НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

МИХАИЛ НАЗАРОВ

Россия

накануне революции

и Февраль 1917 года

 

Свержение российской монархии в феврале 1917 года и в западной, и в советской историографии принято оправдывать “вековой отсталостью” России и “тяжким гнетом царизма”, который довел “бесправный и голодный” народ до свержения “ненавистного режима”. Факты, однако, свидетельствуют и об ином облике России накануне революции, и об иных революционных силах — совсем не народных.

В частности, партия большевиков в антимонархической Февральской революции участия не приняла и даже не ожидала ее. Известно публичное заявление Ленина в январе 1917 года в Швейцарии, что он не рассчитывает дожить до грядущей революции, но что ее увидит молодежь*... Состоявшуюся вскоре революцию Ленин, знавший слабость подпольных революционных сил в столице, верно расценил как результат “заговора англо-французских импе­риалистов” (в “Письме издалека” от 8.3.1917). И другой коммунистический вождь, Г. Зиновьев, писал в 1923 году, что большевистская партия “не сыграла решающей роли в Февральскую революцию, да и не могла сыграть, потому что рабочий класс был тогда настроен оборончески”**. По признанию того же Зиновьева на XI съезде РКП(б), численность партии к моменту Февральской революции составляла лишь около 5000 человек***, к тому же ее вожди находились в эмиграции.

Однако, прежде чем рассмотреть движущие силы Февраля, сначала покажем царскую Россию, “которую мы потеряли”, в тех же материальных социально-экономических категориях, в которых ее критикуют противники.

 

 

Социально-экономическое

развитие России накануне революции

 

Нередко для доказательства культурной, правовой и экономической “отсталости” дореволюционной России приводят примеры из середины, а то и начала XIX века. Действительно, в те времена было много неприглядного. Однако к началу XX века и тем более к 1913 году (последний год перед войной) в России произошли огромные изменения в сторону всесторонне развитого правового государства*.

Прежде всего отметим, что благодаря реформам Александра II и политике Александра III с 1890-х годов начался небывалый подъем российской экономики. Этому способствовали также введенные в 1891 году протек­ционистские таможенные тарифы, защищавшие отечественного произво­дителя. Вместо притока импортных товаров это дало приток иностранных капиталов для организации производства на месте; к 1914 году они составили 1,8 млрд рублей. Даже “Большая советская энциклопедия” признала: “В России иностранный капитал функционировал принципиально иначе, чем в странах колониального и полуколониального типа. Основанные с участием иностранных капиталовладельцев крупные промышленные предприятия являлись неразрывной частью российской экономики, а не противостояли ей”**.

В 1897 году была введена устойчивая золотая валюта, покупная способ­ность которой не поколебалась в дальнейшем даже в годы войны (один рубль все время равнялся 2,16 немецкой марки и 0,51 доллара США). До начала Мировой войны в обычном обороте имели хождение золотые и серебряные рубли, а более удобные бумажные деньги без ограничений разменивались на золото. В 1913 году золотой запас России более чем на 100% покрывал бумажные деньги (тогда как у главных военных противников, Германии и Австро-Венгрии, золотое покрытие составляло лишь около 50%). Важную роль дирижера для хозяйства страны играли кредиты Государственного банка, финансировавшего ключевые отрасли, важные для общего экономического роста, и кредиты также государственных — Крестьянского (с 1882 г.) и Дворянского (с 1885 г.) — банков.

Среднегодовые темпы роста российской экономики на протяжении целой четверти века превосходили  развитие всех других развитых стран, составив 8% в 1889—1899 гг. и 6,25% в 1900—1913 гг. (снижение темпа объясняется войной с Японией и попыткой “первой революции”). Причем успешно развивались не только производство металлов, нефти, леса и прочего сырья, но и самые передовые отрасли: химия, электротехника, машиностроение (например, с 1909-го по 1913 год производство двигателей внутреннего сгора-ния выросло на 283,5%), авиастроение (достаточно назвать самые мощные в мире самолеты “Витязь” и “Илья Муромец”, созданные в 1913—1914 годы конструктором И. И. Сикорским).

Резкое сокращение импорта в годы Первой мировой войны (были перерезаны главные пути ввоза через Черное и Балтийское моря) еще больше побуждало русских промышленников развивать отечественное машино-строение. Несмотря на войну, российская экономика продолжала расти: по сравнению с 1913 годом она составила в 1914 году 101,2%, в 1915 — 113,7%, в 1916 — 121,5%.

С 1880-го по 1917 год было построено 58 251 км железных дорог, ежегодный прирост составил 1 575 км. Количество перевозимых грузов ежегодно увеличивалось на 7%. Пароходный торговый флот за десять довоенных лет увеличился на 32,1%, его грузоподъемность на 41%. (Для сравнения: за такое же время при советской власти, с окончания гражданской войны до 1956 года, железных дорог было построено 36 250 км с ежегодным приростом в 955 км. Вообще из-за страшной разрухи в годы гражданской войны СССР достиг дореволюционного уровня экономики лишь к 1930-м годам.)

Сельское хозяйство накануне революции также показало заметный прирост: только за 1908—1912 годы (благодаря столыпинской реформе) в сравнении с предыдущим пятилетием производство пшеницы выросло на 37,5%, ячменя — на 62,2%, овса — на 20,9%, кукурузы — на 44,8%. Россия стала главным мировым экспортером зерновых: в годы хорошего урожая (например, в 1909—1910 годы) их вывоз составлял 40% мирового экспорта, в годы плохого урожая (1908 и 1912 годы) уменьшался до 11,5%; в 1913 году — 30% (8,1 млн тонн).

С 1900 по 1913 годы экспорт русских товаров возрос в 2 раза (хотя преобладала продукция сельского хозяйства), все эти годы значительно превышая ввоз. В 1913 году было вывезено товаров на сумму в 1,52 млрд рублей при ввозе на 1,37 млрд рублей (в предыдущие годы разница была еще больше). Вследствие положительного торгового баланса происходило постоянное увеличение золотого запаса страны (он составил 1,7 млрд рублей накануне Мировой войны — третий в мире).

Рост денежных вкладов в сберкассы и банки увеличился с 2,24 млрд рублей в 1900 году до 5,27 млрд в 1914 году — что свидетельствует об улучшении материального положения населения (заработная плата за это время возросла в 2—3 раза) и о лучших возможностях инвестиций из внутренних, а не иностранных средств. По данным английского историка Н. Стоуна, доля иностранных капиталовложений в России сократилась с 50% в 1904 году до 12,5% накануне Мировой войны*, потому что росло конкуренто­способное отечественное производство (хотя и финансисты, близкие к мировой закулисе, возможно, знали о предстоящей войне и ее главной цели, заблаговременно выведя свои капиталы).

Правда, общая (внешняя и внутренняя) государственная задолженность России выросла с 6,63 млрд рублей в 1902 году до 9,04 млрд в 1909 году — из-за дорогостоящей войны с Японией и долгосрочных кредитов на постройку железных дорог. Но в дальнейшем, до начала Мировой войны, она неуклонно уменьшалась и в количественном, и особенно в процентном отношении к объему государственного бюджета, ибо гораздо быстрее увеличивались доходы государства. В 1913 году государственный долг составлял 8,85 млрд рублей при расходах бюджета в 3,4 млрд (у Франции, например, государст­венный долг тогда составлял 12,2 млрд при гораздо меньшем бюджете в 2 млрд; у Германии долг был сравним с российским: 9,5 млрд рублей при бюджете в 4,5 млрд).

На обслуживание внешнего долга России в 1913 году уходило лишь 5,4% бюджетных расходов, на обслуживание внутреннего долга — 7,1%. Тогда как на производительные инвестиции в государственный сектор направлялось 32,7% бюджета (плюс 2,9% в частный сектор), на оборону 28,5%, на административный и полицейский аппарат 8,7%, на просвещение 4,3%. Доходы бюджета возросли с 1,7 млрд рублей в начале 1900-х годов до 3,4 млрд в 1913 году, причем госбюджет был бездефицитным.

Правда, даже в 1913 году основной отраслью российской экономики было сельское хозяйство (оно давало 55,7% дохода). По объему промышленного производства Россия занимала только пятое место в мире (США — 35,8%, Германия — 15,7%, Великобритания — 14%, Франция — 6,4%, Россия — 5,3%). Однако Россия постоянно увеличивала эту долю благодаря опережающим темпам развития, а по концентрации производства (доле крупных современ­ных предприятий) вышла даже на первое место в мире**.

При этом Россия являла собой редкий в то время образец многоукладной экономики, когда частный сектор сочетался с кооперативным (к началу 1914 года было 30 тысяч кооперативов с числом членов свыше 10 млн человек) и с мощным государственным сектором хозяйства, который задавал тон (ему принадлежали две трети железных дорог, рудники, паровозостроение, военные заводы). Это значит, что национальный продукт в меньшей степени, чем на Западе, присваивался верхушечным частным капиталом, а служил всему государству и обществу. До 60% госбюджета составляли доходы государственного сектора экономики, затем — таможенные пошлиы и т. п.; прямые налоги (с земли, недвижимости и капиталов) составляли только 8%; прогрессивно-подоходный налог, в отличие от западных стран, отсутствовал.

Часто в доказательство “низкого уровня жизни” дореволюционной России сравнивают с Западом только социально-экономические показатели офи­циальной статистики “на душу населения” (зарплату, потребление и т. п.). Но ведь уровень жизни зависел и от плохо учитываемого статистикой нату­рального хозяйства, очень распространенного в России, и от неучитываемой крестьянской торговли на базарах и ярмарках — то есть в действительности потребление было гораздо выше*. С другой стороны, в России уровень жизни определялся не только материальными критериями, но и русской нестя­жательной культурой труда, довольствующейся необходимым для жизни достатком (тогда как на Западе важнее максимальная денежная прибыль), и тем, как народ распоряжается своим материальным достатком (русский центр всегда оказывал помощь окраинным народам, тогда как западные империи лишь извлекали прибыль из своих колоний). Разные народы могут считать для себя первоочередными разные потребности (биржу или церковь). Но можно ли, например, насельников монастыря считать отсталыми потому, что у них “нулевое душевое потребление” мяса?

Согласно рассматриваемой статистике, средние доходы населения в западных странах были в два-три раза выше, чем в России, но и средние цены на продовольствие, основные необходимые товары, квартиры — в два раза выше. Приведем сравнительную таблицу** нескольких специально рассчитанных показателей уровня жизни квалифицированного рабочего (исходя из средних зарплат и цен) в трех разных государствах, из которой можно видеть, что кое в чем дореволюционная Россия почти не уступала даже современным странам:

 

                   Товар                   Стоимость товара в минутах труда

 

                                            Россия        СССР                ФРГ

 

                                             1913           1976                 1976

Хлеб пшеничный 1 кг            18 мин          20 мин             15 мин

Мясо (говядина) 1 кг             61 мин        144 мин           105 мин

Молоко 1л                           11 мин          21 мин               8 мин

Масло 1 кг                          153 мин        260 мин             63 мин

Сахар 1 кг                            46 мин          65 мин             10 мин

Яйца 1 шт.                           2,3 мин         9,7 мин            1,7 мин

Обувь мужская 1 пара     1000 мин 2164 мин 569 мин

 

 

Разумеется, эта таблица учитывает доходы только промышленных рабочих на основании их зарплаты в 1913 году: в среднем около 2 рублей за 9-часовой рабочий день в европейской части России. У сельскохозяйственных рабочих официальные заработки были на 30—50% ниже, однако у них были и нату­ральные доходы, включая питание. Доходы самих крестьян трудно учиты­ваемы, особенно в натуральном хозяйстве, однако в денежном пересчете они, судя по всему, должны были превышать зарплату наемных сельско­хо­зяйст­венных рабочих.

Уровень жизни включает в себя и отдых: число нерабочих (воскресных и праздничных) дней в России было почти в два раза больше, чем в западных странах, и социальное страхование рабочих, которое в России было введено к 1912 году (раньше Запада), и другие законы по охране труда, о которых тогдашний президент США У. Х. Тафт публично заявил: “Ваш Импе­ратор создал такое совершенное рабочее законодательство, каким ни одно демократическое государство похвастаться не может”.

Вообще, что касается “душевых показателей”, то огромная территория многонациональной Российской империи (из 165 млн подданных русские составляли только 67%, православные 69%) с очень различным экономическим и культурным уровнем населения, разными обычаями и потребностями, разными природными условиями и действительно отсталыми окраинными народностями — давала худшие, чем в густо заселенной и более однородной Западной Европе, средние данные на душу населения по многим показателям развитости. Как, например: уровень грамотности, транспортная сеть и качест­во дорог, распространение телефонов, потребление электроэнергии и т. п. В сельском хозяйстве урожайность ухудшал и более суровый климат России. А как, например, в торговле с Германией сравнивать цифры экспорта и импор­та ржи в 1912 году без учета того, что немецкое правительство косвенно субсидировало свой экспорт?

Не может быть и общего стандарта относительно “непомерных душевых расходов” на оборону: у одних стран в этом меньше необходимости, у других больше, — но оборона необходима как одна из важнейших потребностей государства. Разумеется, Российская империя с ее общей длиной сухопутных и морских границ в 65 тысяч верст требовала гораздо больших расходов на оборону (в 1913 году — 28,5% бюджета), что совсем не означало, что она исповедует “милитаризм”. Например, война на Дальнем Востоке России обходилась гораздо дороже, чем близлежащей Японии, которая начала эту войну, получив безразмерный кредит от главы американского финансового мира Я. Шиффа (страстного ненавистника России).

Поэтому лучше сравнивать не средние показатели на душу населения (каковыми демократы по сей день доказывают отсталость российской монархии в сравнении с западными странами), а мощь и потенциал Российской империи как государства.

В области народного просвещения и образования также происходили быстрые улучшения. В начале XX века грамотными были лишь 25% населения — но это опять-таки в среднем по империи; в крупных городах европейской России число грамотных достигало 50%; а среди молодежи еще больше; причем тогда грамотность для женщин считалась необязательной — и это ухудшало средние цифры; мужское же население имело гораздо более высокий процент. В 1908 году было введено всеобщее бесплатное начальное обучение и ежегодно открывалось 10 000 начальных школ (уже в 1911 году их насчиты­валось более 100 000, из них 38 000 церковно-приходских), в результате чего к 1922 году неграмотность молодых поколений должна была исчезнуть. (В 1920 году, по советским данным, 86% молодежи от 12 до 16 лет умели читать и писать, и научились они этому до революции, а не в годы гражданской войны.) Гимназии имелись во всех уездных городах, чем не могли похвастаться многие европейские страны. В отношении же среднего и высшего образования женщин (тогда оно еще не считалось само собой разумеющимся) Россия шла впереди Западной Европы: в 1914 году имелись 965 женских гимназий и Высшие женские курсы (факти­чески университеты) во всех крупных городах.

Накануне войны в России было более ста вузов со 150 000 студентов (во Франции тогда же — около 40 000 студентов). Многие вузы в России создава­лись соответствующими министерствами или ведомствами (военным, промыш­­ленно-торговым, духовным и т. п.). Обучение было недорогим: например, на престижных юридических факультетах в России оно стоило в 20 раз меньше, чем в США или Англии, а неимущие студенты освобождались от платы и получали стипендии.

О качестве же российского научно-технического образования свидетельст-вуют успехи науки. Достаточно назвать такие всемирно известные имена, как Менделеев, Павлов, Сеченов, Мечников, Тимирязев, Пирогов, изобретатель радио Попов... Впоследствии попавшие в эмиграцию русские ученые и инженеры высоко ценились во всех странах и отличились там множеством достижений мирового значения, например, в области телевидения (Зворыкин), вертолетостроения (Сикорский), химии (Ипатьев), социологии (П. Сорокин). Даже “Большая Советская энциклопедия” признала: “Для дальнейшего развития науки в стране огромное значение имело то, что за последнее десятилетие перед Великой Октябрьской социалистической революцией уровень науки был очень высок”*.

Причем все эти успехи России следует оценивать с учетом беспримерного роста населения: от 139 миллионов человек в 1902 году до 175 миллионов в 1913 году (среднегодовой прирост в 3,3 млн человек). Наиболее многодетными были русские крестьянские семьи. Такой рост населения создавал некоторые проблемы с малоземельем и безработицей, однако при огромных российских просторах их можно было разрешить (что и начал активно делать Столыпин). Тогда Россия занимала третье место в мире по численности населения после Китая (365 млн) и Индии (316 млн), находясь, однако, на гораздо более высоком уровне социально-экономического и культурного развития.

Известный французский экономист Эдмон Тэри прогнозировал: “…насе­ление России к 1948 году будет (около 344 млн человек) выше, чем общее население пяти других больших европейских стран”; “Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1910 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении”**.

В чем Россия уже доминировала — это в области культуры. Одним из “чудес света” назвал французский поэт Поль Валери русскую культуру конца XIX — начала XX века. Даже если подобные оценки были чисто светскими (еще большим чудом была культура Православия как таковая), нужно признать, что светская русская культура именно потому привлекала внимание, что она во многом питалась православной традицией, внося ее чистую струю в мутные потоки современности. Даже если западный мир не сознавал этого, именно отблесками православной традиции обращали на себя его внимание классики русской прозы (Достоевский, Толстой, Чехов, Бунин) и поэзии (Блок и символисты); во всем мире славилась русская музыка (Чайковский, Мусоргский, Римский-Корсаков, Рахманинов, Гречанинов, Стравинский) и связанные с нею сценические искусства (Шаляпин, Собинов, Павлова, Кшесинская, труппа Дягилева); русские художники (Нестеров, Васнецов, Кустодиев). Жанр русского “толстого журнала” был уникальным в Европе и по объему, и по разнообразию тематики (всего в 1914 году выходило 916 газет и 1351 журнал на 35 языках народов империи)...

Всего этого не могли отрицать противники дореволюционной России, но они пытались противопоставлять эти достижения “реакционному” государст-венному строю, как будто не при нем произошел этот расцвет культуры... Мог ли все это создать режим, который западные историки часто именуют “полицейско-бюрократическим”?

Американский советолог Р. Пайпс написал об этом целую книгу, выводя особенности последующей репрессивной системы большевиков из царской России и бездоказательно утверждая, что именно в начале XX века царское правительство даже “провело ряд пробных мероприятий, шагнувших за пределы полицейского режима и вступивших в еще более зловещее царство тоталитаризма”. При этом в одном месте автор утверждает, что уже “в начале 1880-х годов в царской России наличествовали все элементы полицейского государства”, а в другом месте признает, что с 1867 по 1894 годы, в основном “во времена консервативного царствования Александра III, к распространению было запрещено всего-навсего 158 книг... Из 93 565 260 экземпляров книг и периодических изданий, посланных в Россию из-за границы в одно из десятилетий конца XIX века, было задержано всего 9 386... Цензура в Российской империи была скорее досадной помехой, чем барьером на пути свободного движения идей”***. В 1872 году царская цензура даже разрешает издать перевод “Капитала” К. Маркса.

Признаем: бюрократия нередко становилась тормозом для улучшений. Но в какой другой стране бюрократия лишена своих типичных недостатков, описанных еще Гоголем? (Заметим, однако, что разоблачительная пьеса Гоголя “Ревизор” была впервые поставлена в правление “реакционного” царя Николая I и заслужила его одобрение, тогда как в Германии она была запрещена до 1918 года.) При огромных размерах и многонациональном составе России централизованная бюрократическая система была необходима и неизбежна.

Тем не менее даже Пайпс признает, что число российских чиновников в “бюрократическом” XIX веке было “пропорционально раза в три-четыре меньше, чем в странах Западной Европы”*. Менделеев, пораженный посеще­нием Лондона, приводит данные на 1906 год: полицейских в Лондоне на душу населения в 10 раз больше, чем в Петербурге; тогда же во Франции на государственном бюджете было 500 000 чиновников (не считая “выборных”), тогда как в гораздо большей России — только 340 000 (с “выборными”)**. Накануне Первой мировой войны в России было в  семь раз меньше поли­цейских на душу населения, чем в Англии, в пять раз меньше, чем во Франции. Впрочем, и преступность в России была значи­тельно меньшей, чем в Западной Европе (по данным “Британской энцикло­педии” за 1911 год)*** :

 

 Число осужденных в 1905—1906 годы

 

Страна                              Всего                          На 100 000 населения

     

Россия                                114265                                       77

США                                   125181                                     132

Великобритания                  183683                         429

Германия (1904)                 516976                                     853

 

Эта статистика в основном отражает преступность накануне указанных дат. В последующие годы число осужденных в России увеличилось вследствие революционных волнений, но для мирного времени приведенная картина показательна.

В ходе реформ часть казенной бюрократии постепенно заменялась земским самоуправлением, которое было воссоздано в 1864 году и особенно развилось в эпоху П. А. Столыпина. В компетенцию земств входили вопросы благоустройства, транспорта и строительства дорог, попечения о развитии местной промышленности, здравоохранения, социального обеспечения, народного просвещения, благотворительности, ветеринарной и противо­пожарной служб, мелиорации и прочие местные дела. Руководство осуществ­лялось выборными всесословными мини-парламентами — губернскими и уездными земскими собраниями, избиравшими свои исполнительные ор­ганы — земские управы. Все земские работы самофинансировались путем обло­жения налогами богатых владельцев (в 1913 году было собрано 375 млн руб­лей); крестьяне всем пользовались бесплатно. (Ничего подобного, например в демократической Франции, тогда не было.)

Активность земств дала поразительные результаты в области строи-тельства и организации начальных школ, ремесленных училищ, гимназий, курсов сельских знаний, библиотек, больниц. Именно земства уже до рево­люции “создали в царской России такую грандиозную систему социальной медицины, подобной которой не существует нигде”, — писал в эмиграции в 1926 году бывший революционер, затем “консервативный либерал” П. Б. Струве. Это подтверждал швейцарец Ф. Эрисман: “Медицинская организация, созданная российским земством, была наибольшим достижением нашей эпохи в области социальной медицины, так как осуществляла бесплатную меди­цинскую помощь, открытую каждому, и имела еще и глубокое воспитательное значение”****.

Кроме земского самоуправления в России существовало церковное самоуправление, самоуправление  крестьянских общин, а также других сословий: дворянства, купечества, мещан; традиционное казачье само-управление; самоуправление университетов и адвокатуры; эффективно действовали самоуправляющиеся кооперативы и артели во всех отраслях хозяйства, культурные и научные общества.

В ходе преобразований повышалась и общая правовая культура общества. Судебная реформа 1864 года сделала суд гласным и равным для всех сословий, с состязательной защитой и возможностью обжалования, с несменяемостью и независимостью судей. В особо важных случаях привлекались присяжные заседатели как общественная совесть (впрочем, эта форма суда не всегда была удачна, ибо истина не определяется голосованием. Так, нельзя одобрить оправдание присяжными террористки В. Засулич, стрелявшей в петербург­ского генерал-губернатора Трепова в 1878 году...).

В целом можно сказать, что благородные традиции русского суда были основаны на традиционном христианском разделении между грехом и грешником (бороться против первого, жалеть второго), что вызывало восхи­щение у многих иностранцев. Так, английский профессор Смайльс, проведший в России пять лет специально для изучения новой русской юриспруденции, писал: “Во всем мире и во все времена не было такого гуманного, культурного и беспристрастного суда, как русский. Суд присяжных с его традиционными правами подсудимого, с его неслыханной, кристальной человечностью существует только в России”*.

Экономическое, социальное и культурное развитие в России начала XX века подтверждали многие западные ученые. Так, и проф. Эдинбургского университета Чарльз Саролеа писал в своей работе “Правда о царизме”: “Одним из наиболее частых выпадов против Русской Монархии было утверждение, что она реакционна и обскурантна, что она враг просвещения и прогресса. На самом деле она была, по всей вероятности, самым прогрес­сивным правительством в Европе... Легко опровергнуть мнение, что русский народ отвергал царизм и что революция застала Россию в состоянии упадка, развала и истощения... Посетив Россию в 1909 году, я ожидал найти повсюду следы страданий после Японской войны и смуты 1905 года. Вместо этого я заметил чудесное восстановление, гигантскую земельную реформу... скачками растущую промышленность, приток капиталов в страну и т. д. ... Почему же произошла катастрофа?.. Почему Русская Монархия пала почти без борьбы?.. Она пала не потому, что отжила свой век. Она пала по чисто случайным причинам...”**.

Заключая этот обзор социально-экономического развития России, можно сказать, что в начале XX века у нее были шансы стать для всего мира воочию вселенским Третьим Римом в его современном варианте, сочетающем экономическое развитие, социальную справедливость и истинную веру. Многие современники-очевидцы также недоумевали, почему сокрушилась мощная Россия, и приводили доводы: если бы Царем была проведена такая-то реформа, если бы были арестованы такие-то революционеры и масоны-заговорщики, если бы в Петрограде нашелся один верный полк, если бы такой-то белый генерал пошел не налево, а направо... Если бы, наконец, западные демократии “вовремя рассмотрели суть большевизма”... Насколько же случайны были эти причины? Для удобства анализа разделим их на внутренние и внешние.

 

Внутренние причины революции

 

“Крестьянский вопрос”. В числе внутренних причин многие историки выделяют запоздалость его решения — поскольку именно крестьяне состав­ляли основной состав населения и российской армии. Вопрос серьезнейший, поэтому стоит напомнить его историю.

Сколько на Западе публикуется обличений по поводу крепостного права, просуществовавшего в России примерно два с половиной столетия до 1861 года! При этом часто ссылаются на русскую художественную литературу (хотя она всегда предпочитала максималистские нравственные требования к власти и даже с преувеличениями, но не приукрашивание). Однако надо учесть, что закрепощение русских крестьян произошло в самом конце XVI века в виде их прикрепления к земле (в 1597 году отменили их право менять работодателя), и это воспринималось тогда как часть необходимого для всех православного послушания: Россия, обороняясь от множества врагов, выходила к своим жизненно важным геополитическим рубежам, и тогда жертвенно служить государству были обязаны все, каждый на своем месте — и крестьяне, и дворяне (они за военную службу получали поместья без права передачи их по наследству), и сам Царь.

Более всего ужесточению нашего крепостного права позже поспособство­вали “великие европеизаторы” Петр I и особенно Екатерина II. Поместья стали наследственными, к тому же был совершенно изменен смысл крепостного права, когда в 1762 году дворяне были освобождены от повинности служения, получив крестьян в личную собственность — этим нарушилось прежнее понятие справедливости. Это произошло именно вследствие европеизации России нашими монархами-западниками, поскольку в таком же несправедливом виде крепостничество задолго до России было из соображений экономической эксплуатации введено во многих европейских странах, в частности в Германии, откуда и было перенято Россией в новом виде.

Показательно, что русское выражение “крепостное право” изначально означает именно прикрепление к земле; тогда как, например, соответствую­щий немецкий термин Leibeigenschaft означает совсем иное: “полная личная собственность”. (К сожалению, в переводных словарях эти разные понятия даются как равнозначные.) В германских землях отмена крепостного права происходила в 1810—1820 годы и завершилась лишь к 1848 году. В “прогрессивной” Англии и после отмены крепостного права бесчеловечное отношение к крестьянам наблюдалось повсеместно, например в 1820-е годы крестьянские семьи тысячами изгонялись с земли.

В то же время побывавший в России  в 1830-е годы англичанин (упомя­нутый Пушкиным в черновиках), отвечая на вопрос, что его более всего поразило в русском крестьянине, ответил: “Его опрятность, смышленость и свобода... Взгляните на него: есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи?”* Крепостные крестьяне имели лишь 280 ра­бочих дней в году, они могли надолго уходить на промыслы по всей России, вели торговлю, держали заводы, трактиры, речные суда и даже сами нередко имели крепостных. Конечно, положение крестьян во многом зависело от хозяина. Известны и зверства Салтычихи, — но это было патологическое исключение; помещица-истязательница была приговорена к тюрьме.

Тем не менее совесть образованного российского сословия все больше тяготилась крепостным правом; разговоры о его отмене шли с начала XIX века. Поэтому и крестьяне считали свою зависимость временной, переносили ее с христианским терпением и достоинством, но не рабски, — свидетельствовал упомянутый англичанин.

Так и Наполеон надеялся, что русские крестьяне будут приветствовать его как освободителя — но получил всенародную Отечественную войну и понес огромные потери от стихийно созданных крепостными партизанских отрядов.

Тем не менее крепостное право внесло в общество так до конца и не исцеленный нравственный раскол, нараставший по мере озападнения россий­ских верхов, — вот в чем была главная проблема. И решать ее можно было с двух сторон: освобождать крестьян — и возвращать помещиков к государст­венному служению, к оправданию своего привилегированного дворянства. К сожалению, всеми рассматривалась лишь освободительная сторона, а неспокойная совесть дворянства использовалась в основном революцио­нерами для борьбы против монархии.

В XIX веке положение крепостных стало улучшаться: в 1803 году произош­ло их частичное раскрепощение на основе закона о “свободных хлебопашцах”, с 1808 года появился запрет продавать их на ярмарках, с 1841 года крепостных разрешалось иметь только владельцам населенных имений, ширилась возможность самовыкупа. К моменту отмены крепостного права в 1861 году оно распространялось лишь на треть крестьян (или 28% населения страны; в 1861 году было освобождено 22,5 млн при общей численности около 80 млн подданных). Впрочем, очень многие крестьяне освобождения не хотели, им было проще и спокойнее жить по-старому, когда все заботы перекладывались на помещика.

Освобождение в 1861 году крестьян разрушило налаженный патриар­хальный быт и ухудшило жизнь самых бедных, предоставив их самим себе. Крестьянская земля осталась в основном в общинном владении. Помимо бесплатных наделов часть ее подлежала выкупу у помещиков в течение 49 лет при круговой поруке общины. (Лишь в 1905 году одновременно с введением широких политических свобод были обнародованы царские указы об уравнении крестьян в правах с другими сословиями и упразднены выкупные платежи за землю.)

Отметим, что общинная жизнь существовала на Руси и до введения крепостного права. В ней всегда было очень много нравственно ценного: взаимоподдержка, неприятие эгоизма, справедливое решение споров. Все вопросы большинством голосов решал сельский сход, выбиравший старосту. Эти давние основы русской самобытной низовой демократии высоко ценились деятелями самых разных направлений. Например, либерал П. А. Сорокин говорил, что в России “под железной крышей самодержавной монархии жило сто тысяч крестьянских республик”*. По-своему общину ценило народни­чество, начиная с Герцена, видевшего в этом “русский национальный путь к социализму”. Но наиболее принципиальное значение общине придавали славянофилы, считавшие, что в общинном владении землей выражалась особая духовность русского народа, которому в большей мере, чем Западу, свойственны соборность и в меньшей степени — индивидуализм. Они видели в общине “высокое действо Христианское”**.

Однако в крестьянстве усиливалось имущественное расслоение и не все были к готовы к такому пониманию общины; принудительным же “христианское действо” быть не могло. С одной стороны, община мешала развитию хозяйст­венной инициативы особо активной части крестьянства, с другой стороны — и по мере роста населения земельная площадь на одного едока в каждой семье постепенно уменьшалась. Невозможность продажи надела (и даже его залога) хотя и предотвращала обезземеливание и разорение бедных крестьян, однако периодические переделы участков и невозможность их закрепления в личную собственность лишали многих стимула к уходу за землей. В то же время Россия все более втягивалась в капиталистическую экономику, рост промышленности и населения требовал и соответствующего роста в сельском хозяйстве. Но по производительности община не выдерживала соревнования ни с крупными помещичьими хозяйствами, ни с сельским хозяйством западного фермерского типа. Нужно было делать выбор меньшего зла в создавшемся положении, иначе оно грозило и ростом социального недовольства, и ослаблением государства.

Поэтому в 1906 году началась столыпинская реформа, в ходе которой желающим крестьянам выделяли часть общинной земли в их собственность, им продавали и помещичью землю посредством льготных ссуд (помещики охотно избавлялись от земли, которая без крепостных стала для многих обузой), а также финансировали переселение на пустовавшие окраины России, освобождая от налогов и снабжая сельскохозяйственной техникой по низким ценам. Можно критиковать многие неудачные бюрократические аспекты проведения этой реформы (из-за чего треть крестьян-переселенцев вернулась), но не её смысл. Она должна была решить сразу несколько важнейших государственных проблем:

— справиться в европейской части с усугублявшимся малоземельем на селе и возможной безработицей в городе из-за стремительного роста насе­ления, который приходился в основном на крестьянство;

— заселить пустующие земли в Сибири и на Дальнем Востоке, освоив их и закрепив их за Россией;

— дать выход предпринимательской энергии для активной части крестьян­ства, расширяя ее сферу действия за пределами общины;

— уменьшить социальную напряженность в деревне и тем самым отнять у революционеров почву для пропаганды.

В результате создавался зажиточный слой крестьян-единоличников, то есть новая составная часть экономического уклада при сохранении прежних, традиционных, в том числе общины. Реформа не собиралась ее ликвиди­ровать полностью, хотя следовало бы одновременно способствовать оздоров­лению общины как “высокого действа христианского” для тех, кто оставался в ней. Даже если бунинская “Деревня” страдает типичным для тогдашней “прогрессивной общественности” преувеличением деревенской беспросвет­ности (вспомним, что тот же Бунин позже, в эмиграции, писал о красоте жизни в русской деревне) — в этой сфере правительству следо­вало также принять дополнительные меры, а не просто поощрять выход из общины.

Несмотря на медленное осуществление этой реформы (к 1913 году только около 10% земли перешло из общинной в личное владение крестьян), она дала обнадеживающие результаты: с 1906 года в Сибири осели 2,5 млн крестьян; кроме того, около 700 тысяч человек разных профессий пересели­лись в Сибирь “самотеком”. Из небольших станций вдоль Транссибирской магистрали выросли целые города; резко возросло производство продовольст­венных товаров: например, Европа вскоре была завалена русским маслом (с 1906 по 1911 год его годовой экспорт увеличился вдвое). Революционно-террористическое движение после 1908 года сникло.

“Дайте нам 20 мирных лет, и вы не узнаете России”, — говорил Столыпин. Именно потому он был в 1911 году убит теми силами, чьи антирусские планы перечеркнула бы окрепшая Россия. Ленин также признавал, что при успехе столыпинских реформ революция будет   н е в о з м о ж н а*, и Троцкий позже констатировал: если бы столыпинская реформа была завершена, “русский пролетариат не смог бы прийти к власти в 1917 году”**. Достойной замены такому главе правительства не нашлось.

У революционеров (особенно на этом специализировались эсеры) был свой “рецепт” решения крестьянского малоземелья: конфискация и раздел помещичьих земель. Однако накануне революции крестьяне уже владели 77,4% пахотной земли, 6% принадлежало хозяйствам некрестьянского типа и лишь 16,6% оставалось в помещичьем владении*** (которое имело большую эффективность земледелия и давало более 20% сельхозпродукции).

Неудивительно, что передел помещичьей земли в 1917—1918 годы, по данным Наркомзема, дал на каждый двор лишь несколько “десятых и даже сотых десятины на душу”**** И никак не мог дать больше. Таким образом, лозунг “Земля крестьянам!” был лишь “техническим приемом революциони­зирования деревни, будучи лишен серьезного экономического зна­че­ния”*****, — признавал советский экономист в 1922 году. Но сколько поме­щичьих усадеб было сожжено в 1905—1907 годы и 1917 году благодаря этому демагогическому “приему революционирования”! Даже если многие крестьяне верили, что отмена последнего помещичьего землевладения улучшит положение, эта проблема была обострена революционерами искусст­венно, в опоре на худшие человеческие качества (стремление улучшить свое благосостояние отнятием его у других), а не на лучшие (стремление своим трудом создать себе благосостояние и делиться им с другими).

 

Национальный вопрос также выделяется многими исследователями в качестве важной внутренней причины революции. До сих пор и западные, и российские демократы называют Российскую империю колониальной “тюрьмой народов”...

Между тем у России не было колоний в западном смысле этого слова. Она изначально состояла не только из славянских племен, но также из финско-угорских и тюркских. Русь их не истребляла и не порабощала, как европейцы в своих колониях, а вбирала в себя в своем росте. Значительная часть северных и азиатских народов находилась на более низком культурном уровне развития, однако управление ими было основано не на эксплуатации господст­вующим народом, а на равенстве всех перед законом и перед Богом. В отличие от западноевропейских колоний, русский центр не извлекал из своих национальных окраин прибыли, наоборот, постоянно расходовал средства на их обустройство, как, например, орошение Голодной степи в Туркестане, Муганской степи на Кавказе и др. Как правило, инородцы имели много привилегий (например, освобождение от воинской повинности), которых не имели русские. Меры по повсеместному изучению русского языка объяснялись только необходимостью общегосударственного средства общения, а не подавлением национальных культур. И чувство государственной общности существовало, поскольку инородцы ощущали выгоду от общего имперского порядка, защищавшего слабых от агрессивных соседей. Еще в Московской Руси татары, башкиры и другие народы Поволжья и Севера видели себя органичной частью государства и вместе с русскими противостояли полякам в Смутное время; позже татарские, калмыцкие и кавказские части в составе русской армии доходили до Парижа в Отечественную войну 1812—1814 годов.

В то же время история практически всех европейских государств — это сплошной хищнический империализм во всех частях света, в котором, в отличие от России, не было проявлено даже минимальной человечности, особенно в Африке (где отлавливали миллионы рабов для торговли ими) и в Америке, которую обустраивали эти рабы и где за 400 лет колонизации были уничтожены десятки миллионов индейцев*. Причем рабство было отменено в США лишь в 1863 году в результате кровопролитной гражданской войны.

На этом фоне лишь улыбку должны вызывать упомянутые западные сетования на “традиционную русскую несвободу” и  “полицейско-бюрократи­ческое государство”. Неслучайно в пределы Российской империи в целях безопасности переселялись целые народы, даже неправославные (например, в XVII веке калмыки из китайской Джунгарии; в XVIII веке гагаузы из Турции). Множество людей переселялось в Россию из “цивилизованной” Западной Европы уже во времена Московской Руси, но особенно в XVIII—XIX веках. Известна такая статистика: с 1828 по 1915 год в Россию переселилось 1,5 млн немцев, 0,8 млн австрийцев, а всего — 4,2 млн иностранцев**. Видимо, делая такой выбор в пользу “несвободной” страны с незнакомым языком и чужими “варварскими” обычаями, эти иностранцы находили жизнь в России лучше, чем на родине, которую добровольно решились оставить; немало из них потом принимали Православие и совершенно обрусевали.

Заметим, что в российской “тюрьме народов” тоже никого не держали насильно. Всего из Российской империи за тот же период уехало 4,5 млн эмигрантов: после Кавказской войны около 700 тысяч горцев переселились в Турцию и другие мусульманские страны, а в конце XIX века и особенно после “первой революции” усилилась эмиграция за океан. Но она показала лишь то, кому из православной страны захотелось уехать в масонскую расистскую Америку (с 1880-х годов практически вся эмиграция направлялась именно туда). Например, в 1901—1910 годы это были: евреи — 44,1% от всех эмигран­тов, поляки — 27,1%; прибалты — 9,5%, финны — 8,1%, немцы — 5,7%; загран­паспорт выдавался моментально любому желающему. Русские же соста­вили в числе эмигрантов лишь 4,7%, или 75,6 тысячи человек, причем в эти же годы из европейской части России в Сибирь их переселилось более 3 мил­лионов***.

Национальное происхождение не было препятствием для занятия самых высоких государственных постов в империи. В числе российских министров мы постоянно видим немцев, татар, армян; в составе Государственной Думы — представителей всех народностей. Поляки, грузины, финны командовали армейскими штабами и корпусами. В этом отношении Россия была уникальной империей, и даже мусульманские и кавказские народы, когда-то покоренные силой (в ходе геополитического соперничества России с Турцией и Англией), проявили свою верность в годы Первой мировой войны (знаменитые туркмены-“текинцы”, кавказская “Дикая дивизия”, состоявшая из Дагестанского, Татарско-азербайджанского, Чеченского, Ингушского полков).

Нерусские народы в империи имели самые обширные права. Так, финны обладали собственным парламентом, конституцией, законодательством и множеством привилегий. Сначала все это имели и поляки — лишь их восстания в 1831-м и 1863 году стали причиной ограничений. (Эти восстания, захватив­шие также часть Малороссии и Белоруссии, имели родственный масонскому декабризму революционный характер; в них, впрочем, проявилось и ино­стран­ное, и еврейское вмешательство*; Россия была вынуждена на это реши­тельно реагировать.) Среднеазиатские Хива и Бухара входили в состав империи как самостоятельные во внутреннем управлении. Прочие азиатские, северокавказские и даже малые кочевые народы также имели самоуправ­ление с сохранением традиционных обычаев. Например, на Кавказе оно основывалось на положениях “О кавказском горском управлении” (1856) и “О кавказском военно-народном управлении” (1880); у казахов и киргизов оно регулировалось “Степным уложением” 1891 года, у бурятов, якутов и других сибирских народностей с 1822 года существовали степные “думы”.

Что же касается прибалтийских народов, то они были слишком малочис­ленны и неоднородны для самостоятельной государственности (немецкое влияние долгое время преобладало там в администрации и в системе образо­вания). Уместно поставить вопрос: смогли бы эти народности сформироваться как нации при власти Тевтонского ордена (вспомним судьбу племени пруссов, от которых осталось лишь название...) так же, как позже в составе Российской империи, остановившей тевтонский “натиск на восток”?..

Тем более подобный вопрос можно поставить относительно судьбы армян, грузин и других народов, искавших в составе Российской империи защиты от своих смертельных врагов. Приняв их под свое покровительство, Россия внесла умиротворение в вековые межнациональные конфликты (особенно в Закавказье) и обеспечила спокойное развитие малых народов при неблаго­приятном соседстве. (Именно поэтому, сохранившись и развившись, они теперь, в отличие от американских индейцев, могут требовать суверенитета.)

Таким образом, отличительным признаком Российской империи была не колониальная эксплуатация (как тогда у западноевропейцев), не нивели­рующий интернационализм (как после марксистской большевистской революции), не космополитический “плавильный котел” (как сейчас в США) — а вселенское братство: взаимовыгодное сосуществование равноправных народов, основанное на уважении общих нравственных ценностей.

Разумеется, и вселенское братство не могло быть принудительным, особенно если какие-то народы под влиянием Запада больше не желали быть частью Третьего Рима, а хотели стать “как все”. Логика дальнейших реформ неизбежно вела к предоставлению таким частям империи все большей автономии по примеру Финляндии. В первую очередь Столыпин намеревался сделать это для Польши**. Ведь, по сути дела, католическая Польша была России не нужна как составная административная часть; причиной российского участия в международных разделах Польши (1772, 1793, 1795) было освобож­дение захваченных поляками древних русских земель.

В то же время важно подчеркнуть, что даже у таких народов России сепаратистские настроения были типичны не для широких слоев, а для их интеллигенции. Это объяснялось политическим честолюбием, ибо притеснений в сфере национальной культуры не было. Оно нарастало по мере проник­новения в Российскую империю западных эгоистичных представлений о смысле жизни. И этим честолюбием в годы гражданской войны воспользо­вались как внутренние, так и внешние враги России.

Тогда это эгоистичное поветрие коснулось и отдельных слоев самого русского народа, в котором вскоре нашлись “самостийники” и областного, и даже уездного уровня, провозглашавшие свои “республики”. Этим были также заражены часть казачьих войск и колыбель русского народа — Малороссия с Киевом, “матерью городов русских”.

Подчеркнем, что украинского вопроса до революции вообще не существо­вало как национального — это был вопрос внутрирусский. Малороссы, бело­русы и великороссы считали себя тремя ветвями единого русского народа.

Еврейский вопрос

 

Единственным исключением в смысле неравноправия в царской России было религиозное неравенство, которое распространялось на старообрядцев (исконно русских!), на некоторые секты и на иудеев. После 1905 года ограничения остались только для иудеев — но опять-таки подчеркнем: не по национальному признаку, а по религиозному. В стране, где нормы нравствен­ности и само оправдание самодержавной власти основывались на христиан­стве, трудно было признать равноправной религию антихристианскую и расистскую. Однако переход иудеев в Православие снимал с них все огра­ничения.

Ранее подобные ограничения для иудеев имелись и в других европейских странах, где еврейство лишь постепенно завоевало равноправие в ходе так называемых “буржуазных” революций и либеральных реформ: во Франции (1791), Англии (1849 и 1857), Дании (1849), Австро-Венгрии (1867), Германии (1869—1871), Италии (1860 и 1870), Швейцарии (1869 и 1874), Болгарии и Сербии (1878—1879)... Православная Россия оказалась в этом отношении лишь наиболее консервативной.

Как в дореволюционной “Еврейской энциклопедии”, так и в работах многих еврейских авторов вполне объективно описана история ограничений для иудеев в России. Оказавшись в составе империи после разделов Польши, сначала “евреи стали равноправными гражданами”, — пишет известный историк Ю. Гессен. Однако “в их руках сосредоточилась торговля”, а поскольку “торгово-промышленному сословию была предоставлена доминирующая роль в городском самоуправлении”, это превратило евреев “в известную общест­венную силу*.

После жалоб на это русских купцов в 1791 году был издан указ о черте оседлости для евреев (она включала в себя огромную территорию: 15 запад­ных губерний и Польшу). Однако в то время все русские податные сословия — крестьяне, мещане, ремесленники и купцы — не имели права свободного передвижения из одной губернии в другую. Поэтому указ 1791 года “не заключал в себе ничего такого, что ставило бы евреев в этом отношении в менее благоприятное положение сравнительно с христианами”**, — констати­рует “Еврейская энциклопедия”. А если сравнивать их положение с положе­нием основной массы русского народа, то до 1861 года “евреи пользовались личной свободой, которой не знало крепостное крестьянство”***.

Одновременно царское правительство пыталось “перевоспитать” евреев, отучив их заниматься винными промыслами (ими жила примерно треть евреев) и ростовщичеством, — и то и другое в России считалось предосуди­тельным, что отражено во многих произведениях русской литературы. Цель была — превратить евреев в подданных “как все”, с нормальными занятиями. При Николае I за переход в Православие выплачивалось вознаграждение, смягчалось наказание при крещении под следствием****.

“Эти усилия, однако, не только не привели к намеченной цели, но вызвали единодушное и сильное сопротивление со стороны еврейского насе­ления”*****, — отмечает израильский проф. Ш. Эттингер. Оно исходило прежде всего от “кагально-раввинского союза”, не желавшего терять контроль над еврейством, — объясняет Ю. Гессен******. Это было “госу­дарство в госу­дарстве”, имевшее собственную цель. За весь XIX век в России удалось обратить в христианство лишь 84 500 евреев, из них в Правосла­вие — 69 400. То есть в среднем соответственно по 845 (в Право­славие — 694) человек в год*******.

Видя безуспешность административных мер по обращению евреев в христианство, следующий Царь отменил их. Еврейский писатель М. Алданов напоминает, что Александр II “был расположен к евреям, особенно в первую половину своего царствования. В законах о судебной реформе, осуществлен­ной в 1864 году, не имеется нигде каких-либо ограничений для евреев. В училища и гимназии евреи тогда принимались на равных правах с другими учащимися. Евреи имели право держать экзамены и получать офицерские чины. Они также могли получать дворянское звание и нередко получали его. Получив чин действительного статского советника, орден св. Владимира или первую степень какого-нибудь другого ордена, еврей тем самым становился дворянином”*.

После убийства Александра II были введены “Временные правила о евреях” (1882), запретившие им селиться вне черты оседлости. Правда, помимо крещеных евреев, получавших полное равноправие, вне черты оседлости могли жить (с семьями) евреи-купцы и промышленники первой гильдии с прислугой, евреи-ремесленники, евреи с высшим образованием, студенты и учащиеся средних учебных заведений.

Решение это было неудачным, ибо побуждало евреев приобретать указанные профессии (они составляли более половины купцов, записавшихся в гильдию**) и получать образование. Процент евреев в вузах стремительно нарастал (14,5% в 1887 году). Поэтому в 1887 году была введена процентная норма для приема некрещеных евреев в высшие учебные заведения: 10% в черте оседлости и 5% вне ее; в Петербурге и Москве — 3%. Однако оставалось много способов обхода запрета: поступление в частные и иностранные учебные заведения, сдача экзаменов экстерном...

Так число еврейского населения вне черты оседлости быстро увеличи­валось. В постоянном ожидании отмены “временных” правил и царская администрация все чаще закрывала глаза на постоянные нарушения. Вообще еврейское население России росло более интенсивно, чем русское: в 1815 году насчитывалось около 1 200 000 евреев; в 1897 году — 5 215 000, а в 1915 году — около 5 450 000 (несмотря на то, что оно давало наибольший процент эмигрантов: только с 1881 по 1908 годы из России эмигрировали 1 545 000 евреев, из них 1 300 000 в США)***. В 1897 году евреи составляли 4,13% населения империи, в том числе 40—50% городского населения в пределах черты оседлости.

В 1897 году еврейское население имело следующее распределение по профессиональной занятости (для сравнения — в скобках процент соответст­вующей занятости населения по империи в целом): в торговле — 38,65% евреев (всего в империи торговлей занималось 3,77% населения), в промыш­ленности, включая ремесленников, — 35,43% (10,25%), в свободных и неопределенных профессиях и на различной службе — 10,71% (4,52%), в сельском хозяйстве — 3,55% (74,31%)****.

Тем более черта оседлости не могла помешать тому, что, как пишет “Еврейская энциклопедия”: “Финансовая роль евреев становится особенно значительной к 60-м годам” благодаря их капиталам*****. Постепенно в еврейских руках сконцентрировалась и печать. Такой рост еврейского влияния в общественно-экономической жизни дополнялся их активным участием в революционном движении: они переплавляли “мечту о мессианстве своих дедов и прадедов в новое мессианство — в мечту о социализме”******, — констатирует Г. Я. Аронсон.

Проф. Эттингер отмечает, что “уже в середине 70-х годов делались первые попытки организовать еврейское революционное движение” социалистами М. Натансоном, А. Либерманом, М. Винчевским, М. Лилиенблюмом и др. В 1876 году было создано “Общество еврейских социалистов”. Знаменитый “Бунд” (Всеобщий еврейский рабочий союз) был основан в 1897 году, на год раньше, чем состоялся первый съезд РСДРП, созванный в Минске (в черте оседлости) также при активной помощи Бунда*.

Характерно, что рост антисемитизма в России приходится именно на последнюю четверть XIX века, когда еврейство стало все больше проявлять свое революционное влияние. А в связи с убийством революционерами Александра II в 1881 году разразились и погромы.

Существует достаточно данных, чтобы характеризовать большинство погромов в России как провокационные. Первая волна в 1881 году была развязана революционерами “Народной воли”, которые распространяли соответствующие листовки и, как писал Ю. И. Гессен, “считали погромы соответствующими видам революционного движения”**, то есть для общей дестабилизации положения в стране. По этой же причине и царские власти решительно пресекали погромы, видя в них проявление опасного беззакония. При этом революционеры стали обвинять в их организации царскую власть, якобы стремившуюся “перевести народный гнев с себя на евреев”.

Вторая волна погромов в 1903—1905 годах была развязана по той же схеме, скорее всего, самими евреями (например, в Нежине были задержаны три еврея, распространявших листовки: “Народ! Спасайте Россию, себя, бейте жидов, а то они сделают вас своими рабами”)***. Депутаты Государст­вен­ной Думы, расследовавшие погромы, пришли к выводу, что их подго­товили не черносотенцы, а “какая-то тайная власть”. В “Календаре русской революции”, изданном революционером В. Л. Бурцевым, также отмечалось (правда, с намеком на правительство), что, как и в 1881 году, “беспорядки явно подготовлялись кем-то заранее... но с того времени условия сильно изменились: еврейское население... стало революционной силой”****.

В этом последнем обстоятельстве заключалась и новая цель погромов: они стали поводом для создания еврейством вооруженных групп “еврейской самообороны”, которые финансировались еврейским капиталом, в том числе заграничным (это признает “Encyclopaedia Judaica” в статье о Я. Шиффе*****). Отряды “еврейской самообороны” устраивали целые сражения с безоружными толпами “громил”, жертвы среди которых в несколько раз превосходили число жертв погромов (свидетельства еврейских авторов об этом собраны В. В. Кожи­но­вым******). Разумеется, евреи вновь обвинили в организации погромов царскую власть — сегодня это можно прочесть во всех западных школьных учебниках, — хотя повторим: власть не могла быть заинтересована в анархи­ческих беспорядках и строго наказывала их зачинщиков.

В конечном счете, погромы оказались удобным поводом для обвинения православной монархии в антисемитизме, чтобы мобилизовать против нее еврейство и демократов во всем мире. Вот почему русское слово “погром” вошло во все языки, хотя число еврейских жертв в тех погромах (несколько сот человек) было ничтожно по сравнению с числом жертв еврейских погромов в Западной Европе в прошлом (погромы сопровождали евреев во все времена и во всех странах, порою их изгоняли в полном составе; таких гонений на евреев в России не было). Далее мы приведем примеры, сколь важную роль в сокрушении православной России сыграло международное еврейство.

Разумеется, погромы сыграли большую роль и в привлечении на сторону “гонимого еврейства” симпатий части русской интеллигенции. Их общей заботой становится борьба за равноправие евреев через соответствующее изменение атмосферы в российском обществе, что вполне удавалось благо­даря доминировавшей еврейской печати. Так уже не крестьянский, а еврейский вопрос стал лакмусовой бумажкой для проверки совести русской интелли­генции, превратившись в “обязательную для прогрессивно мыслящего чело­века юдофильскую повинность в русском обществе”******* (выражение И. Бикер­мана).

Поскольку эта повинность была необходима для общественного и литературного признания (то есть признания “прогрессивной” печатью), ей последовало немало известных писателей (Л. Андреев, М. Горький, В. Коро­ленко; евреи предлагали и Л. Толстому написать роман, вызывающий симпатии к евреям, но он ограничился лишь статьями). Все это внесло в русскую журналистику “припадочную истеричность и пристрастность”, что, не выдержав, с возмущением отмечал А. И. Куприн в письме Ф. Д. Батюшкову от 18 марта 1909 года: “Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем-совсем русскую литературу...”*.

 

“Орден русской интеллигенции”, Дума и Церковь

 

Так, эти активные “русские интеллигенты нерусского направления” (определение историка Д. И. Иловайского) вместе с еврейством создали доминирующую в обществе “прогрессивную” среду — так называемый “Орден русской интеллигенции”, который (по более позднему выражению одного из его прозревших представителей, Г. П. Федотова) отличался “идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей”. Вместо того чтобы помогать правительству лечить болезни общества, “орден” стремился их обострять с целью свержения самодержавия любой ценой ради достижения “народного счастья” — это и объединяло всех членов “ордена”, которые могли сильно различаться по взглядам, — от террориста Савинкова до “попа Гапона”.

Используя свои обычные приемы — игру на гордыне соблазняемых и подмену главной истины второстепенными, — сатана увлекает этих “интелли­гентов” на провозглашение самих себя особо умной частью народа (это видно уже в их самоназвании, которое в переводе на русский означает: умники) и на жертвенное служение их гордого ума ложной цели. Вместо личной нравственности и христианского подвижничества в этой среде культивировался героический активизм с самолюбованием и стяжанием общественного при­знания. Вместо ответственного реализма — утопичный фанатизм вплоть до пожертвования не только своими, но и чужими жизнями в духе “нам все позволено”. Православие отвергалось как “средство эксплуатации”, в ранг же новой религии возводился утилитарный морализм “для народного счастья”. Но абсолютизация борьбы вела лишь к разрушениям того, что народ уже имел...

Банкротство этих интеллигентских идей на примере “первой революции” 1905 года было проанализировано бывшими марксистами в знаменитом сборнике “Вехи” (1909). Сборник вызвал большой шум, но как предосте­режение он был воспринят лишь немногими в “ордене”. Ленин по-своему оценил “Вехи”, назвав их “энциклопедией либерального ренегатства”...

О событиях 1905 года Иловайский писал:

“Неудачи и бедствия полуторагодовой русско-японской войны еще до ее окончания вызвали сильное общественное брожение внутри России. Внешние и внутренние враги ее воспользовались сими неудачами, чтобы начать движение... против самого основного государственного строя, т. е. русского самодержавия. В этом движении наибольшее участие приняли инородческие элементы (евреи, поляки, финляндцы, армяне и пр.), с которыми соедини­лись многие русские интеллигенты нерусского направления. В особенности этому способствовала газетная печать, столичная и провинциальная, большая часть которой оказалась в руках еврейских. (Евреи захватили в свои руки значительную часть ежедневной печати также в государствах Средней и Западной Европы и в Северной Америке.) В связи с сим противоправи­тельственным или революционным движением начались многочисленные политические убийства чиновных лиц по всей империи, забастовки фабричных и других рабочих, мятежные вспышки на инородческих окраинах”**, а также аграрные беспорядки с требованием передела помещичьих земель, погромы множества дворянских усадьб. Нередко революционерами устраивались провокационные столкновения с войсками.

Таково было, в частности, знаменитое “мирное шествие” в “Кровавое воскре­сенье” 9 января 1905 года, ставшее началом “первой революции”. Его организатор бывший (лишенный сана) священник Гапон играл двойную роль. Требуя “клятвы Царя перед народом” (!), Гапон заявил накануне на митинге: “Если... не пропустят, то мы силой прорвемся. Если войска будут в нас стрелять, мы будем обороняться. Часть войск перейдет на нашу сторону, и тогда мы устроим революцию. Устроим баррикады, разгромим оружейные магазины, разобьем тюрьму, займем телеграф и телефон. Эсеры обещали бомбы... и наша возьмет”*...

Действительно, в городе распространялись подстрекательские листовки, были повалены телефонные столбы и построены баррикады, разгромлены магазины, в том числе оружейные, предприняты попытки захватить тюрьму и телеграф, были провокационные выстрелы в полицию из толпы, разгромлен полицейский участок. Все это нужно учесть, чтобы понять страх тех, кто приказал стрелять в наседавшую толпу (погибло 96 человек и более 300 ра­нено)**. Однако план рухнул из-за того, что войска не перешли на сторону демонст­рантов. Царь обо всем этом не знал, его не было в тот день в Петер­бурге — однако вину за происшедшее революционеры и либералы приписали ему.

В ту же ночь Гапон опубликовал призыв к бунту, который, благодаря пролитой крови и печати, нашел отклик во многих местах России. Волнения длились весь год, в октябре вся страна была парализована забастовкой, в Москве большевики попытались устроить вооруженное восстание, вызвавшее много жертв.

Результатом волнений в 1905 году стал царский Манифест от 17 октября о Государственной Думе — выборном законодательном органе, имевшем возможность влиять на решения правительства. Переработанные Основные Законы несколько ограничили права монарха — в частности, бюджетными полномочиями Думы. Законопроекты могли превратиться в законы лишь после утверждения обеими палатами: Думой и Государственным Советом (он существовал с 1810 года как законосовещательный орган). И хотя прави­тельство по-прежнему назначалось Государем и могло выступать с инициа­тивой прекращения деятельности Думы, “если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость в такой мере”, — все же монархия де-факто превратилась в конституционную, а народ получил широкие политические свободы, которых десятилетиями добивались либералы и буржуазия (в том числе свобода профсоюзов и политических партий).

Но и после Манифеста террористы продолжали убийства, ибо им были нужны не свободы и не конституционная монархия, а ее свержение. Лишь суровыми мерами, включая смертную казнь за террор, Столыпину удалось навести порядок; в 1905—1913 годы было казнено 2981 террористов, экспро­приаторов и убийц, в среднем 331 за год***. (Жертвами террористов тогда же стали около 17 000 человек: полицейских и чиновников, в том числе генерал-губернатор Бобриков в Финляндии, московский генерал-губернатор Вел. Кн. Сергей Александрович, градоначальник С.-Петербурга В. Ф. фон дер Лауниц, министр внутренних дел фон Плеве. Была взорвана дача премьер-министра П. А. Столыпина.)

При этом выявилась простая истина: проводившиеся реформы, наделяя недовольные слои все большими свободами, не стремились направить активность новых общественных сил в конструктивном направлении. Отчасти это было свойственно уже реформам Александра II: характерно возникновение первых революционных организаций как раз в ту эпоху. То есть введение политических свобод само по себе не решает проблем, а может их даже обострять и поощрять революционеров к новым требованиям.

Либералы требовали “народного представительства”, но его структур, естественно выраставших из русской жизни, не было создано. Такой струк­турой могло стать земство. Но оно было заражено либеральной оппозиционностью и поэтому тормозилось властью, что, в свою очередь, усиливало оппозицион­ность... Либералы не интересовались русской традиционной “демократией снизу” Московской Руси, разрушенной Петром I, а лишь копировали западный парламентаризм — партийную “демократию сверху” (закулисно манипули­руемую финансовой властью). Верховное же чиновничество в основном не желало никаких перемен и тоже не думало о русских традициях самоуправ­ления.

А ведь народ обнаружил в себе немалую положительную силу: стихийно возникшие черносотенные организации — “Русская монархическая партия”, “Союз русского народа”, “Русский народный союз имени Михаила Архангела”, “Союз русских людей”, “Священная дружина” и другие — были народным ответом на “первую революцию”, попыткой возродить известные в русской истории примеры низового (по В. О. Ключевскому: “черных”, то есть неслу­жилых сословий) сопротивления враждебным силам. В “Руководстве монар­хиста-черносотенца” говорилось: “Враги самодержавия называли “черной сотней” простой, черный русский народ, который во время вооруженного бунта 1905 года встал на защиту самодержавного Царя. Почетное ли это название, “черная сотня”? Да, очень почетное. Нижегородская черная сотня, собравшаяся вокруг Минина, спасла Москву и всю Россию от поляков и русских изменников”*. Лозунг черносотенцев был — “Православие, Самодержавие, Народность”.

В черносотенном движении начала XX века приняли участие миллионные народные массы, его поддерживали многие известные духовные лица, деятели культуры, ученые, как, например, будущий Патриарх Тихон, архиепископ Антоний (Храповицкий — будущий первоиерарх Русской Зарубежной Церкви), прот. Иоанн Восторгов, идеолог монархии Л. А. Тихомиров, историк Д. И. Ило­вайский, академики А. И. Соболевский, К. Я. Грот, Н. П. Лихачев, Н. П. Кондаков и др. Даже если не все они формально входили в те или иные черносотенные организации, они были единомысленны с ними в словах и делах. Государь Николай II приветствовал черносотенцев как верных монархистов.

Однако в целом эта огромная народная сила не была востребована и политически облагорожена верхним бюрократическим слоем для организации лучших сил народа на государственном уровне как образец общественного поведения. Бюрократия часто даже старалась притеснять черносотенное движение, запрещая собрания и шествия, налагая штрафы и поощряя наиболее покладистых деятелей; это вело к соперничеству за лидерство, к розни и расколам. В свою очередь, некоторые руководители черносотенцев в своей критике правящей бюрократии проявляли усердие не по разуму и невольно, справа, способствовали революции (это отмечал И. А. Ильин). В результате эта стихийная сила православного народа оставалась самодеятельной, политически непрофессиональной и неспособной переломить огромное общественное влияние еврейской печати и “Ордена русской интеллигенции”. Разумеется, эта печать постаралась превратить само название черносотенцев в бранное слово, искажая его смысл, приписывая им погромы, мракобесие, некультурность и т. п.

Политическими свободами и думской трибуной во всероссийском масштабе (благодаря все той же печати) воспользовались в основном много­численные разрушительные партии, из которых наиболее влиятельной стала основная в “ордене” партия “Народной свободы” (конституционные демократы — кадеты). Все эти партии использовали свободу не для того, чтобы вместе с верховной властью способствовать государственному строительству, а чтобы эгоистично бороться за власть. Этому способствовало избирательное право, более либеральное, чем в некоторых западноевропейских странах того времени. Так, из 478 мандатов первой Думы кадеты получили 179, партии националов-автономистов — 63, левые “трудовики” — 97, социал-демо-­краты — 18, беспартийные — 105; наиболее правой партией был центристский “Союз 17 октября” (конституционные монархисты — октябристы) — 16 мандатов; собственно правые партии представлены не были. Вторая Дума оказалась еще более левой. Поэтому первые две Думы в 1906—1907 годы вместо гашения революционных волнений лишь подливали масло в огонь — и были распущены после нескольких месяцев “работы”.

Характерно, что и столыпинским реформам противодействовали все партии — от кадетов до большевиков... “Им нужны великие потрясения — нам нужна великая России” — эти слова премьер-министра стали афоризмом.

Имея разные программы, левые и либеральные партии были едины в стремлении заменить монархический строй более “прогрессивным”. Прогресс же у всех непременно отождествлялся с тем или иным западным учением: от либерализма до марксизма — при отрицании русской традиции. Именно западничество, возникшее как оппонент славянофильства в XIX веке, стало предтечей и объединяющим признаком всей антимонархической оппозиции.

Благодаря изменению избирательного закона в третьей Думе (1907—1912) из общего числа 442 мандата левые депутаты получили лишь около 50. Появи­лись правые партии (147 мандатов), которые вместе с фракцией октяб­ристов (154 мандата) могли бы составить правоцентристское большинство. Однако октябристы чаще блокировались с кадетами (54 мандата) и прогрес­систами (28 мандатов).

Даже в годы войны так называемый “Прогрессивный блок” в четвертой Думе (1912—1917), в котором объединилось большинство депутатов (236 депутатов на основе кадетов, прогрессистов и октябристов), не проявил желания сотрудничать с монархом, требуя собственного “правительства доверия”... Либеральное ядро этого блока — кадеты — не желали рвать своих связей с левыми партиями и вели совместную пропагандистскую кампанию. С думской трибуны неоднократно раздавались клеветнические нападки на главу государства (например, нашумевшее обвинение кадетского лидера П. Н. Милюкова 1 ноября 1916 года в якобы готовившемся царем сепаратном мире с Германией: “Глупость или измена?”).

Видя такое отношение, Государь тоже игнорировал требования Государст­венной Думы. Ров между властью и “прогрессивной общественностью” углубляла и “прогрессивная” печать, принадлежавшая евреям... Таким образом, важнейшей внутренней причиной революции было то, что при возникшем перевесе свобод над обязанностями ведущий слой общества утратил чувство национальной солидарности и перестал сознавать смысл православной монархической государственности. Главным стремлением для него стала эгоистичная цель: отнять власть у Помазанника Божия.

Всему этому разложению должна была противодействовать Церковь. Внешне ее положение выглядело вполне благополучно. В 1911 году право­слав­ные составляли 70% населения, духовенства насчитывалось 107 830 че­ловек (из них 49 642 священника). Число монастырей выросло с 875 в 1903 году до 942 в 1910 году с общим числом монашествующих в 62 812 (включая послушников и послушниц). Количество православных храмов увеличилось с 50 355 в 1903 году до 52 869 в 1909 году; кроме того, имелось 22 687 часовен и молитвенных домов. Церковь содержала более 31 000 приходских библиотек, около 40 000 приходских школ, росли поступления в ее казну (около 40 000 млн рублей в 1909 году), половина которых тратилась на просвещение (50,5%)*...

Однако все же строительство храмов отставало от роста населения, а просветительские возможности Церкви уступали влиянию атеистических и еврейских изданий. Церковь привыкла иметь дело с благочестивой паствой (в целом народ оставался таким), — а вне храма терялась при необходимости должного отпора небывалым ранее нигилистическим силам. Это было видно по поведению духовенства в составе Думы (в четвертой Думе было 46 свя­щенников). Как видим, Церковь все-таки не уклонялась от участия в полити­ческой жизни, но духовно окормлять верную паству и вступать в борьбу с нигилистами — разные задачи; не все к этому были готовы...

Следует также признать, что Церковь традиционно поддерживала госу­дарст­венную власть, поскольку эта власть была православной властью Помазанников Божиих — в отличие от всех ее противников. Помня также об идеале симфонии, духовенство не вмешивалось в конкретные дела властей по управлению государством, даже если в этих конкретных делах не все ладилось. Тем самым Церковь давала “Ордену русской интеллигенции” повод для обвинения в нежелании бороться с социальным злом и в защите интересов господствующих классов (которые при своем сословном высокомерии тоже подливали масло в разгоравшийся огонь революции).

Правда, небольшая часть духовенства пошла на диалог с интеллигенцией. Цель была — христианизировать наступавшую нецерковную гуманистическую культуру, переняв из нее те “частичные правды”, которые были совместимы с христианством. Для этого в 1901—1903 годы устраивались “Религиозно-философские собрания” (всего было 22 собрания под председательством епископа Сергия Страгородского, тогда ректора Петербургской Духовной академии). Один из организаторов “собраний”, В. Тернавцев, предупреждал, что вскоре Православию предстоит “лицом к лицу встретиться с враждебными силами уже не домашнего, поместно-русского порядка, а с силами мировыми, открыто борющимися с христианством на арене истории”. Поэтому “наступает пора не только словом, в учении, но и делом показать, что в Церкви заключается не один только загробный идеал. Наступает время открыть сокровенную в христианстве правду о земле”*...

Так возникло движение “религиозного возрождения”, которое стремилось преодолеть “духов” революции, в том числе в известных сборниках “Проблемы идеализма” (1902) и “Вехи” (1909).

Примечательно, что инициатива этого диалога и возвращения атеисти­ческой интеллигенции в Церковь исходила от бывших марксистских деятелей, прошедших путь “От марксизма к идеализму” (название сборника статей С. Булгакова, 1903). Кроме С. Н. Булгакова (в период своего неверия и нигилизма он приобрел всероссийскую известность марксистскими рабо­тами) этот же путь проделали П. Б. Струве (автор первого Манифеста РСДРП в 1898 году), С. Л. Франк (участвовал в марксистском кружке, в 1899 году был арестован и выслан из университетских городов), Н. А. Бердяев (за участие в марксистском кружке отбывал ссылку в Вологде). Подобную биографию имели и другие видные представители “религиозного возрож­дения”: братья С. Н. и Е. Н. Трубецкие, Г. П. Федотов (его выслали за границу как участника револю­ции 1905 года и левого социал-демократа)... Именно личный опыт преодо­ления марксистских соблазнов позволил им высказать предупреждение о грозившей катастрофе (и уже в эмиграции разносторонне осмыслить ее).

Но, к сожалению, это встречное движение Церкви и интеллигенции в России началось слишком поздно и не успело дать спасительного плода. К тому же и от Церкви в нем участвовали слишком либеральные представители, и в “христианской интеллигенции” (В. Розанов, Д. Мережковский, 3. Гиппиус и др.) до революции были сильны нездоровые ожидания некоего “Третьего завета”, мистический эротизм, требования “освящения пола” (это обсужда­лось на четверти всех “Религиозных собраний”!) и т. п. — без должного понимания православного учения о сути мирового зла... Христианизацию мира и “правду о земле” они понимали как изменение (“догматическое развитие”) самого учения Церкви о мире, прямо называя это “реформацией”. На это Церковь пойти не могла.

Позже, в эмиграции, прот. В. Зеньковский напишет об этом времени: “…всех соблазняет мысль о синтезе христианства и язычества — причем дело гораздо больше идет именно о язычестве, чем о христианстве”**. Другой видный автор, прот. Г. Флоровский, в солидном труде “Пути русского бого­словия” даст еще более убийственную характеристику этому “возрождению”, которое, начиная с его духовного предтечи В. Соловьева, “пыталось строить церковный синтез из нецерковного опыта”***...

В литературно-художественных кругах подобное “богоискательство” граничило с оккультизмом и даже демонизмом в духе Ницше, что можно видеть по воспоминаниям антропософа Андрея Белого, стихам символиста В. Брю­сова, живописи Врубеля (“Демон”), музыке Скрябина (он сочинил “Черную мессу”)… Один из номеров журнала “Золотое руно” (издатель П. П. Рябушин­ский) был посвящен дьяволу и начинался обращенной к нему “молитвой” Ф. Сологуба... (Так что “восьмое чудо света”, восхищавшее П. Валери, было с явной червоточиной.)

Подчиненное положение Церкви (без Патриарха, отмененного Петром I), зависимое от обер-прокурора Синода (а они бывали разными и далеко не все дотягивали до уровня мудрого К. П. Победоносцева) также не способст­вовало ее активному противодействию нигилизму в новой, необычной ситуации. Поэтому лучшие представители епископата начали подготови­тельную работу для восстановления патриаршества и подлинной симфонии властей.

В 1905 году Святейший Синод по инициативе тогда еще епископа Антония (Храповицкого) сделал соответствующий доклад Государю. Царь также понимал необходимость этого, но, предполагая избрание Патриарха Всерос­сийским поместным Собором, счел “невозможным совершить в переживаемое ныне тревожное время столь великое дело, требующее и спокойствия и обдуманности”. Против созыва Собора выступил и обер-прокурор Победо­носцев. Несомненно, их побуждал к сдержанности облик тогдашнего низового движения за созыв Собора: “в духе довольно расплывчатого церковного либерализма, без достаточной духовной сосредоточенности... У защитников широкого состава Собора было не очень точное понимание природы Церкви, какая-то почти конституционная схема ее устройства”; поэтому в 1917—1918 годы “и на Соборе было слишком много противоречий”* — так об этом движении писал прот. Г. Флоровский.

То есть в вопросе восстановления патриаршества была та же картина, что и в созыве Государственной Думы, и в восстановлении земского само­управления: старые формы русской жизни наполнялись новым — нерусским либеральным и революционным — содержанием и играли уже совершенно противоположную роль.

Тем не менее подготовительные труды по созыву Собора Синод начал по предложению Царя. В начале 1906 года было учреждено так называемое Предсоборное присутствие, продолжавшее работы до конца года. Его труды были изданы в 4-х томах. Однако и новый премьер-министр Столыпин по отмеченной выше причине тоже не хотел созыва Собора в ближайшие годы. Лишь в 1912 году было создано постоянно действующее Предсоборное совещание. Председателем его стал архиепископ Финляндский Сергий (Страгородский), членами — архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий) и епископ Холмский Евлогий (Георгиевский). (Как по-разному сложатся их судьбы после падения монархии!.. Первый провозгласит лояльность богоборческой власти в СССР, второй возглавит монархическую часть Церкви в эмиграции, третий тоже в эмиграции предпочтет союз с масонами...)

*   *   *

Итак, подведем итог внутреннего развития. Накануне революции военное могущество России было непоколебимо, она имела продолжительный и быстрый экономический рост и успешно решала важнейшие социальные проблемы, чему особенно способствовали развитие земства и крестьянская реформа Столыпина. Все это могло в ближайшем будущем совершенно выбить социальную почву у революционной пропаганды и укрепить государство, если бы материальные успехи дополнялись и облагораживались восстановлением православного мировоззрения и удерживающей идеологии Третьего Рима, что было особенно утрачено в верхних слоях общества.

Однако этого не происходило. Церковь занималась низовым окормлением верующей паствы, не имея влияния на общественно-политические процессы в верхнем социальном слое. А озападненная российская бюрократия не смогла противопоставить натиску капитализма и “Ордена русской интеллигенции” должный русский ответ. Таким ответом должно было стать восстановление допетровских органичных особенностей православной России: симфонии государственной власти с Церковью и необходимости всесословного служения Истине (сословно-корпоративное представительство в земских Соборах вместо партийной Думы). Но мало кто (за исключением таких одиноких идеологов, как Л. А. Тихомиров) работал в этом направлении: боролись друг с другом лишь капитализм и социализм.

Экономический рост достигался за счет распространения на Россию западного капиталистического уклада, все больше вытеснявшего прежние нравственные критерии в экономике. Поэтому повышение благосостояния российского общества сопровождалось его углубляющимся нравственным упадком, особенно в ведущем слое народа, показателями чего были как раз те апостасийные признаки либеральной демократии, которые “Орден русской интеллигенции” считал “прогрессивными” и всячески стремился их поощрять.

Это ослабляло иммунитет государства против любых опасностей, о чем постоянно предупреждал в своих проповедях один из виднейших русских пастырей св. прав. Иоанн Кронштадтский:

“Вера слову истины, Слову Божию исчезла и заменена верою в разум человеческий; печать, именующая себя гордо шестою великою державою в мире подлунном, в большинстве изолгалась — для нее не стало ничего святого и досточтимого… не стало повиновения детей родителям, учащихся — учащим и самих учащих — подлежащим властям; браки поруганы; семейная жизнь разлагается; твердой политики не стало, всякий политиканствует, — ученики и учителя в большинстве побросали свои настоящие дела и судят о политике; все желают автономии... Не стало у интеллигенции любви к родине, и они готовы продать ее инородцам, как Иуда предал Христа злым книжникам и фарисеям; уже не говорю о том, что не стало у нее веры в Церковь, возро­дившей нас для Бога и небесного отечества; нравов христианских нет, всюду безнравственность; настал, в прямую противоположность Евангелию, культ природы, культ страстей плотских, полное неудержимое распутство с пьянством, расхищение и воровство казенных и частных банков и почтовых учреждений и посылок, и враги России готовят разложение государства. Правды нигде не стало, и Отечество на краю гибели...” (слово на Благовещение 25 марта 1906 года).

Св. прав. Иоанн Кронштадтский предупреждал, что если русское общество не вернется к жизни по Евангелию и к осознанию удерживающей сути своей православной государственности, то власть захватят антихристианские силы. А они уже готовили небывалую Мировую войну против России, которая затормозила все реформы, потребовала от народа лишений и жертв — и тем самым дала “Ордену русской интеллигенции” новые возможности для наступления на верховную власть.

Россия не начинала этой войны, а была втянута в нее неподготовленной: она не могла предать православную Сербию. Собственная цель России в начавшейся Мировой войне выглядела вполне реальной: возвращение православным Константинополя (Второго Рима), что было обещано и союзни­ками по Антанте. Это открывало возможность продвижения к святыням Иерусалима, привлекавшим множество русских паломников, которым ничего не стоило заселить Палестину; для этого митрополит Антоний (Храповицкий) мечтал протянуть туда железную дорогу. В эти годы вновь вспомнились древние пророчества об освобождении русскими Царьграда; уже готовили и крест для оскверненной святыни Православия — храма Св. Софии...

Однако Бог не допустил столь близкого материального торжества Третьего Рима, потому что к тому времени Россия все больше утрачивала необходимое для этого духовное качество, теряя осознание своей миссии Третьего Рима и тем самым теряя оправдание своего бытия перед Богом. Даже обретение Константинополя в российском Генштабе рассматривали лишь как военно-стратегическую цель: проливы...

Все же отметим, что с XIX века в России параллельно развивались два противоположных процесса: с одной стороны — апостасийного разложения ведущего слоя и, с другой стороны — возвращения наших монархов к православному пониманию государственности. Александр III и Николай II окончательно преодолели в себе западническое наследие петровских реформ, Государь Николай II был готов и к восстановлению симфонии государства и Церкви, что во многом происходило даже при формальном отсутствии Патриарха. В нескольких источниках описан случай, когда Государь, сознавая опасность выбора Патриарха в тогдашней нездоровой атмосфере, предложил самого себя в Патриархи, для этого он даже был готов оставить семью и стать монахом — но растерянные архиереи промолчали...

То есть в последнем Государе “показана была нам органическая возмож­ность слияния воедино Великой России и Святой Руси”, — писал архимандрит Константин (Зайцев), — но даже такой Царь уже был бессилен что-либо изменить, поскольку оказался “ненужным” для верхнего социального слоя, переставшего понимать суть православного самодержавия и возжаждавшего политических “прав” и “свобод” наподобие западных (потакавших челове­ческой греховности). России осталось постигать утраченную истину уже только от обратного — через кровавую революцию...

 

Внешняя причина революции:
Мировая война против “удерживающего”

 

Нам, потомкам, такое постижение сейчас вполне открыто — именно в результате революции и всего XX века. Поэтому мы не должны с высоты своего времени высокомерно осуждать наших предков, которые не имели такого опыта, да и многие революционеры “не ведали, что творят”. Много о русских грехах того времени написано преувеличенного (“борцами за лучшее будущее”), да и просто ложного (врагами России). К тому же, помимо признания грехов своего народа, ослабивших его, честный историк должен отметить и особен­ности нападавшей стороны.

Ее мощь была уникальной в истории и по неограниченности денежных и информационных средств, и по вседозволенности приемов: создание тайных организаций, дезинформация, подкуп чиновников, дискредитация и убийства лучших людей, игра на низменных инстинктах масс, спровоцированная Мировая война. Защитники монархии не могли себе даже представить всего этого подлого арсенала; да и в западном мире правые силы по той же причине нигде не смогли противостоять агрессивно-разрушительным течениям, ибо консерватизм состоит в обладании и защите уже имеющихся простых нравственных правил, а не в ловкой разработке циничных наступательных приемов. (В этом основная причина того, что “тайна беззакония” одержит свою временную победу в конце земной истории — и будет побеждена уже Самим Христом в Его втором пришествии.)

Особо агрессивную активность действиям мировой закулисы придавало то, что в эту эпоху на очереди у нее был не обычный противник, как духовно ослабленное христианство Запада, а православная “удерживающая” вселен­ская империя Третьего Рима, который мировая закулиса издавна считала своим ненавистным экзистенциальным врагом. И по мере выхода демокра­тической идеологии на мировую арену ее натиск на Россию усиливался. Уже в ходе европейских революций 1848 года, разбившихся о мощь русского колосса, долго живший на Западе Ф. И. Тютчев заметил:

“Давно уже в Европе существуют только две действительные силы — революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу. Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны; существование одной из них равносильно смерти другой! От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества”* (“Россия и рево­люция”, 1848).

Ненависть мировой закулисы к России имела к тому времени и важную внутрироссийскую причину, отмеченную выше: еврейский вопрос. В силу международного характера еврейства он оказался одновременно и внутренним, и внешнеполитическим. Нечто промыслительное видится в том, что с конца XVIII века (после так называемых “разделов Польши”, то есть возвращения отторгнутых ею древних западнорусских земель) именно в Российской империи — самой христианской части мира — оказалась основная часть самого антихристианского народа, как бы для раскрытия смысла истории в решающем столкновении двух замыслов — Бога и сатаны.

Формально международное еврейство требовало достижения равноправия для своих единоверцев в России. По сути же — целью было разрушение альтер­нативной православной государственности и распространение иудейско-материалистической системы на весь мир. Именно с этой целью глава еврейского финансового мира в США Я. Шифф, “чрезвычайно разгневанный антисемитской политикой царского режима в России, с радостью поддержал японские военные усилия” (предоставив Японии неограниченный кредит в ее войне против России, за что был награжден японским орденом), “в то же время оказывая финансовую поддержку группам самообороны русского еврейства”, — сообщает “Encyclopaedia Judaica”*. А Ротшильды сделали для России недоступными зарубежные кредиты.

С. Ю. Витте упоминает в воспоминаниях, как при подписании мирного договора 1905 года в американском Портсмуте еврейская делегация (с участием Шиффа и Краусса — главы ложи Бнай Брит) требовала отмены ограничений для евреев, и когда Витте пытался объяснить, что для этого понадобится еще много лет, — последовали угрозы революцией**. Описанные выше спровоцированные “погромы” послужили оправданием массированной помощи (в том числе оружием) международного еврейства всем револю­ционным партиям внутри России, которые вместе с “еврейской самообороной” убили в России около 17 000 государственных служащих.

В 1906 году Столыпин предложил Государю отменить ограничения для евреев, “которые особенно раздражают еврейское население России и, не принося никакой пользы, потому что они постоянно обходятся со стороны евреев, только питают революционные настроения еврейской массы и служат поводом к самой возмутительной противурусской пропаганде со стороны самой могущественной еврейской цитадели — в Америке”***. Но это предложение вряд ли стало бы решением проблемы (оно свидетельствует о том, что даже у Столыпина не было должного понимания еврейского вопроса и надвигавшихся опасностей).

Ответ Государя Николая II свидетельствует о его большей мудрости: “Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, Вы тоже верите, что “сердце царево в руцех Божьих”. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, перед Богом страшную ответствен­ность и во всякое время готов дать Ему в том ответ”****...

Видимо, Государь верно чувствовал: предоставление равноправия иудаизму не ослабило бы революционных устремлений российского и между­народного еврейства, поскольку главная причина революционности была в ином — в самом существовании “удерживающей” православной государст­венности. Кроме того, даже если эти ограничения были малоэффективны, они указывали на антихристианскую враждебность носителей этой расистской морали и этим затрудняли их маскировку под обычных подданных. Эти ограничения в сущности были предупреждением всему остальному населению империи. Но они должны были бы дополняться и разъяснением расистско-сатанинской сути иудаизма (их нравственного кодекса “Шулхан арух”) на высшем государственном уровне, чего из монархической деликатности верховная власть себе позволить не могла, а бюрократия и не задумывалась об этом...

Следующая атака международного еврейства на Россию была органи­зована в связи с делом Бейлиса (1911—1913), обвиненного в ритуальном убийстве русского мальчика в Киеве. Беспрецедентным было давление еврейской печати на общественность, на следствие (с убийством главных свидетелей и подкупом следователей) и на присяжных: все они признали факт изуверского убийства, но половина из них не нашла достаточных доказательств для обвинения в этом именно Бейлиса. По мнению историков-евреев М. Геллера и А. Некрича, “процесс Бейлиса стал как бы подсчетом сил — антиправительственных и проправительственных. Оправдательный приговор Бейлису в 1913 году верно отражал слабость последних”*****...

В международных отношениях давление на Россию также усиливалось. В декабре 1911 года “Американский Еврейский Комитет добился резолюции конгресса об аннулировании Русско-американского договора 1832 года о торговле и навигации, если Россия не прекратит политику ущемления прав евреев”. Видную роль в этом сыграл Шифф*. О накаленности атмосферы можно судить по таким призывам со стороны влиятельных в США лиц:

“Пылающий страстью Герман Леб, директор Департамента продовольст­вия, обратился... с речью к присутствовавшим трем тысячам евреев, описы­вая мрачное угнетение, царящее в России, призвал к оружию и настаивал, чтобы на русское преследование был дан ответ огнем и мечом”. “Конечно, неплохо отменять договоры”, пояснял он, “но лучше... освободиться навсегда от имперского деспотизма”... “Давайте собирать деньги, чтобы послать в Россию сотню наемников-боевиков. Пусть они натренируют нашу молодежь и обучат ее пристреливать угнетателей, как собак”… “Подобно тому, как трусливая Россия вынуждена была уступить маленьким японцам, она должна будет уступить Богоизбранному народу... Деньги могут это сделать”**.

Газета “Нью-Йорк сан” резюмировала: “Евреи всего мира объявили войну России. Подобно Римско-католической Церкви, еврейство есть религиозно-племенное братство, которое, не обладая политическими органами, может выполнять важные политические функции. И это Государство теперь предало отлучению русское Царство. Для великого северного племени нет больше ни денег от евреев, ни симпатии с их стороны… а вместо этого беспощадное противодействие. И Россия постепенно начинает понимать, что означает такая война”***.

Вряд ли на этом фоне (вспоминая “группы самообороны” Шиффа) можно считать случайностью убийство в сентябре 1911 года премьер-министра П. А. Столыпина евреем Богровым, имевшим революционные связи с загра­ницей.

Для развязывания Мировой войны мировая закулиса решила использовать противоречия между Россией и центральными державами (Германией и Австро-Венгрией) в отношении к балканским славянам. 15 июня 1914 года в Сараево сербскими патриотами был убит наследник австро-венгерского престола Фердинанд. В ходе судебного процесса над убийцами выявилось, что за ними стояли масоны. В результате нагнетания напряженности масонской дипломатией и еврейской прессой 15 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, 19 июля Германия — России...

В нашу задачу не входит описание самого хода этой войны на истощение: победить в ней должен был тот, у кого окажется больше ресурсов. С этой точки зрения Россия проиграть центральным державам не могла. Она проиг­рала войну из-за двойного предательства: внутреннего (со стороны “Ордена русской интеллигенции”) и внешнего (со стороны “союзников” по Антанте). Международное еврейство в этом сыграло главную роль.

Так, известный современный банкир-мондиалист Ж. Аттали пишет, что в годы Первой мировой войны у еврейских банкиров в разных странах Европы были свои финансовые интересы (пронемецкие, профранцузские, про­британские), не во всем совпадавшие. Но в одном они были едины: “Амери­канские евреи вступают в соглашение со всеми другими рассматривать царскую Россию как единственную страну, против которой надо вести войну”****.

О мощи этого фактора уже в первый период войны свидетельствует то, как в 1915 году была отменена черта оседлости. Воспользовавшись тем, что Россия не готовилась к войне и поэтому первый год остро нуждалась в кредитах для налаживания военного производства, еврейство выдвинуло ей ультиматум об отмене ограничений евреям. И западные, и российские банки (тоже бывшие под еврейским контролем) одновременно отказались предоставить России кредиты, без чего Россия не могла воевать. В издававшемся И. В. Гес­сеном “Архиве русской революции” опубликована стенограмма обсуждения русским правительством в августе 1915 года этого ультиматума. Министр А. В. Кривошеин предлагал просить международное еврейство об ответных услугах: “…мы даем вам изменение правил о черте оседлости… а вы... окажите воздействие на зависимую от еврейского капитала (это равносильно почти всей) печать в смысле перемены ее революционного тона”. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов: “Союзники тоже зависят от еврейского капитала и ответят нам указанием прежде всего примириться с евреями”. Министр внутренних дел кн. Н. Б. Щербатов: “Мы попали в заколдованный круг... мы бессильны, ибо деньги в еврейских руках и без них мы не найдем ни копейки, а без денег нельзя вести войну”*. Русское правительство было вынуждено пойти на уступки.

Тем не менее мировая закулиса не собиралась щадить Россию и изменять цели Мировой войны. Эта война стала качественно новым явлением не только по размаху военных действий, но и по их целям. К началу XX века мировая закулиса создала себе плацдарм в виде технически развитых демократических государств (США, Англии, Франции), способных вести демократические войны мирового масштаба, небывалые в истории. Их целью была не военная оккупация новых территорий ради их ограбления, а искусственно провоци­руемые столкновения между собой остававшихся крупных государств — противников мировой закулисы — с целью их взаимного уничтожения и демокра­тизации всего мира.

В древней истории тоже были войны почти мирового масштаба — напри­мер, завоевания Александра Македонского или римских императоров. Однако тогда это была подготовка к созданию “тела” вселенской империи, которой предстояло воспринять Христианство. Те войны не имели того духовного смысла, который делает войны XX века именно актами Мировой войны за глобальное господство сатанинских сил против “удерживающих”.

В христианскую эпоху в войнах против “удерживающей” Империи уже просматриваются атаки сатанинских сил, но “тайна беззакония”, не отстроив собственных военно-политических структур, долго делает это чужими руками: сначала мусульманскими с целью сокрушить православную Византию, затем пытается сокрушить ее руками западных христиан-еретиков в их крестовых походах. Как раз эти крестовые походы, формально организуемые католиками для отпора мусульманам на Святой земле, показывают, что отпадение христианского Запада в латинскую ересь сразу сделало его (даже в добрых побуждениях!) невольным инструментом “тайны беззакония” в борьбе против истинного Христианства.

И против Третьего Рима сатанинские силы долго воевали чужими руками: всем крупнейшим иноплеменным нашествиям на Русь в той или иной степени помогало еврейство или старалось использовать их. Это относится уже к нашествию татаро-монголов в XIII веке, о котором еврейский историк Г. Грец писал: “…большинство восточных евреев было на стороне монголов”, а порою даже в их рядах против христиан**. Таков был и поход Мамая из Крыма: его финансировали “генуэзские купцы”, отрядившие в поход и генуэзскую пехоту — фрягов. И в польской оккупации Смутного времени в качестве главного героя послали “жида, который назывался Димитрием царевичем” (из письма Царя Михаила принцу Оранскому).

Наполеоновские войны и его нашествие на Россию с двунадесятью языками были грандиозны для того времени и вполне выглядят как мировая война.

Нужно отметить, что поражение Наполеона имело тогда огромное духовное значение для всей Европы, задержав в ней триумф антихристианских сил на целую эпоху. Для понимания духа двух сил, столкнувшихся в той войне в России***, важно отметить, что Наполеон был антихристиански настроенным революционером-масоном (как и его отец и четыре брата: из них Жозеф стал “королем Испании” и гроссмейстером французского “Великого Востока”; Луи — “королем Голландии” и гроссмейстером Великой ложи шотландского устава, а затем “Великого Востока”; Жером — “королем Вестфалии”****). Масонами были также все его приближенные и маршалы. Именно Наполеон впервые превратил масонство из тайного общества, каким оно было раньше, в новую официальную государственную религию, объединив все ложи вокруг “Великого Востока”. Он установил обелиск с пятиконечной красной звездой (главный символ масонства) на месте казни французского монарха Людовика XVI, устранил его легитимного наследника и короновал себя “императором” всего Запада в соборе Парижской Богоматери в присутствии главного раввина и папы римского.

Возвеличивая себя, “император” заменил христианский праздник Успения Божией Матери национальным праздником “святого Наполеона”. (Лишь после того, как “император” отобрал у католической церкви ее владения, он был в 1809 году отлучен папой; за это папа был арестован и заключен в тайную тюрьму.) Столь дерзкая похоть власти у Наполеона имела, конечно, признаки антихристианской демонической гордыни, а его победы и исключительное военное везение, удивлявшие всю Европу, объяснялись, видимо, не только полководческим талантом, но и помощью соответствующих духовных сил, к которым он обращался. В Наполеоне преобразовательно и вполне зримо отразились явные признаки будущего антихриста.

Так, “Еврейская энциклопедия” пишет, что Наполеон “стал играть роль еврейского Мессии и заявил, что прибыл в Палестину для восстановления Иерусалима и Иудеи... приглашая их [евреев] под его знамя и обещая им реставрацию иерусалимского храма во всем его блеске”. Он “рисует перед ними перспективу иерусалимского царства и величием своего жеста приобретает необыкновенную популярность среди евреев всех стран... его победоносные войска повсюду сбрасывали железные оковы с еврейского народа, и Наполеон Бонапарт приносил евреям равенство и свободу... Существуют на еврейском, немецком, французском и итальянском языках многочисленные гимны, составленные раввинами и светскими лицами в честь Наполеона Бонапарта”*. Хасиды в Польше “пытались с помощью магических ритуалов передать Наполеону великую силу”**, — сообщает еврейский автор.

Проницательную оценку этим устремлениям Наполеона дал Синод Русской Церкви в специальном воззвании: узурпатор императорской власти учредил “новый великий синедрион еврейский, сей самый богопротивный Собор”, осудивший Спасителя, чтобы объединить евреев всего мира и “с помощью ненавистников имени христианского... похитить священное имя Мес­сии”***.

На этом фоне, несомненно, попытка Наполеона завоевать Россию (“удер­жи­вающий” Третий Рим) имела и для него, и для финансово поддерживавшего его еврейства важное духовное значение, даже если они его не осознавали в полной мере. В упомянутой книге А. Рачинский подчеркивает****, что Наполеон решил захватить не новую административную столицу, Санкт-Петербург, а духовную столицу — Москву, намереваясь в ней короноваться как “император Вселенной”. Для этого в Москву были привезены служители данного цере­мониала, музыканты, хор, декоративные украшения, одеяния и вся необходимая “императорская” символика, включая статую Наполеона, а в Париж был доставлен папа римский, которого держали наготове для отправки в Москву. (Несмотря на отлучение, Наполеон нуждался в его “сакральном освящении” данного действа.) Антиправославный дух этого замысла выразился в осквернении “культурными французами” московских святынь (устройство конюшен в храмах). Поэтому знаменитый пожар Москвы стал тогда не менее символичным духовным ответом русского народа и его победой над этим сатанинским планом.

Напомним также, как символично Александр I закончил эту войну в Париже: на площади Конкорд, на том самом месте казни французского короля, где “император” Наполеон при своей коронации установил масонскую пента­грамму, русский Император отслужил пасхальную службу с большим право­славным хором в присутствии русских войск и огромной французской толпы. Александр I назвал это очистительной молитвой и духовным триумфом России в сердце Франции. После чего русские войска ушли домой из освобожденной Европы, не посягнув на какие-либо материальные и территориальные приоб­рете­ния — Россия видела свою задачу там лишь в восстановлении законного порядка.

С этой же целью в 1815 году по инициативе России был создан Священный союз европейских монархий — для совместного отпора революционным движениям; этим объясняется и русская военная помощь Австрии в 1849 году. Но западные монархи предали Россию...

В этом ряду стоит и Крымская война (1853—1856), в которой были атакованы российские укрепления в Балтийском море (Аланские острова и финское побережье), в Белом море (Соловецкий монастырь и Архангельск), Петропавловск-Камчатский, а на Кавказе в спину русским войскам ударили чеченские отряды Шамиля — союзника Турции и Англии. Тогда Ватикан и ведущие апостасийные державы Европы сознательно объединились с мусульманской Турцией против “удерживающей” России — именно для противодействия ее покровительству порабощенным турками христианам, в том числе на Святой земле, — это важный признак, чтобы видеть в этой войне черты будущей Мировой. Очень откровенно прозвучало и заявление с кафедры Парижского кардинала Сибура в момент объявления войны: “Война, в которую вступила Франция с Россией, не есть война политическая, но война свя­щенная... религиозная. Все другие основания, выставляемые кабине­тами, в сущности, не более, как предлоги, а истинная причина, угодная Богу, есть необходимость отогнать ересь Фотия; укротить, сокрушить ее. Такова признанная цель этого нового крестового похода и такова же была скрытая цель всех прежних, крестовых походов, хотя участвовавшие в них и не признавались в этом”*.

Однако Божиим промыслом эти нашествия на Русь долгое время приво­дили к обратному результату: Господь попускал этим силам, “дробя стекло, ковать булат” — способствовать осознанию Россией своих грехов и своей “удерживающей” миссии Третьего Рима. Так, даже в промасоненный петер­бургский период нашествие Наполеона с двунадесятью языками на Россию и Крымская война отрезвили мыслящую часть ее ведущего слоя, упивавшегося западными апостасийными миазмами, — Россия ответила на эти атаки запрещением масонства, появлением славянофилов, которые оставили иллюзии о “христианской Европе” (ярким выражением чего стала книга Н. Я. Данилевского “Россия и Европа”). И, разумеется, духоносным словом церковных подвижников: преп. Серафима Саровского, св. Игнатия (Брян­чанинова), св. Феофана Затворника. В народных низах Россия еще хранила “удерживающую” культуру, которая все больше влияла и на верхи общества — вплоть до Государей, которые становились все более право­славными.

Хотя Отечественная и Крымская войны по своему размаху уже имели черты будущей Мировой войны, это были лишь ее репетиции. Тотальные подрывные действия на российской территории еще не велись; главный оплот “тайны беззакония” и мировой закулисы — США — в тех войнах еще не участвовал, он еще только наращивал мускулы; и международное еврейство о своих национальных чаяниях по захвату Святой земли еще не заявляло.

Только “Великая война” (так ее тогда назвали), разразившаяся в 1914 году, явила собою полный набор всех признаков, чтобы считаться Мировой по своему духовному масштабу:

— Война была подготовлена и велась под руководством еврейской мировой закулисы, которой были сплочены против православной России все анти­русские силы. В их число входили и последние консервативные европейские монархии, и весь апостасийно-демократический мир (поначалу игравший роль “союзника”), и главное государство мусульманского мира (Османская империя масонов-младотурок), и внутренние враги России (еврейство, революционеры, сепаратисты, “Орден русской интеллигенции”), работавшие на подрыв Третьего Рима. Соответствующий план был предложен Германии в марте 1915 года И. Л. Гельфандом-Парвусом: путем щедрого финансирования сконцентрировать против “русских” (он так и пишет) все указанные силы для революции. Предусматривались пропагандная кампания в прессе, органи­зация забастовок, крестьянских и сепаратистских восстаний, взрывы железнодорожных мостов и нефтепромыслов специально обученными диверсантами*.

— Объединение руководителей большинства из этих сил в России прои­зошло на основе их общей принадлежности к масонству как координи­рующей силы; по косвенным признакам можно предположить, что и Парвус вступил в масонство через дружеские связи с младотурками.

— Главная цель войны долгое время держалась в тайне: свержение “удерживающей” православной государственности Третьего Рима. Это выявилось в дни Февральской революции, когда Англия и Франция, изменив своему союзническому долгу, еще до отречения Государя поддержали Февральскую революцию и официально заявили 1 марта через своих послов, что “вступают в деловые сношения с Временным Исполнительным Комитетом Гос. Думы, выразителем истинной воли народа и единственным законным временным правительством России”**.

Премьер-министр Ллойд Джордж в британском парламенте “с чувством живейшей радости” приветствовал свержение русского Царя и открыто признал: “Британское правительство уверено, что эти события начинают собою новую эпоху в истории мира, являясь первой победой принципов, из-за которых нами была начата война”, “громкие возгласы одобрения раздались со всех мест”***. Комментируя это заявление, английская газета “Дэйли ньюс” охарактеризовала Февральскую революцию как “величайшую из всех до сих пор одержанных союзниками побед... Этот переворот несравненно более важное событие, чем победа на фронте”****.

(Все дальнейшие главные войны XX века были продолжением борьбы демократий за те же свои принципы, которые наталкивались на самое разное сопротивление: от европейского фашизма до претерпевшего национальную мутацию коммунизма.)

— Параллельно целью войны было создание на Святой земле еврейского государства — будущего седалища иудейского мирового правителя-анти­христа. Именно в дни сокрушения Российской монархии британские войска продвинулись к Иерусалиму, а через неделю после большевистского Октябрьского переворота была опубликована знаменитая декларация бри­танского министра иностранных дел А. Дж. Бальфура, направленная Ротшиль­дам и провозгласившая создание “Национального очага для еврейского народа в Палестине”, что было подтверждено созданной после войны Лигой наций. Сионистские деятели заявляли об этом как о цели Мировой войны еще до ее начала. Декларация Бальфура была встречена еврейством России празднич­ными манифестациями во всех крупных городах.

— Еще одной целью была окончательная демократизация Европы: в 1918 году были сокрушены Германская и Австро-Венгерская монархии, а все прочие вскоре превращены в декоративные, от которых не зависят государственные решения парламентов и правительств, подконтрольных мировой закулисе.

— На последнем этапе в войну включился и главный оплот мировой закулисы — США в качестве главного победителя. Международное еврейство, приватизировавшее накануне войны (в 1913 году) эмиссию американского доллара, сделало его мировой валютой, поскольку все воевавшие страны брали кредиты у США и попали в финансовую зависимость.

— В этой войне в наибольшей мере было применено основное оружие “отца лжи” — обман: и в подготовке провокационного повода для войны (для этого масоны использовали втемную сербских “борцов за независимость”, побудив их к убийству австро-венгерского наследного принца), и в обманном союзе стран Антанты с втянутой в войну Россией, что закончилось их преда­тельством ее.

Разумеется, Государь Николай II не мог оставить на произвол судьбы православную Сербию — на что и был рассчитан провокационный выстрел в Сараево. Так началась война между Россией и Германией, у которых геополитические интересы нигде столь непримиримо не сталкивались. Пророческой в этом смысле оказалась докладная записка Государю бывшего министра внутренних дел П. Н. Дурново в феврале 1914 года: “Всеобщая европейская война смертельно опасна для России и Германии независимо от того, кто ее выиграет... В случае поражения, возможности которого с таким врагом, как Германия, нельзя исключить, социальная революция в ее наибо­лее крайней форме неизбежна”*...

Конечно, защитить Сербию было необходимо, и агрессивные замыслы Германии, развязавшие войну, неоспоримы. Однако враждебность между двумя консервативными монархиями нагнеталась и искусственно. Даже еврейский советолог У. Лакер признает, что накануне войны “пресса в России, как и в Германии, сыграла главную роль в ухудшении отношений между обеими странами... Можно быть почти уверенным, что без прессы Первой мировой войны вообще бы не было”**.

В начале войны Россия своим жертвенным неподготовленным наступле­нием 1914 года спасла Францию от разгрома. Французский маршал Фош признал: “Если Франция не стерта с карты Европы, она этим прежде всего обязана России”***. Но свои обещания относительно Константинополя и проливов союзники изначально не собирались выполнять.

Так, в начале войны они потребовали, чтобы русский флот не предпри­нимал никаких действий в проливах против Турции (якобы это могло “удержать” ее от вступления в войну на стороне Германии). Затем Англия намеренно пропустила в проливы немецкие крейсеры — чтобы осложнить возможное занятие проливов русским десантом. А ведь именно закрытие этих проливов чрезвычайно обострило снабжение русской армии, плохо воору­женной и не готовой к войне... В 1915 году англичане без предупреж­дения (!) предприняли торопливую и неудачную попытку занять проливы своими силами, пойдя на огромные потери (до 100 000 человек) — чтобы поставить Россию перед свершившимся фактом и вести переговоры о Константинополе с позиции “собственника”****...

Повторим: военное достижение этой цели для несокрушимого российского колосса было вполне реально. Эта Мировая война не была проиграна Россией на полях военных сражений, а вследствие того, что внутренний “Орден русской интеллигенции” рвался к власти и по своей духовной и политической слепоте принес в жертву мировой закулисе и победу, и саму Россию — в масонской антимонархической революции.

 

Февральская революция

 

Как можно видеть из признания Ллойд Джорджа, Февральская революция была первой целью Мировой войны, начатой демокра­тиями. Революция произошла в феврале-марте 1917 года не потому, что война затянулась и ее тяготы стали невыносимы, а потому что был предвидим успешный для России конец войны. Это заставило верхушку интеллигентского “ордена” и ее зарубежных покровителей поторопиться с атакой на русскую монархию. Характерно, что эта революция готовилась не в “рабоче-крестьянском” или большевистском подполье, а в думских кулуарах и богатых петербургских салонах. Ход событий подробно описан как в мемуарах их активных участников (А. Ф. Керенский, П. Н. Милюков, А. В. Тыркова-Вильямс и др.), так и в монографиях исследователей (С. П. Мельгунов, Г. М. Катков). Поэтому отметим лишь основные черты этой революции, раскры­вающие ее духовную суть.

Мировая война, конечно, легла тяжелым бременем на страну. Однако фронт стабилизировался вдали от жизненных центров. Первоначальные трудности военного снабжения были преодолены. Отечественная военная промышленность производила в январе 1917 года больше снарядов, чем Франция и Англия, и на 75—100% обеспечила потребность армии в разных видах тяжелой артиллерии — главного оружия того времени*. Общий рост российской экономики за годы войны составил 21,5%. Успешное наступление в 1916 году укрепило веру в победу. Готовилось весеннее наступление 1917 года, что, несомненно, стало бы переломным моментом в войне. Поскольку Италия уже перешла на сторону Антанты и в войну готовилась вступить Америка — шансов на победу у истощенных Германии и Австро-Венгрии не было. И “февралисты” сознавали, что после победного окончания войны свергнуть монархию будет гораздо труднее. Тем более что срок полномочий депутатов Государственной Думы (именно они составили ядро заговорщиков) истекал в 1917 году, а переизбрание многих из них было под большим вопросом. И они решили действовать.

Выступая в Таврическом дворце сразу же после захвата власти, П. Н. Милюков признался (курсив наш): “Я слышу, меня спрашивают: кто вас выбрал. Нас никто не выбрал, ибо если бы мы стали дожидаться народного избрания, мы не могли бы вырвать власти из рук врага... Нас выбрала русская рево­люция”**...

По признанию “Еврейской энциклопедии”, в финансировании революции особенно отличился все тот же глава еврейско-американского финансового мира Я. Шифф. Он тратил не только свои деньги, но и сыграл на том, что своя причина для поддержки революционеров была у Германии и Австро-Венгрии: ставка на разложение воевавшей против них русской армии. Из документальной книги американского ученого Э. Саттона “Уолл-стрит и большевиcтcкая революция”, основанной на архивных документах Госдепарта­мента США, можно видеть, что пресловутые “немецкие деньги” для финанси­рования революционеров были на самом деле еврейскими кредитами из США*** (потом еврейские банки стали возвращать их в виде германских репараций и вывозимых российских ценностей). В этой операции главную роль играли родственники Шиффа — банкиры Варбурги, один из которых, Пауль, имел решающее влияние на американские финансы во время Мировой войны; в этом ему помогал брат Феликс — центральная фигура немецко-еврейской элиты в США; третий, Макс, через скандинавские филиалы банка оказывал услуги Германии; а четвертый брат, Фриц, выполнял секретные поручения немецких властей по контактам с российскими либералами****.

В России в интересах этих заграничных кругов действовали как сторонники либеральной демократии в верхнем слое общества, так и революционные организации в нижнем. Их координация осуществлялась “преимущественно по масонской линии”, подчеркивал историк-демократ и очевидец революции С. П. Мельгунов: в масонскую организацию входили представители разных партий — “от большевиков до кадетов”*****. С масонами были связаны многие генералы, входившие в так называемую Военную ложу****** (даже если не все ее члены были “посвященными” масонами, это не меняет сути дела).

Меньшевик, дотошный историк Б. И. Николаевский тоже писал, что “поскольку дело идет об идеологии этого заговорщицкого движения, то уже теперь можно с полной достоверностью утверждать, что центром, где она формировалась... были масонские организации”. Масонская “идеология политического переворота... планы эти и разговоры о них сыграли огром­нейшую роль главным образом в деле подготовки командного состава армии и офицерства вообще к событиям марта 1917 г.”. Затем группа масонов “в течение почти всего периода Временного правительства играла фактически руководящую роль в направлении политики последнего”, “в этот период ложи на местах определенно становятся ячейками будущей местной власти”*. Их было по России немало: накануне революции, по данным масонского словаря, имелось около 28 лож в крупнейших городах России. (Этот факт — докумен­тально подтвержденный в серьезнейших исследованиях, мемуарах и масон­ских энциклопедиях — даже постсоветским историкам все еще кажется “черносотенным мифом”. “Хрестоматия по истории России”, рекомендованная Министерством образования в 1995 году, приводит лишь мнение покойного советского историка А. Я. Авреха о масонах: “Чего не было — того не было”**.).

Сначала российские масоны вместе с западными союзниками оказали давление на Царя (для этого в январе 1917 года в Петроград прибыл лорд Мильнер — Великий Надзиратель Великой Ложи Англии, видный политик и банкир). Они требовали предоставления Думе больших законодательных прав и продления ее полномочий до конца войны. Львов (будущий глава Временного правительства) заявил, что “если не последует каких-либо изменений, то “через три недели” произойдет революция”. Как отметил британский министр иностранных дел Бальфур (тоже масон), “монархам редко делаются более серьезные предупреждения, чем те, которые Мильнер сделал Царю”***.

Но Царь не желал менять закон ради оппозиции, развернувшей против него с думской трибуны всероссийскую кампанию клеветы, которую тиражи­ровали газеты. Было очевидно, что думские лидеры лишь рвались к личной власти, пренебрегая интересами страны и используя любые средства. Это понимал и ирландский представитель в британском парламенте, заявив­ший: “…наши лидеры... послали лорда Мильнера в Петроград, чтобы подго­товить эту революцию, которая уничтожила самодержавие в стране-союзнице”****.

Авторитетный английский историк Г. М. Катков предполагал, что волнения в феврале 1917 года в Петрограде подготовили агенты Парвуса: “Допуская, что вся правда нам недоступна, мы не имеем все-таки права прикрывать наше незнание фразами о “стихийном движении” и “чаше терпения рабочих”, которая “переполнилась»”. Кто-то должен был пустить слухи о нехватке хлеба (хотя хлеб имелся); кто-то должен был спровоцировать нереальное требование рабочих о повышении зарплаты на 50% (которое было отвергнуто, что и вызвало забастовку); кто-то должен был выдавать бастующим деньги на жизнь и выбросить именно те лозунги, о которых один из рабочих мрачно сказал: “Они хотят мира с немцами, хлеба и равноправия евреев”. Было очевидно, пишет Катков об этом рабочем, “что лозунги исходят не от него и ему подобных, а навязаны какими-то таинственными “ими»”*****. (Примечательно и очень символично также, что Февральская революция началась 23 февраля/8 марта: на этот день в 1917 году пришелся иудейский карнавальный праздник мести антисемитам — Пурим.)

Однако организованные волнения в Петрограде были еще не революцией, а необходимым поводом для нее: они были раздуты печатью и заговор­щиками, чтобы требовать у Царя отречения как “последнего средства спасения России”. При этом масонская организация, действуя согласованно в Думе, Генштабе, управлении железной дорогой и в средствах информации, сыграла решающую роль. Масонские источники (см. в нашей книге “Тайна России”) показывают, что в 1917 году из масонов состояли:

Временное правительство (“масонами было большинство его членов”, — сообщает французский масонский словарь);

первое руководство Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов (масонами были все три члена президиума — Н. С. Чхеидзе, А. Ф. Керенский, М. И. Скобелев и двое из четырех секретарей — К. А. Гвоздев, Н. Д. Соколов);

ядро еврейских политических организаций, действовавших в Петрограде (ключевой фигурой был А. И. Браудо — “дипломатический представитель русского еврейства”, поддерживавший тайные связи с важнейшими еврейскими зарубежными центрами; а также Л. М. Брамсон, М. М. Винавер, Я. Г. Фрум­кин и О. О. Грузенберг — защитник Бейлиса, и др.).

Сразу же после образования масонское Временное правительство стало готовить декрет об отмене всех ограничений для иудеев “в постоянном контакте с беспрерывно заседавшим Политическим бюро”, то есть еврейским центром, — пишет его член Я. Г. Фрумкин. Декрет был принят в еврейский праздник Пасхи. После публикации (9/22 марта) декрета еврейское Политбюро отправилось с депутацией к главе Временного правительства и в Совет рабочих и солдатских депутатов (состоявший из меньшевиков и эсеров) — “но не с тем, чтобы выразить благодарность, а с тем, чтобы поздравить Временное правительство и Совет с изданием этого декрета. Так гласило постановление Политического бюро”*. Из этого следует, что Февраль был их совместной победой, в которой большевики практически не участвовали.

Это было продемонстрировано и публичным обменом телеграммами, когда главный финансист революции Шифф, “как постоянный враг тирани­ческого самодержавия, беспощадно преследовавшего моих единоверцев”, поздравил кадетского лидера, нового министра иностранных дел Милюкова с победой революции, на что тот ответил: “Объединенные в ненависти и отвра­щении к свергнутому режиму, будем также объединены в проведении новых идеалов”**.

“Краткая еврейская энциклопедия” пишет, что “после Февральской рево­лю­ции евреи впервые в истории России заняли высокие посты в центральной и местной администрации”, и приводит длинный перечень фамилий. Однако “светиться” в верхах свергнувшего монархию Временного правительства евреи предусмотрительно не захотели: “Л. Брамсону, М. Винаверу, Ф. Дану и М. Либеру в разное время предлагали министерские посты, но все они отклонили эти предложения, считая, что евреи не должны быть членами прави­тельства России”***.

Зато они не стеснялись руководящих постов в рвавшихся к власти Советах, включая влиятельный Петроградский (Ф. Дан, М. Либер, О. Мартов, Р. Абра­мович и др.); перед Октябрем Петроградским Советом руководил Троцкий, Московским Советом — Г. Кипен; первый президиум Всероссийского ЦИК под руководством председателя А. Гоца включал в себя девять человек: пять евреев, одного грузина, одного армянина, одного поляка и одного предположи­тельно русского). Неудивительно, что уже в июне 1917 года Съезд Советов единогласно принял резолюцию о борьбе с антисемитизмом****, а II Съезд Советов (сразу после Октябрьского переворота) “единогласно и без прений” — резолюцию с призывом “не допустить еврейских и всяких иных погромов со стороны темных сил”*****.

Февральская революция не была “бескровной”, как ее назвали “февра­листы”. Сам Керенский признал в мемуарах, что многие чиновники были “убиты и ранены”. Судя по спискам жертв в мартовских газетах, число погибших в столице исчислялось многими сотнями. Революционной толпой были сожже­ны многие административные здания, разграблены особняки аристократов и царские дворцы. Причем уже Временное правительство начало гонения на Церковь: была закрыта Александро-Невская лавра, отстранены наиболее стойкие архиереи. Арестам подверглись не только видные монархисты, но и простые государственные служащие.

Например, газеты описывают, как 2 марта в Москве “по улицам двигалось много конных и автомобильных отрядов, конвоировавших экс-приставов, их помощников, околоточных, городовых, сыщиков, охранников, жандармов, вестовых, писарей, паспортистов... Их окружили воинская стража и студенты с винтовками и браунингами в руках. Публика встречала арестованных свист­ками... Шествия с арестованной полицией начались с 8 час. вечера и кончились лишь поздно ночью... по выполнении необходимых формальностей их в том же порядке отправляли в Бутырскую тюрьму”*. Те же “студенты с брау­нин­гами” арестовывали правых журналистов, монархических деятелей, подвергали разгрому их квартиры и редакции (как, например, квартиру председателя “Союза русского народа” Дубровина и редакцию “Русского знамени”).

В числе “людей с браунингами” были также дезертиры и террористы-убийцы, которых освободила из тюрем “общая политическая амнистия”, объявленная Временным правительством. Теперь они мстили царской адми­нистрации. Нередко именно эти лица, “преследовавшиеся царизмом”, занимали освобо­див­шиеся административные посты. Полиция была переиме­нована в милицию, губернаторы были заменены комиссарами Временного прави­тельства.

Однако все это происходило уже после отречения Государя. Поначалу же Февральская революция была лишь заговором в верхнем социальном слое столицы. Можно было усмирить этот бунт одним верным полком, ибо в других городах волнений не было: все зависело от исхода событий в Петербурге. И такие полки были. Беда верховной власти заключалась в том, что такого полка в ее распоряжении не оказалось. Этому воспрепятствовали генералы-заговорщики: в столице, вопреки приказу Государя, были размещены лишь запасные недисциплинированные батальоны, представлявшие собой удобную среду для разлагающей пропаганды.

Узнав о беспорядках, Царь, находившийся в могилевской Ставке, отдал распоряжение направить в столицу верные войска, и сам направился в Петроград. Но приказ Государя об отправке войск предательски не был выполнен. По дороге Николай II был изолирован во Пскове и дезинформирован своим окружением, участвовавшим в заговоре. Начальник Штаба Алексеев, драматизируя события, заявил, что только отречение Царя позволит продол­жать войну, и убедил в этом командующих всех фронтов, приславших соот­ветст­вующие телеграммы. Царь был принужден к отречению в пользу брата, Великого Князя Михаила Александровича. Его, в свою очередь, Временный комитет Госдумы заставил передать вопрос о самой монархии на усмотрение будущего Учредительного собрания. Оба эти отречения были нарушением законов Российской Империи и произошли вследствие револю­ционного насилия. Именно в этот день, 2 марта 1917 года, прерывается леги­тим­ность власти в России...

 

Духовный смысл отречения св. Государя Николая II

 

Никакой глава государства не смог бы противостоять смуте такого масштаба. Поэтому не имеет смысла все сводить к мнимому “безволию” и “отсутствию политических способностей” у Государя Николая II. Здесь сыграли роль более важные, эпохальные факторы, которые создали в российском обществе нравственные и идейные предпосылки для революции и парализо­вали сопротивление ей народа.

Царя тогда предал почти весь высший генералитет. По описанию адми­рала А. Бубнова**, в Ставке царила атмосфера заговора. В решающий момент в ответ на ловко сформулированный запрос Алексеева об отречении лишь два генерала публично выразили преданность Государю и готовность вести свои войска на усмирение мятежа (генерал Хан Нахичеванский и генерал граф Ф. А. Келлер). Остальные приветствовали отречение, нацепив красные банты. В том числе будущие основатели Белой армии генералы Алексеев и Корнилов (последнему затем выпало объявить царской семье приказ Временного правительства о ее аресте). Великий Князь Кирилл Владимирович также нарушил присягу и 1 марта 1917 года — еще до отречения Царя и как средство давления на него! — снял свою воинскую часть (Гвардейский экипаж) с охраны царской семьи, под красным флагом явился в Государственную Думу, предоставил этому штабу масонской революции своих гвардейцев для охраны арестованных царских министров и выпустил призыв к другим войскам “присоединиться к новому правительству”***.

Это ширящееся предательство было для Государя тяжелым ударом... Читая приносимые сводки, что его отречения требуют армия, народ и даже члены династии, Помазанник не счел возможным удерживать свою власть насилием над народом, поскольку оказался ему не нужен — в этом случае он все равно переставал быть настоящим православным Самодержцем... В то же время, передавая власть брату, государь хотел облегчить совесть народа, не возлагать на него грех клятвопреступления.

Отречение Государю представлялось неизбежным, когда “кругом трусость, и измена, и обман”, — таковы были последние слова в царском дневнике в ночь отречения. О масштабах измены свидетельствует то, что помимо Великого Князя Кирилла Государя предали и многие другие члены династии. Дядя Царя, Великий Князь Николай Николаевич знал о заговоре, но не воспрепят­ствовал этому, потворствовал отречению и открыто поддержал Временное правительство: “Новое правительство уже существует, и никаких перемен быть не может. Никакой реакции, ни в каких видах я не допущу...”*. О “всемерной поддержке” Временного правительства заявили также Великие Князья Борис Владимирович, Николай Михайлович, Александр Михайлович, Сергей Михайлович, принц Александр Ольденбургский**... И почти все другие члены династии забыли в те дни о присяге Государю, приветствовав его отречение. А Великий Князь Кирилл Владимирович, лично принявший вооруженное участие в свержении царской власти, в оправдание своей измены даже пригласил газетчиков домой и дал им несколько интервью о “гнете старого режима” и о “сияющих впереди звездах народного счастья”***; он даже оправдал арест Царской семьи словами: “Исключительные обстоятель­ства требуют исключительных мероприятий”****!

Отношения Государя с многими членами династии испортились давно — из-за их незаконных браков. Так, несмотря на прямой запрет Государя, Великий Князь Кирилл в нарушение фамильных, государственных и церковных законов женился на своей двоюродной сестре, разведенной и неправославной. Против нарушителей Государь применял санкции (потомство Кирилла было лишено прав престолонаследия), вследствие чего Великие Князья позволяли себе открытую фронду по поводу многих его назначений и фактически вписались в кампанию революционеров по дискредитации Царской Семьи. Особенно это проявилось в раздувании “влияния Распутина”; его убийство, в котором были замешаны члены династии, показало, что “все дозволено”... В семье Великого Князя Кирилла, как свидетельствовал Родзянко, даже строили планы “уничтожить Императрицу”*****... Такое отношение членов императорской фамилии к Государю отражалось в печати и также оказывало разрушительное воздействие на государственную дисциплину и на народ.

Разумеется, фрондируя против Николая II до революции, такие члены династии не намеревались свергать саму монархию: этим они лишили бы себя привилегий и доходов из уделов. Они лишь надеялись использовать заговорщиков в своих интересах, для дворцового переворота внутри династии (семья Кирилла строила планы посадить его на трон) — но жестоко обманулись. Временное правительство сразу же показало, что даже лояльные Романовы как “символы царизма” новой власти не нужны.

Более же всего духовное состояние России тогда выявилось в поведении высших архиереев Русской Православной Церкви. Они не осудили Фев­ральскую революцию, не выступили против незаконного отречения Царя, принужденного к тому обманом и насилием, не поддержали его духовно — а лишь растерянно и безвольно последовали призыву его брата Михаила (3 марта) подчиниться Временному правительству. Удивительно легко, за редкими исключениями, они Указом от 6 марта вычеркнули имя Помазанника Божия из богослужебных книг, не вспомнили даже о клятвопреступлении, освободив армию и народ от присяги законному Царю, которую каждый гражданин Империи приносил на Евангелии (впрочем, официальное освобож­дение от присяги Синод все же постеснялся издать). 7 марта всем епархиям был предписан текст присяги новой власти со словами: “В заключение данной мною клятвы осеняю себя крестным знамением и нижеподписуюсь”; принятие присяги производилось с участием духовенства. Были упразднены все царские дни в календаре, хотя формально Дом Романовых оставался царствующим до решения будущего Учредительного собрания* . В знаменитом Обращении Святей­шего Синода от 9 марта говорилось:

“Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни... доверьтесь Временному Правительству; все вместе и каждый в отдельности приложите усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и пови­новением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы. Святейший Синод усердно молит Всемогущего Господа, да благо­словит Он труды и начинания Временного Российского Правительства...”.

Тем самым Синод вместо призыва к соблюдению Основных законов и присяги Помазаннику Божию совершил церковное оправдание революции ради земных благ “истинной свободы, счастья и славы”. Синод мог хотя бы подчеркнуть временный и условный характер нового правительства, но архиереи еще до решения будущего Учредительного собрания (которое должно было решить вопрос о форме правления) сочли монархию безвозвратно упраздненною “волей Божией” и “общим разумом”; послание подписали все члены Синода, даже митрополиты Киевский Владимир и Московский Макарий, имевшие репутацию монархистов-черносотенцев. Такой призыв от имени Церкви парализовал сопротивление монархических организаций и право­славного церковного народа по всей стране; лишь в немногих приходах продолжала звучать молитва о Государе, и из немногих городов в Синод поступили запросы о присяге и призывы к сопротивлению антимонархической революции, большая часть духовенства растерянно отмолчалась, а многие епархиальные собрания (во Владивостоке, Томске, Омске, Харькове, Туле) также приветствовали “новый строй”**. 12 июля Синод обратился с соответст­вующим посланием к гражданам России, “сбросившей с себя сковывавшие ее политические цепи”***. Этот дух, к сожалению, сильно отразился и в деяниях Поместного Собора 1917—1918 годов (которые поэтому не могут служить надежной духовной основой для возрождения церковной жизни сегодня).

Неважно, сделали это архиереи под давлением масонской власти или из чувства своей “порабощенности” светской властью в соперничестве с нею (как полагает цитированный нами М. А. Бабкин в своей обстоятельной работе). В любом случае это стало возможным из-за того, что даже возглавление Русской Церкви поддалось общему апостасийному процессу и утратило понимание удерживающей сути православной монархической государственности. И это было главной причиной внутренней слабости России перед натиском ее врагов.

Еще раз подчеркнем, что передача братом Царя решения судьбы самой монархической государственности на “волю народа” (Учредительного собрания) была вопиюще незаконной. Его принудили к этому революционеры-февралисты, сами сознававшие нелегитимность этого акта. Так, В. Д. Набоков, один из составителей отказа Михаила, признал, что никто не был вправе “лишать престола то лицо [царевича Алексея], которое по закону имеет на него право”. Поэтому заговорщики “не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении”****, — это важное признание с точки зрения легитимности всех последующих властителей России.

4 марта, узнав о таком поступке своего брата, Государь заявил, что передумал и согласен на вступление на Престол царевича Алексея при регент­стве брата. Однако генерал Алексеев не отправил эту телеграмму Времен­ному правительству, “чтобы не смущать умы”, поскольку отречения уже были опубликованы. (Об этом малоизвестном эпизоде писали полковники В. М. Про­нин и Д. Н. Тихобразов, генерал А. И. Деникин, историк Г. М. Катков.)*

Из этого следует, что на Государя нельзя возлагать вину за падение монархического строя и за нарушение клятвы Собора 1613 года. В своем обращении к начальнику штаба (оно было затем напечатано как “Манифест отречения”) Государь, чтобы “облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для... доведения войны во что бы то ни стало до победного конца”, передал трон своему брату Михаилу и призвал народ “к исполнению своего святого долга” перед Отечеством “повиновением Царю”. Не Государь Николай II передал решение о судьбе монархии на “много­мятежную” волю Учредительного собрания — это сделали не имевшие на то права Михаил и присоединившиеся к его заявлению другие члены династии при шумном требовании “прогрессивной общественности” и молчаливом попустительстве народа, выжидавшего исхода событий и обещанных выборов в Учредительное собрание (впрочем, некоторые полагали, что это будет нечто вроде традиционного Земского Собора).

Разумеется, и на народ повлияла клеветническая кампания против Царя. Особую роль в этом и в создании революционной атмосферы сыграла печать. Лишь позже выяснилось, что все обвинения против царской семьи оказались клеветой. Комиссия Временного правительства, созданная для обнаружения доказательств “антинародной деятельности” Царя, “поощрения им антисе­митских погромов”, его “тайных переговоров с Германией”, назначения министров “под безраздельным влиянием Распутина”, — ничего подобного не обнаружила. Один из следователей-евреев сказал: “Что делать?.. Я начинаю Царя любить”. А главный следователь Руднев закончил свой доклад словами: “Император чист, как кристалл”**.

Тем не менее из-под ареста ни его, ни его семью не освободили, что и способствовало их убийству большевиками после взятия власти. Царскую семью держали в Царскосельском дворце, с ограничением на общение даже друг с другом. И никто из ранее активных монархистов не вступился за нее. Правда, многие тоже были арестованы, их организации разгромлены. Но даже Всероссийский Поместный Собор 1917—1918 годов не вступился за Помазанника... Сам же свергнутый Император не искал путей бегства за границу и разделил судьбу лучшей части своего народа.

Те, кто упрекает Государя в “безволии” в те роковые дни, не осознают того мистического уровня мировой катастрофы, остановить которую никакой глава государства был не в силах. Не революция произошла в результате отре­чения Царя, поскольку он ее “не остановил”, а его насильственное отрешение было победной атакой предсказанной в Священном писании всемирной апостасийной революции. Так же и в конце земной истории последний “удержи­ваю­щий” не сможет противостоять “тайне беззакония”, — но это не будет его вина, а вина неудержимо апостасийного мира. В этом смысле антимонархи­ческая революция в “удерживающей” России стала генеральной репетицией будущих апокалиптических событий, с тем же раскладом действующих сил.

Судя по всему, из всех политических участников драмы Февраля более всего ощущал ее смысл именно Государь Николай II (пусть даже не всегда совершенно осознанно — человеку не дано точно знать будущее, — а интуитивно, своей совестью; вспомним верный голос его совести в еврейском вопросе). Ведь он был Помазанником Божиим и никогда не забывал этого, отказываясь идти на поводу у неразумных требований “общественности” (именно из-за его твердости, а не безволия, она считала Царя “глупым полковником”, “антисемитом” и т. п.). Таинство Помазания на царство не наделяет правителя особым талантом политического расчета, но раскрывает ему духовный взор — если Царь верен Богу, тогда он именно совестью своей чувствует, как надо служить Замыслу Божию в данных политических обстоятельствах. И если каждый верующий человек в трудном положении обращается к Богу с молитвой о помощи и вразумлении, то, несомненно, и Помазанник не мог не делать этого в те трагические дни. И если Бог по Своей милости порою помогает даже недостойным, мог ли Он не помочь принять верное решение совести самому православному из последних монархов Третьего Рима?

Государь всегда помнил о своем рождении в день Иова Многостра­даль­ного, воспринимая это как указание свыше. Есть свидетельства, что Царю были известны предсказания инока Авеля, преп. Серафима Саровского и других подвижников о мученической судьбе царской семьи, о революции и бедствиях России, о возможности покаяния и грядущего возрождения. При открытии мощей преп. Серафима в 1903 году в Дивееве одна из стариц передала Государю письмо с этими пророчествами. Многие мемуаристы отмечали в пове­дении Государя накануне революции предчувствие им своей судьбы: “Быть может, необходима искупительная жертва для спасения России — я буду этой жертвой”.

Он предчувствовал, что спасти Россию уже нельзя военно-политическими мерами (которые он предпринял для подавления бунта, но они были за его спиной отменены генералами-заговорщиками), а только Божией помощью — вот что было тогда для него главной мыслью. Поэтому в те безумные для России дни его смиренный отказ бороться за власть и затем за жизнь был не слабостью, а продолжением служения православного Царя, слушающего голос своей совести. Его отказ от борьбы за власть в тех условиях в чем-то подобен, христоподражательно, отказу Христа бороться за Свою власть и жизнь перед распятием. Ведь и Христа его избранный народ распял именно как Царя, не соответствующего земным представлениям еврейского народа о царском могуществе. (Параллель видна и в предательстве Царя высшими иерархами Св. Синода — так же, как от Христа во время его ареста отреклись Его ученики.) Сын Божий смиренно предал Себя в руки палачей ради спасения рода человеческого через победу над смертью в Своем Воскресении, Он молча стоял перед Пилатом и беснующейся еврейской толпой. Так же на свою Голгофу молча взошел и помазанник Божий Николай II, человек высочайшего христианского духа, полагаясь на волю Божию с полным доверием к ней и чувствуя, что Господь не оставит Россию, даже если, возможно, иного пути ее спасения уже нет, кроме как самопожертвования для вразумления потомков на предстоящем пути страданий. Вот в чем смысл святости Царя-Мученика.

Таким образом, он ощущал свое вынужденное отречение как последний акт царского служения Помазанника Божия Божией воле. Это подтвердилось чудесным явлением иконы Державной Божией Матери в Коломенском в день отречения и затем было открыто митрополиту Московскому Макарию (Временное правительство сочло его неисправимым монархистом и отправило в ссылку) в примечательном сне: Царь вымолил у Господа горькую чашу для себя и манну для своего народа, после чего незримый голос сказал: “Государь взял вину русского народа на себя, и русский народ прощен”*.

Но прощение духовно действует лишь вместе с осознанием греха грешни­ками и с их покаянием. До тех пор оно остается невостребованным.

Свержение православной монархии с последующим убийством Помазан­ника Божия стало кульминационной точкой в двухтысячелетнем противоборстве “тайны беззакония” и христианских сил, на государственном  уровне удерживавших мир на пути следования Божию замыслу. С тех пор в мире больше нет такого государства. Поэтому мировая закулиса в XX веке смогла приступить к установлению “новой эпохи в истории мира” (Ллойд Джордж), успешно преодолевая инстинктивное, а уже не осознанное духовное, сопротивление прочих самобытных народов в ходе последующих войн.

Но прежде всего мировой закулисе предстояло справиться c сопротив­лением русского народа, который, даже лишившись православной государст­венности, оказался непригоден для целей “тайны беззакония”.

 

(Из готовящейся к печати книги

М. Назарова  “Вождю Третьего Рима”)

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •