению.

Их общая цель — влияние на развитие человечества. В бизнесе эту роль выполняет прибыль, но глобальная конкуренция носит надэкономический характер и ведется за навязывание миру своей модели развития. Материальные блага оказываются не более чем побочным, хотя, безусловно, полезным следствием успеха. В этом современная глобальная конкуренция напоминает биологическую: ее смыслом является экспансия в чистом виде***.

При сопоставлении сил участников глобальной конкуренции следует ориентироваться не столько на масштаб их деятельности (хотя он сам по себе служит важным ресурсом – залогом устойчивости), сколько на масштаб “ликвидных” — относительно быстро высвобождаемых ими для достижения той или иной цели — ресурсов. Учитывать надо все ресурсы, в том числе организационные, интеллектуальные и коммуникативные. Совершенно неза­менимыми представляются такие ресурсы, как технологии управления обществом и склонность к агрессии (ибо стратегическая оборона и в условиях глобализации остается единственным гарантированным путем к поражению).

 

Сохранение идентичности –
условие выживания

 

В ближайшее десятилетие первичным условием конкурентоспособности общества станет уже не эффективность госуправления, как сейчас, но сохранение общественной идентичности. Особую роль будет играть совер­шенствование и поддержание устойчивой системы общественных ценностей, действенно мотивирующих общество к достижению успеха в глобальной конкуренции.

Общество, не сознающее себя как обособленная целостность, участвую­щая в жестокой конкуренции, равно как и общество, система мотивации которого не ориентирована на коллективный успех, обречены на поражение и разрушение. Пример дает не только СССР, но и ряд “конченых стран”, еще четверть века назад представлявших собой хотя и не самые развитые, но все же стабильные, единые и обладающие определенными позитивными пер­спективами территории.

Самоидентификация советского народа, базировавшаяся на жертвах гражданской и Великой Отечественной войн, а также на коллективном успехе в период “оттепели” (социальный, технологический и идеологический прорыв, символом которого стал полет Ю. Гагарина), разрушилась в период горба­чевской “катастройки”. Сегодня Россия стоит перед необходимостью обре­тения новой самоидентификации, что, как показывает история, не представляет собой принципиально неразрешимой задачи.

Восстановление самоидентификации российского общества, “обретение субъектности”, нужда в которой остра уже сейчас, может идти только на базе идеи “конструктивного реванша” в глобальной конкуренции и путем глубокой реидеологизации общества. Идеология одна способна соединить социальные и национальные группы в единый коллектив, сплоченно участвующий в мировой битве за рынки и ресурсы, а в конечном счете – за перспективу. Она же – единственный генератор энтузиазма, удесятеряющего как физические и административные, так и интеллектуальные силы общества.

Идеология принципиально отличается от религии и национализма откры­тостью, готовностью привлекать всех потенциальных союзников. Возникнув первоначально в социальном качестве, как орудие классовой борьбы, идеология по мере развития общественных отношений расширилась до понятия “образа жизни”, блестяще реализованного в США и не до конца — в советском обществе. Обеспечивая наибольшую целостность, идеология обеспечивает и наиболее полное использование человеческих ресурсов данного общества.

Исключительная идеологизированность общества — одна из фунда­ментальных причин успешности США. Еще в 1837 году начинающий политик А. Линкольн впервые выдвинул тезис о необходимости “политической религии”, почитающей Конституцию и законы США как религиозную догму. Впоследствии, после жестокой и разрушительной гражданской войны, в ходе которой на своей территории широко применялась тактика “выжженной земли”, американское общество сумело выработать такую “гражданскую религию”, вводящую религиозную жесткость и нормативность в сферу важных для выживания общества вопросов его внутренней жизни. Объединяя людей разных вероисповеданий на основе их верности интересам общества, она стала прототипом современных общественных идеологий.

Предпринимаемая в России попытка восстановления целостности общества пока, насколько можно судить, остается в целом контрпродуктивной. После краха идеологии, ориентированной на формирование “новой истори­ческой общности людей – советского народа”, и попыток заменить ее заведомо непригодной для всего общества идеологией торжествующих спекулянтов общественное самосознание упало на первичный, национальный уровень. Так как для многонациональной страны это смертельно опасно, государство (если не считать анекдотических попыток ельцинского периода*) инстинктивно попыталось обеспечить общественное единство на более высоком, чем национальный, уровне – на уровне религии.

Действительно, исторически Россия не только сохранилась в период феодальной раздробленности и татаро-монгольского ига, но и развивалась до создания Петром Первым национальной бюрократии именно на религиозной основе. Но путь, который был передовым еще каких-то пять веков назад, сегодня ведет в никуда: Россия соединяет представителей всех великих религий мира и атеистов. Деление на более чем сотню национальностей менее разрушительно, чем на несколько конфессий, из-за:

— размытости национального чувства (особенно у преобладающей нации – русских), сглаженного далеко зашедшим формированием наднациональной общности – советского народа;

— количественного и особенно культурного доминирования русских, хотя и подрываемого массовым вторжением более активных и сплоченных беженцев с постсоветского пространства;

— того, что разделение на множество относительно небольших групп, сдерживающих и уравновешивающих друг друга, меньше угрожает целост­ности, чем разделение на несколько крупных групп, неизбежно жестко отделяющихся друг от друга.

Идеологии, способной объединить и укрепить российское общество, в явном виде пока не существует. Между тем многие косвенные признаки – и, в частности, недооцениваемый наблюдателями оглушительный успех проекта “Владимир Путин” образца конца 1999 – начала 2000 года — позволяют предположить, что основы этой объединяющей и мотивирующей идеологии уже стихийно выработаны обществом.

Ее суть, как представляется, заключается в гармоничном соединении неотъемлемых насущных прав личности и патриотизма как единственного инструмента обеспечения этих прав в глобальной конкуренции. Пони­мание необходимости этих компонент достаточно четко, так как унаследовано от советского общества, которое последовательно и в целом успешно реализовывало их. Сегодня эта идеология выработана на уровне ощущений и нуждается лишь в артикуляции, которая является неотъемлемой функцией общественной элиты.

Подобно тому, как государство является мозгом и руками общества, элита (совокупность людей, участвующих в принятии значимых решений либо являющихся примерами для подражания) служит его центральной нервной системой, отбирающей побудительные импульсы и передающей их соответст­вующим группам социальных мышц.

Сегодняшняя российская элита не справляется со своими обязанностями даже не столько из-за развращенности длительным грабежом и разрушением собственной страны, сколько из-за вызванного этой развращенностью обессиливающего цинизма. Отсутствие идеалов и энтузиазма, неспособность воодушевлять общество на решение ключевых задач делает российскую элиту совокупностью ничего не желающих (кроме личного благосостояния) и ничего не могущих “пикейных жилетов”.

Поэтому категорическое требование выживания России в глобальной конкуренции — обновление элиты в процессе артикуляции ею уже нащупанной обществом созидательной идеологии. Представляется принципиально важ­ным, что общественное требование “смены элиты” было одним из ключевых мотивов путинского проекта. Однако оно не было реализовано в силу того, что на фоне элиты, которую смогло создать новое руководство страны, старая, ельцинская, выглядела едва ли не как образец эффективности и ответст­венности. В результате реальной смены не произошло: ельцинская элита осталась у власти как единственно возможный в сложившейся ситуации гарант относительной общественной стабильности.

В процессе обновления общественная элита, помимо воодушевления, должна обрести адекватность. Значение столь банального требования обычно недооценивается, хотя для современной российской элиты, привыкшей к немыслимому еще 10 лет назад уровню комфорта, оно означает, среди прочего, и значительные материальные жертвы.

В частности, критерием патриотичности национальной элиты является форма ее сбережений. Если активы контролируются стратегическими конку­рентами данного общества, элита начинает реализовывать их интересы, окон­чательно превращаясь в условиях глобальной конкуренции в коллективного предателя общественных или классовых интересов*.

Как минимум, это означает, что адекватная элита должна хранить личные средства в национальной валюте, а не в валюте своих стратегических конку­рентов**, и стремиться к признанию своим народом, а не иностранными элитами.

Кроме того, она должна сознавать с беспощадной ясностью и полнотой, что в современных условиях глобальной конкуренции дружба возможна между народами, а между странами и обществами бывает только конкуренция.

*   *   *

Не вызывает никаких сомнений, что сегодняшняя Россия не соответствует требованиям глобальной конкуренции и потому обречена на поражение. Чтобы изменить свое будущее, надо изменить саму Россию.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •