НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

 

Мозаика войны

 

Все дальше уходят от нас трагически-героические годы Великой Отечест­венной, все меньше остается фронтовиков — живых свидетелей “кровавого труда” (по меткому определению поэта Сергея Викулова). Однако память войны по-прежнему жива. Берутся за перо, садятся за пишущие машинки и компьютеры дети и внуки ветеранов, продолжая славную летопись огненных событий вот уже более чем полувековой давности.

 

Из Саратова от Наиля Акчурина к нам в журнал пришла его книга “Насмешка луны”, красиво, с любовью оформленная, выпущенная изда­тельством “Лотос” в 2001 году в количестве 500 экземпляров.

 

Я очень вам благодарен за то, что вы нашли время и возможность прочитать мою книгу, — говорится в сопроводительном письме. — Скажу коротко о себе и о моих родителях. Мне сорок два года, окончил Саратовский политехнический институт и в настоящее время возглавляю малое предприятие ООО НПО “Сателлит”. Приоритетным направлением нашей работы является внедрение в производство наукоемких технологий. Предприятие имеет защищенные патенты и авторские свидетельства.

В промежутках между административной работой и научными изыска­ниями занимаюсь литературным творчеством.

Родился я в счастливой семье. Родители мои юристы, оба в разные годы окончили Саратовский юридический институт. После института отец, Гельман Сулейманович Акчурин, более тридцати лет проработал в органах прокура­туры. Большая часть его трудовой деятельности связана с Саратовской областной прокуратурой. В 1978 году по состоянию здоровья (отец являлся инвалидом Отечественной войны 2-й группы) он вышел на пенсию в звании старшего советника юстиции. Годы войны оставили свой след как на теле, так и в душе, но желание рассказать о событиях тех лет не покидало его никогда. К двадцатилетию победы над фашистской Германией он написал очерк “Сандомирский плацдарм”, где и рассказал о событиях, которые волновали его всю жизнь. Поэтому когда готовилась к изданию книга “Насмешка луны”, я с разрешения отца обратился к имеющимся у него документам и предложил на его усмотрение переработанный вариант его очерка.

По этому поводу у нас с ним состоялась дискуссия. Во-первых, отцом были вычеркнуты из рассказа места, где было отступление от реальных событий. Ему хотелось, чтобы рассказ был документален. И, во-вторых, чтобы он назывался “Сандомирский плацдарм”. Но мне казалось, что такое название более подходит для объемного романа.

30 апреля 2001 года отец умер, не дожив нескольких месяцев до выхода в свет книги “Насмешка луны”.

Приятно то, что его воспоминания о войне не перестают волновать людей…

 

Деревья плакали вместе с нами

В августе 1944 года, после тяжелого осколочного ранения в левую половину грудной клетки, я находился в военном госпитале города Киева. Уже был пройден двухмесячный курс лечения. Вынесено решение врачебной комиссии: годен к строевой. И мы, получившие второе рождение бойцы, ждали отправки на фронт. Вообще-то мне грозили стройбатом, но я уговорил врачей, чтобы дали направление на фронт.

С целью набора пополнения в госпиталь приехал представитель 1-го Ук­раинского фронта.

До Великих Лук доехали поездом, а затем шли маршевым порядком, преодолевая в сутки более семидесяти километров.

К нашему приходу войска 1-го Украинского фронта уже форсировали реку Вислу, но, по всему было видно, укрепились слабо. Слишком мало успели перебросить через водную преграду тяжелой артиллерии, боеприпасов, личного состава. Задерживались с переправой наши танки. Постоянный мост через Вислу еще не был наведен, а понтонный мост подвергался жесточайшему обстрелу с суши и воздуха, поэтому ко всему прочему войска плохо снабжались и продуктами питания. (Нету водки — нет и наступления.)

Маршевый поход от Великих Лук до Сандомирского плацдарма в жаркие августовские дни изрядно всех вымотал. Все понимали — личному составу нужен отдых.

Я и Васильев, с которым подружились в пути следования из госпиталя, а также еще несколько бойцов, прибывших с нами, были определены в учебную роту 181-й дивизии, тогда она называлась Сталинградской. По существу, это была не учебная рота, а подразделение, находящееся в резерве командира дивизии, укомплектованное людьми, побывавшими неоднократно в боях, имевшими по одному или несколько ранений, награды Родины и, самое главное, боевой опыт. Наше подразделение дислоцировалось примерно в полукилометре от переднего края, на опушке леса, недалеко от дороги, ведущей к подножию высоты “500”. Здесь не было слышно выстрелов, стонов раненых, как будто война миновала этот маленький участок земли.

На следующий день, после обеда, совсем еще юный лейтенант Петров выстроил роту в шеренгу по двое и, при появлении капитана, отдал ему рапорт.

— Вновь прибывших прошу остаться. Остальные — разойдись! — последовала команда капитана.

Грудь его украшали два ордена Отечественной войны и орден Александра Невского. По всему было видно, перед нами стоит командир подразделения, искушенный в военной науке не на словах и не на бумаге, а на поле сражения.

— Откуда ты? — добродушно спросил капитан, с улыбкой в глазах рас­смат­ривая моего друга.

Тот вытянулся и стал по команде смирно.

— Васильев, тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения, чуваш, прибыл из госпиталя, — отчеканил мой друг.

— Фамилии у нас одинаковые, только вот внешне мы друг на друга несколько непохожи, — смеясь, продолжил капитан.

Боец Васильев был высокого роста, блондин, с правильными чертами лица и большими карими глазами. Такое редкое сочетание делало его необыкновенно красивым парнем. Капитан — смуглый, жгучий брюнет, среднего роста, плотного телосложения, конечно, во внешности ему уступал. Но его большие черные глаза были полны обаяния, ума, доброты, и солдаты невольно прониклись к нему уважением и симпатией. Вскоре мы узнали, что капитан командует ротой с самого Сталинграда.

Знакомство с солдатами продолжалось все послеполуденное время до ужина. Капитана интересовали самые различные вопросы: семейное положение, откуда родом, где воевали и чем занимались в гражданской жизни. Беседа получилась доверительной и добродушной. Капитан старался быть корректным в постановке вопросов и не настаивал на освещении неприятных для человека подробностей. Видя нашу дружбу с Васильевым, он не стал нас разлучать. Определил, к нашей радости, в первый взвод роты. Меня назначили первым номером станкового пулемета “Максим”, а Васильева — вторым.

Рота имела на вооружении два станковых пулемета, несколько ручных пулеметов Дегтярева и автоматы ППШ.

Стояли тихие солнечные дни. Мы любовались лесом, окружавшей нас природой, изучали, согласно уставу, материальную часть оружия. А больше шутили и даже устраивали игры в “конный бой”, ну и, безусловно, писали домой письма.

Блаженное спокойствие было нарушено неожиданно в четыре часа утра. Вначале бойцы, пробуждаясь от крепкого, сладкого сна, услышали мычание коров, блеяние овец и коз, отчетливо доносившиеся из расположенной в полукилометре справа от нас деревни. Этот первый очевидный знак опасности солдаты восприняли единодушно как команду: тревога! Мы не ошиблись: вскоре послышались редкие разрывы снарядов на наших передовых позициях, затем последовал огневой шквал, который продолжался минут двадцать, а вслед за ним с передовых позиций потянулись перебинтованные раненые. По разрывам снарядов многие склонны были считать, что у немцев на вооружении появились “катюши”. Позже дивизионная разведка установила: немцы, проводя перед атакой артподготовку, поставили в ряд двадцать шестиствольных минометов, так называемые “ванюши”, выстрелы произво­дили залпом, рассчитывая произвести на нашу оборону мощное психоло­гическое воздействие.

Попытка немцев молниеносно прорвать линию обороны не увенчалась успехом, но бои на нашем направлении продолжались.

В воздухе пришлось добиваться превосходства через горечь досадных промахов. Двумя немецкими самолетами Ме-109Г, контролирующими над нами участок неба, были сбиты четыре наших бомбардировщика Ил-4 и два истребителя Як-7. Трагедия произошла из-за несогласованных действий наших летчиков. Бомбардировщики вылетели на задание без необходимого для сопровождения количества истребителей и, словно зажженные спички, со шлейфом дыма падали на землю. От досады и беспомощности у нас непроиз­вольно сжимались кулаки. Мы понимали, что с таким раскладом сил в воздухе советские летчики смириться не смогут, и ждали с нетерпением их появления. Раньше всех стремительный полет девяти наших истребителей заметили немецкие летчики. Они не решились принять неравный бой, поспешно развернули боевые машины, помахав крыльями, улетели и больше уже на этом участке боя не появлялись.

Даже неискушенному в военном деле юнцу было понятно и очевидно, что впереди нас ожидают жестокие, смертельные бои. Немцы предпримут возможные и невозможные меры, чтобы остановить наши войска и любыми способами сбросить с плацдарма. Ведь река Висла оставалась, по существу, последним серьезным естественным препятствием на пути продвижения наших войск на запад.

Ha следующее утро, во время завтрака, до нас донеслись звуки выстрелов с переднего края. По нашим предположениям, бой начался у подножия высоты “500”. И уже несколько минут спустя на опушке леса появились наши отступающие солдаты и офицеры.

В это время к опушке леса на зеленом фронтовом джипе подъехал полковник Морозов.

— Комдив, комдив, — повторяли друг другу красноармейцы.

Полковник на ходу выскочил из машины, бросился с поднятой вверх рукой к бегущим солдатам, четко и властно отдавая им приказы:

— Стой! Ложись!

Мужественное смуглое лицо полковника выражало отчаяние и ненависть. Отрывистые команды и решительные действия заворожили и приковали внимание всех, кто находился на его пути. Офицеры нашего подразделения кинулись помогать полковнику Морозову. Они во что бы то ни стало хотели остановить бегущих солдат.

Полковник нашел глазами капитана Васильева и окликнул его.

— Приказываю занять оставленный рубеж и держаться до моих указаний.

Капитан как будто ждал этого приказа, и тотчас последовала его команда:

— В ружье!

Перед построенной по команде ротой он в считанные минуты поставил боевую задачу. Медлить было нельзя, немцы могли занять брошенные траншеи и до нашего прихода в них укрепиться. На поляне рота развернулась в боевой порядок, и мелкими перебежками солдаты во главе с командиром роты, под неустанными разрывами немецких снарядов, ринулись вперед.

Добравшись до оставленных траншей, мы недосчитались нескольких человек убитыми и ранеными. Буквально в первые же минуты после их занятия был ранен в голову молоденький командир взвода. Санитары унесли его на носилках.

Мы с Васильевым установили станковый пулемет на подготовленный нашими предшественниками бруствер, осмотрелись и определили наше месторасположение на плацдарме.

Впереди, за лощиной, начиналась гористая местность. Высота “500” — самая высокая гора. Она была покрыта вековым лесом и находилась в руках неприятеля. Вся лощина, длиной в полкилометра, являлась нейтральной полосой. Наша дивизия занимала позицию, вклинившись дальше других в расположение противника. По карте мы оказались на вершине равнобедрен­ного треугольника со сторонами в девяносто километров. Когда взглянули на нейтральную полосу, по телу пробежала дрожь. Прямо на нас двигались около десятка танков огромной величины. Они были раза в два больше “тигров”, наверное, поэтому назывались “королевскими тиграми”. За ними шла немецкая пехота. Огнем из автоматов нам все-таки удалось ее остановить. Вражеские пехотинцы залегли в двухстах метрax от нас и стали окапываться. Вслед за ними остановились и танки.

Васильев ничем не выдавал волнения; по окончании одной ленты без суеты и подсказки доставал другую, помогал заряжать пулемет, корректировал огонь при стрельбе.

На несчастье, откуда-то подкатили 150-миллиметровые пушки-гаубицы, и пушкари затеяли “генеральное сражение”. Орудия находились очень близко от наших траншей. Звуки выстрелов и грохот разрывов снарядов настолько нас оглушали, что в ушах стоял звон, у некоторых бойцов из ушей текла кровь.

Орудия вели огонь прямой наводкой, но, как ни старались артиллеристы, подбить танки не удавалось. Снаряд попадал в лобовую часть танка, не пробивал броню, а отскакивал в сторону. Нам из траншей это хорошо было видно. Немецкие танкисты почувствовали свою неуязвимость и попытались возобновить захлебнувшуюся атаку. Но на помощь артиллеристам вовремя подоспела авиация.

На вражескую пехоту и танки с воздуха летчики стали методически наносить бомбовые удары. Беспрерывно, на протяжении шести часов, до наступления темноты немецкой пехоте не давали приподняться от земли. Одна эскадрилья сбрасывала смертельный груз, другая к этому времени была уже на подходе. На головы врагов летели бомбы разных калибров. Для уничтожения пехоты эффективно использовались снаряды, начиненные большим количеством гранат. Они, падая с душераздирающим свистом, раскрывались, производя на противника психологическое воздействие; накрывали обширную площадь, не оставляя закопавшимся в землю немцам никаких шансов на выживание.

Капитан Васильев ни на минуту не покидал переднего края, находился рядом со своими бойцами: помогал советом, подбадривал, спешил туда, где наши могли дрогнуть. Всегда легче становится на душе, когда чувствуешь поддержку умелого, опытного командира.

С наступлением темноты немцы отошли на свои прежние позиции, оставив на нейтральной полосе три подбитых “королевских тигра”. Мы тоже, по приказу командиров, уступили свои окопы боевому авангарду.

Отдыхать после дневного напряженного боя нашей резервной роте не пришлось. Слева, в семи километрах от нас, немцам все же удалось потеснить наши части, ворваться и занять деревню. Маршевым броском мы поспешили на помощь.

При приближении к деревне до нас начали доноситься звуки выстрелов. С интервалом в две-три минуты в воздух взвивались ракеты, освещая не только населенный пункт, но и окрестную местность. Ясно было, что совсем недалеко, впереди, идет жестокий ночной бой. Солдаты с обреченной реши­мостью шли навстречу своей судьбе. Все мы уже неоднократно бывали в подобных переплетах и прекрасно осознавали: ночной бой — это бой вслепую. И здесь уж точно кому как повезет.

Но участвовать в бою нам не пришлось. Немцы почувствовали прибытие подкрепления и отступили. Оставшееся время до утра и весь следующий день, до наступления темноты, мы находились вблизи освобожденной деревни, а уже в ночь на третьи сутки возвратились на свое старое место — на опушку леса.

Вновь наступило затишье. В дневное время замирало всякое движение. Если изредка и появлялась машина либо иная техника, она тотчас подвергалась обстрелу. Временами давала о себе знать и вражеская артиллерия, чаще стреляя из дальнобойных орудий. Сандомирский плацдарм с высоты “500” просматривался как на ладони и в стратегическом отношении для наших войск был крайней неудобен.

Несколько дней спустя, ранним утром, к опушке леса на армейском джипе подъехал генерал-лейтенант. Его сопровождал командир дивизии полковник Морозов.

— Заместитель командира корпуса приехал, — перешептывались бойцы.

Из короткого разговора между генералом и полковником стало известно, что командование корпуса недовольно пассивностью нашего подразделения. И поэтому немедленно была дана команда о наступлении на высоту “500”.

Без единого выстрела рота, развернувшись в боевой порядок, миновала нейтральную полосу, затем на удивление легко нашла брешь в немецкой обороне и стала медленно взбираться по склону горы к намеченному рубежу. Дремучий лес и мертвецкая тишина предвещали что-то недоброе. В любую минуту бойцы ждали неприятельской автоматной очереди, разрыва артил­лерийского снаряда, готовы были вступить, если понадобится, в рукопашный бой. Но, все дальше и дальше углубляясь в сумрачный лес, мы ни людей, ни вражеской техники так и не встретили. Хотя понимали, что они где-то рядом: не могли же они провалиться сквозь землю. Обратила на себя внимание природа: огромные, с раскидистой кроной деревья, в двадцать с лишним метров высоты и толщиной в два-три обхвата, росли на булыжниках.

Достигнув гребня высоты “500”, мы остановились. Невдалеке, чуть раньше нас, остановились и другие подразделения нашей дивизии. Артилле­ристы приданной нам части подкатили орудия к подножию высоты и готовились поддержать нас огнем. В лес пушки тащить не имело смысла, да и стоило больших усилий из-за крутого подъема.

В результате молниеносно проведенной операции восточные склоны горы оказались под контролем нашей дивизии. Сидеть сложа руки никто из нас не собирался, необходимо было срочно провести работы по укреплению своих позиций. На первых порах, чтобы сделать для себя надежное укрытие, мы пытались расковырять кирками и лопатками булыжники, но это никак не получалось. Наконец бросили бесполезную затею и стали подыскивать подходящее место, которое приготовила нам природа. Я и Васильев, с нами еще несколько человек, заняли яму диаметром три метра, поставили станковый пулемет на ее край, сделали из камней бруствер и удобные лежаки и стали, как все, мечтать об обеде.

Когда уже совсем стихли подготовительные работы и наступило время обеда, сотни немецких снарядов разорвались на склоне высоты, чуть правее от нашего укрепления, приведя в некоторое смятение наши оборонительные порядки. В пятнадцати метрах от нас оказались убиты и ранены несколько человек. Мы прижимались в глубине ямы к камням, надеясь на свое спасение. Осколки снарядов ломали ветки вековых гигантов, выворачивали наизнанку кору, оставляя глубокие шрамы на необъятных стволах. На землю обильно капала смола. Деревья плакали вместе с нами.

После артиллерийского обстрела, как и следовало ожидать, началась атака. Винтовочные выстрелы и автоматные очереди стали раздаваться все ближе и ближе внизу на правом фланге. Когда вражеское кольцо готово было сомкнуться, командир дивизии лично поднял солдат в атаку. С громкими криками: “Ура! За Родину! За Сталина!” — бойцы бросились на врага. Немцы были отброшены. Однако особого облегчения не наступило. Высота непрерывно обстреливалась артиллерией. Подступы к ней контролировал враг. Так что ни проехать, ни пройти к нам было уже нельзя. Не только обедать, но и ужинать нам не пришлось.

К тому же ночью полил сильный дождь, который сопровождался грозовыми раскатами. Все мы промокли до нитки. А вражеская артиллерия не прекращала бить по высоте. Один из снарядов разорвался вблизи нашего укрытия. Одного бойца тяжело ранило, другого убило. Спина убитого, словно решето, была пронизана множеством осколков. Вырыть могилу в такой обстановке не представлялось возможным. Убитых под звуки немецкой канонады просто обкладывали камнями. Так и мы похоронили своего однополчанина.

Стрельба из вражеских орудий прекратилась далеко за полночь.

На рассвете, в сопровождении нескольких офицеров, нас навестил командир дивизии.

Он осмотрел позицию, попросил нас выдвинуться на несколько метров вперед, развернул в нужном направлении и изменил порядок расположения воинов.

Пришлось переместиться вперед, занять другое углубление. На край его поставили пулемет. Не теряя ни минуты, стали собирать булыжники, обкладывая яму со всех сторон, укреплять, чтобы по возможности уберечься от пуль и осколков. До конца эту работу довести не успели. В лесу перед нами неожиданно показались немцы. Одетые в маскхалаты защитного цвета, они приближались мелкими перебежками, прячась за деревья.

Никто из нас без приказа не стрелял. Лишь когда расстояние сократилось до двухсот метров, по команде из всех видов орудий открыли огонь. Ряды атакующих немцев стали заметно редеть, те, кто уцелел, спрятались за деревьями.

Наш станковый пулемет находился в работе всего несколько минут. Этого времени оказалось достаточно, чтобы сгорел сальник. Вода из охлаж­дающего кожуха просочилась и стекла на землю, после чего начал перегреваться ствол. Запасной сальник у нас имелся, и мы его быстро установили. Хуже обстояло дело с водой. На вершине сопки не было ни капли воды.

Продвижение немцев было приостановлено. Пользуясь передышкой, я взял котелок и в поисках воды спустился вниз, к подножию высоты. Ночной ливень заполнил водой ямы, но из-за грязи и мути заправлять ею кожух станкового пулемета было ни в коем случае нельзя. Я быстро нашел выход из положения: дошел до медпункта, который расположился поблизости, и попросил кусок марли. Выбрал самую “чистую лужу”, зачерпнул каской воду и через многослойную марлю — примитивный фильтр — наполнил котелок. Дождевая вода стала прозрачной и чистой, я поддался искушению и вдоволь напился.

На обратном пути к пулемету обратил внимание на перебинтованных солдат. Ранее я мимо них проходил, но, занятый поисками воды, не заметил. Они своим сбивчивым рассказом о полевой кухне меня “успокоили”: ранним утром, узнав о немецком наступлении, повар, работники интендантской службы, а вместе с ними раненые и контуженные с боем прорвались через нейтральную полосу в тыл. И теперь о горячей пище можно уже было не беспокоиться.

После того как добрался до боевого рубежа, оттащили с Васильевым пулемет чуть ниже в яму и налили в кожух воды. Затем поставили его на место, открыли новую коробку с патронами и зарядили. Патронов у нас было много, девять или десять лент. Каждая лента была аккуратно уложена в отдельную коробку.

Вскоре немцы возобновили атаку. Отдельные смельчаки не добежали до нас пятидесяти метров. Шквалом огня из автоматического оружия мы заставили их прижаться к земле.

Пулемет мой работал безотказно. И желания атаковать у немцев поуба­вилось. Началась напряженная, изматывающая нервы перестрелка. В такой ситуации любая самая маленькая ошибка в действиях бойцов непопра­вима.

Такую ошибку совершил мой боевой товарищ, мой друг Васильев. На секунду он пренебрег установленными правилами осторожности, высунулся из укрытия и подставил противнику правое плечо. Вражеская пуля в то же мгновение угодила в самое больное место, в область ключицы. От адской боли Васильев потерял контроль над своими действиями: вместо того чтобы податься назад и избежать повторного попадания, он встал на колени.

— Мама, мамочка, умираю! Акчурин, я умираю! — Он кричал, словно смерть заранее подала ему знак.

Я оставил стрельбу, бросился к нему, пытаясь столкнуть в укрытие, но быстро совладать с молодым, атлетически сложенным богатырем мне не удалось. Вторая вражеская пуля пробила коробку из-под пулеметной ленты и нанесла ему смертельное ранение в живот.

Мы отчетливо видели, откуда велась стрельба по нашему боевому това­рищу. В этом направлении, не сговариваясь, открыли огонь. И тотчас насту­пила неминуемая расплата: послышались предсмертные вопли несколь­ких немецких извергов.

Теперь мы уже вели огонь, не жалея патронов, открывали стрельбу при малейшем шорохе. Немцы затаились в ста метрах от нас, некоторые подобрались на более близкое расстояние. Промедление и в результате прорыв немцами нашей обороны на любом участке могли оказаться роковыми для всей дивизии, сражающейся за высоту “500”.

В течение дня к нашей огневой позиции несколько раз подползали капитан и полковник.

— Мужики! Мы должны на этом рубеже стоять насмерть, — уговаривали они по очереди солдат. — Осталось совсем немного продержаться. Под нашим прикрытием войска успешно форсируют Вислу, разворачивают боевые порядки на Сандомирском плацдарме. Если немцы прорвутся через нашу оборону и захватят высоту, то у них появится возможность уничтожить плацдарм, и они это наверняка сделают.

А мы что? Нам дали приказ, мы его и выполняли.

Люди на войне узнавали друг друга очень быстро. Мне полюбился Васильев своей простотой, бесхитростностью, смелостью. Потеря друга обжигала грудь и рвала душу. Лежащий рядом труп вызывал щемящую боль в сердце. Надолго запомнились прощавшиеся с жизнью карие глаза и весь облик красавца блондина. А особенно последние его слова.

Эта смерть навсегда оставила в моем сердце ноющий, болезненный рубец.

За эти несколько трагических часов у меня изменилось восприятие мира, отношение к жизни, к людям, произошла переоценка многих ценностей, я повзрослел.

До наступления темноты о похоронах Васильева нельзя было и помышлять. Вместо него в помощь мне был выделен боец из другой роты, по нацио­наль­ности западный украинец. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, коренастый, молчаливый, с напряженно бегающими бесцветными глазами.

Незаметно подкрались сумерки. Если во время боя мы терпели лишения и в борьбе за жизнь забывали о самочувствии, голоде, то с наступлением ночи все это обрушилось на нас с удвоенной силой. Плохая видимость не позволяла ориентироваться в обстановке, а немцы по-прежнему находились рядом. В воздух почти ежеминутно взмывали ракеты. Пулеметные и автоматные очереди не прекращались как с нашей, так и с противоположной стороны. Спать и дремать мы не имели права. Сидели в укрытии без воды, пищи, махорки, ожидая в любую минуту вражеского нападения. Больше всего одолевала жажда.

Ночных вылазок немцами предпринято не было. С рассветом наступила короткая передышка, но воспользоваться ею не пришлось. Время перерыва в боевых действиях мы с новичком использовали для погребения Васильева. Мы полагали, что немецкие солдаты уйдут со своих позиций на завтрак (немцы всегда отличались пунктуальностью) и у нас останется немного времени на отдых, но наши предположения не оправдались. В девять часов утра в расположение боя прибыло большое пополнение гитлеровцев. Солдаты развернулись в цепь вдоль всей линии фронта и короткими перебежками начали наступление. Когда вражеское пополнение поравнялось с воинами своих передовых позиций, они все вместе стремительно бросились в атаку.

Немцев встретили шквалом огня. Под трупами фашистских солдат не стало видно камней; несмотря на это, они все ближе и ближе подбирались к нашим позициям. Но все же упорное и сосредоточенное наступление удалось остановить.

Во время немецкой атаки произошел курьезный случай: мой второй номер неожиданно исчез. Может быть, его отсутствия я бы и не заметил, но перекосилась лента, и пулемет заглох. На помощь своевременно подоспел командир отделения — старшина Суховей, и мы с ним быстро возобновили стрельбу. Впоследствии мой второй номер стал источником дополнительных постоянных проблем. Атаки немцев непрерывно продолжались, а он почти каждый раз без предупреждения и в самый неподходящий момент тайком убегал. После того как напряжение боя спадало, возвращался.

Пыл вновь прибывших немцев остудили быстро. С каждым разом в атаку они шли все неохотнее. А часам к одиннадцати офицеры поднимали в бой своих вояк пинками и криками: “Вэг, вэг!” (вперед, вперед!). Некоторые солдаты вступали с офицерами в перебранку и кричали: “Цурюк, цурюк!”, что означало “назад, назад!”

Немцам не удавалось сломить нашего сопротивления. Тогда они прибегли к еще одному ухищрению: стали использовать маленькие минометы. Никто из наших бойцов подобного оружия не видел, и факту их появления должного значения не придали. Несколько немцев принесли на себе из тыла к переднему краю какие-то трубы, наподобие самоварных. Солдаты установили трубы на небольшие плиты. В общей сложности высота сооружения не превышала семидесяти сантиметров. Бдительность наша оказалась настолько притуп­ленной, что мы даже не предприняли должных мер, чтобы упредить коварные замыслы врага. Очнулись, когда воочию увидели, как снаряды, описав высокую дугу, начали разрываться на наших позициях. Три из них упали совсем недалеко от нас, в соседние укрепления, и на наших глазах погибли пулеметчик и три автоматчика. Ручной пулемет вышел из строя.

Своеобразный план действий немцев мы изучили достаточно быстро. Два немецких солдата выбегали из укрытия, чаще из-за дерева, подбегали к миномету, после чего один устанавливал прицел, а другой в это время заряжал мину, вкладывая ее в трубу. Раздавался выстрел, снаряд, описав дугу, падал и разрывался. Чтобы этого не происходило, в период подготовки выстрела мы пытались минометчиков, покинувших укрытия, уничтожить. Когда свои действия четко распределили и откорректировали, немецкие минометы потеряли ошеломляющую эффективность и перестали представлять для нас особую опасность.

На третий день боев мы стали задумываться о боеприпасах. Патронов оставалось катастрофически мало, и нам запретили производить бесцельные выстрелы, которые мы ранее делали в качестве предупреждения возможных фашистских атак. А немцы по-прежнему наступали на наши оборонительные позиции.

Мой пулемет и соседний, тоже станковый, находились в привилегиро­ванном положении. Бойцы из укрытий все чаще следили за нашей “ювелирной” работой, но мы даже не думали злоупотреблять их доверием, тратили патроны рационально, выпуская точно в цель. Пустые ленты по распоряжению командира дивизии вновь набивали патронами, выделенными из неприкосновенного запаса, и укладывали в коробки.

Вот только на сколько хватит этого запаса? Наше будущее уже казалось беспросветным, а на помощь к нам никто не спешил. Переговоры полковника по рации не давали желаемых результатов. Над нами появились самолеты-”кукурузники” и попытались сбросить на парашютах оружие, продукты питания, боеприпасы, но сброшенный груз большей частью попадал к немцам. Они нас окружили со всех сторон плотным кольцом и стали придерживаться выжидательной тактики.

Баталии с немцами продолжались до вечера, только не было в них уже той остроты и былого пыла, что в первые два дня.

С наступлением темноты каждые две-три минуты, освещая местность, в воздух начали взлетать ракеты. Боевые действия прекратились, и наступило затишье.

Полковник сознавал, что немцы решили взять нас измором. От зловония (начали разлагаться трупы), от голода и ран, а главное — от жажды мы должны были умереть на маленьком, покрытом лесом клочке земли. Нужно было во что бы то ни стало выбраться из плотного вражеского кольца.

За полночь, ближе к рассвету, бойцы шепотом передавали друг другу распоряжение полковника: прорываться к своим. В назначенное время тихо снялись с мест и гуськом направились вниз, к подножию высоты “500”. Второго номера рядом со мной не оказалось. Кожух от станкового пулемета мне помогал нести кто-то из наших бойцов-автоматчиков. Местами спуск был очень крутым. При малейшем неосторожном движении камни с шумом катились вниз. Но немцы, должно быть, нe ожидали от нас такой дерзкой вылазки, и мы дошли до подножия высоты без всяких эксцессов.

И тут вдруг впереди послышались призывные возгласы: “Братцы, прорвали!”

Стрельбу из винтовок и автоматического оружия немцы открыли не сразу. Нам удалось оторваться от них метров на сто пятьдесят — двести. Несколько наших солдат получили ранения, крики о помощи явственно были слышны на нейтральной полосе. Бегущие бойцы с двух сторон подхватывали раненых и выносили из-под обстрела.

Мы миновали лощину и с радостными криками “Ура!” поднялись на пригорок, где должен был находиться наш передний край, но, на наше удивление, траншеи и окопы оказались пустыми.

Впоследствии выяснилось, что солдаты, находящиеся на передовой, услышав стрельбу и наши ошеломляющие крики, бросились из окопов в расположенное поблизости небольшое село. Они приняли нас за власовцев.

После длительного изнуряющего бега жажда усилилась. В поисках воды мы добрались до крайних изб. В это время немецкая артиллерия открыла огонь по селу и нашему переднему краю. Необходимо было срочно найти укрытие. Я увидел колодец и, поскольку более подходящего места поблизости не нашел, быстро спустился в него; заодно там и воды напился.

Минут двадцать пять бесновались артиллеристы. Затем наконец успокоились. Я выбрался из укрытия и огляделся вокруг. Село было безлюдным, от нескольких домов остались одни развалины. Неподалеку рос кустарник, на котором дозревали вкусные сладкие сливы. Один за другим я срывал бурые плоды, пока вдоволь не наелся, и уже после этого в поисках своих однополчан тронулся в путь.

Недалеко от села кашевар какой-то части накормил меня гороховой кашей.

Лишь к полудню я разыскал свою часть. По-братски обнялся с каждым бойцом. Со слезами на глазах вспоминали погибших друзей. Утешались сознанием того, что приказ мы выполнили и окончательная победа над врагом уже совсем близка.

 

P. S. Те, кто вышел из окружения (всего шестьдесят человек), были награждены орденами Славы третьей степени. Погибшим осталась вечная светлая память потомков.

 

Отклики на “Мозаику войны”

Февральский номер “Нашего современника” за 2003 год, посвященный 60-летию Сталинградской битвы, открывается мемуарами рядового Красной Армии Евгения Капитонова “Сталинград”. Тогда “в эфире на всех языках мира чаще звучало слово “Сталинград”. Участник битвы на Волге приводит выдержки из боевых документов и рассказывает о людях, которые их выполняли. Вот цитата из приказа № 00122: “95-ю стрелковую дивизию Горишного в 18 часов 18.IX.42 г. включить в состав 62-й армии. Командующему 62-й армии переправить большую часть дивизии в Сталинград по северным переправам в районе Красный Октябрь до 5 часов 19.IX.42 г. и использовать её для нанесения удара из района высоты 102,0 на северо-западной окраине Сталинграда”.

По старым школьным учебникам мы прекрасно помним 62-ю армию, завод “Красный Октябрь” и высоту — Мамаев курган. Здесь гид — не учитель, а 20-летний солдат-связист Капитонов. Серия боевых эпизодов завершается финалом: “2 февраля 1943 года оказалось самым счастливым днём из ста тридцати восьми сталинградских дней и ночей для тех, кто уцелел и оказался среди победителей. Было солнечно. Ослепительно сверкал выпавший за ночь свежий снежок. В голубом чистом небе, как на параде, прошла девятка наших “петляковых”, и ни одна зенитка у немцев не выстрелила. Самолёты обрушили бомбовый удар по переднему краю противника на территории завода “Баррикады”. В 12 часов прогремела артподготовка всесокрушающей мощности. На позициях врага полыхал огненный смерч”. Началось победное завершение Сталинградской битвы.

Конечно, для старшего поколения, прочитавшего за свою жизнь много произведений о героическом сражении, воспоминания ветерана Евгения Георгиевича Капитонова из города Кингисеппа Ленинградской области — освежающая память информация, а для молодых читателей они, возможно, стали первым соприкосновением с легендарной эпопеей.

Обзор юбилейного номера “Нашего современника” можно завершить стихами волгоградца Михаила Зайцева. Он родился через пять лет после знаменитого сражения, но интонация поэта воссоздаёт народный дух — трагизм и несгибаемость.

 

— Мама! Ветер! —

               детворе неймётся,

Только страшно выйти

                                   за порог.

Мама поглядит и улыбнётся:

— То не ветер, дети, — ветерок.

 

Разнесло детей по белу свету,

По ухабам выбитых дорог.

Всюду ветер! И затишья нету.

— То не ветер, дети, — ветерок.

      Руслана Ляшева,
“Литературная Россия”,

№ 10, 14 марта 2003 г.

 

 

В июле 2003 года в редакцию “Нашего современника” на имя В. Н. Гастелло пришло письмо из литовского города Каунаса.

 

Уважаемый Виктор Николаевич, здравствуйте!

 

В шестом номере за этот год я прочитал в журнале “Наш современник” Ваш очерк “Два брата”, где Вы описываете жизнь Вашего отца и дяди, беспримерный подвиг легендарного летчика и ратный путь Виктора Францевича, павшего смертью храбрых подо Ржевом. Я с Николаем Францевичем в первые дни Великой Отечественной войны принимал боевое крещение. После окончания Ленинградского военного авиаучилища в 1940 году я был направлен для прохождения дальнейшей службы в авиагородок Боровское. Там вновь формировался 207-й авиационный полк. Из всей страны (СССР) туда направлялись личный состав и авиатехника. Одна эскадрилья уже была укомплектована всем наполовину. Командовал ею капитан Николай Гастелло, то есть Ваш отец. Да, капитан Николай Францевич Гастелло был настоящим боевым командиром — подтянутым, подвижным, решительным и смелым военачальником. Это правда, что он из своего самолета с земли сбил немецкий “Юнкерс-88”. Я это видел собственными глазами, хотя мы, молодые, необстрелянные офицеры, сидели в траншеях-окопах. Я уверен, что капитан Николай Гастелло проявил героизм, направив свой самолет (когда был подбит) в колонну немецких танков. Героя он получил заслуженно. Прошло вот уже более шестидесяти лет, а я до сих пор помню Вашего отца как красивого, молодого, жизнерадостного человека и командира. Жаль, очень жаль, что так сложилась его судьба. В связи с этим я выражаю Вам свою большую скорбь по случаю раннего ухода из жизни Николая Францевича Гастелло. Вечная память ему. И пусть земля ему будет пухом.

С уважением к Вам,

Григорий Донец,
участник ВОВ, пенсионер, инженер-подполковник.

 

 

Уважаемый Станислав Юрьевич!

 

Я всегда с большим интересом читаю публикуемые в Вашем журнале материалы под рубрикой “Мозаика войны”, и это, можно сказать, вдохновило меня послать Вам свой биографический очерк о моих братьях. Буду счастлива, если данный очерк пригодится для Вашего журнала.

Коротко о себе: живу в Стрельне (пригород Санкт-Петербурга), член Союза журналистов СССР (теперь на пенсии). Долгие годы работала в районной Петродворцовой газете, периодически печаталась также в других изданиях, в том числе в журнале “Нева” (№ 5 за 1997 год): там был опубликован под заголовком “Ищи меня в России” отрывок из моего дневника, который я вела в юношеском возрасте на протяжении трех лет, когда была угнана фашистскими оккупантами в Германию в качестве “остербайтерин” — “восточной рабыни”.

Спасибо за внимание, с уважением к Вам

Фролова Вера Павловна.

 

Жизнь продолжается

На протяжении всей моей долгой журналистской деятельности мне всегда казалось, что писать, в особенности что-нибудь доброе, о своих близких, мягко говоря, не совсем этично. Словно бы накладывалось на это некое негласное профессиональное табу. Останавливало предполагаемое суждение читателя — мол, как ни старайся журналист рассказывать объективно о тех, кто ему по-родственному дорог, все равно какая-то доля приукрашивания в его повествовании неизбежно появится: отдельные положительные стороны характера своего героя автору непременно захочется выделить, о чем-то негативном, наоборот, умолчать.

Теперь я думаю обо всем этом иначе: рассказывать о своих родителях, братьях, сестрах, если они, несомненно, этого достойны, не погрешив к тому же ничем против истины, — не только можно, но и нужно, поскольку тому, кто решится на это, как никому другому известны все грани характера близкого ему человека, его повседневные привычки, жизненные устремления и помыслы. Убедив себя в этом, я и решилась наконец рассказать о своих братьях — участниках Великой Отечественной войны — людях, в общем-то, обыкновенных, ничем особо не выделяющихся из общей армии защитников Отечества, однако имеющих свою в какой-то мере незаурядную судьбу, проживших честную, достойную уважения жизнь. (Как не вспомнить тут слова Ст. Ю. Куняева, “НС”, № 2, 2001, стр. 145: “Нам нечего надеяться на официальных историков и продажных летописцев рыночной демократии, на прикормленную в различных “институтах” и “фондах” образованщину с академическими и докторскими званиями. Будем осмысливать свою историю и великую советскую цивилизацию сами”. — Ред.)

Братьев у меня трое. О старшем — Михаиле Павловиче Федорове, который, к сожалению, уже давно ушел из жизни, у меня остались светлые, с примесью щемящей грусти и безмерной благодарности воспоминания. Я лишилась отца в семилетнем возрасте, и для нас, во всяком случае — для меня лично, Миша полностью заменил его. Старшего брата я слушалась беспрекословно, его нравственным устоям и советам старалась следовать в жизни. До войны Михаил работал шофером в специализированной Школе милиции имени Куйбышева, которая располагалась в Стрельне на территории бывшего Свято-Троицкого Сергиева мужского монастыря и в которой готовились высококвалифицированные кадры пожарников. Он продолжал трудиться на своем посту и в блокадном Ленинграде, куда Школа в начале войны перебазировалась. Я не знаю, сколько на его счету спасенных человеческих жизней и сохраненных зданий — Миша не любил распростра­няться об этом. Для него и тяжкий ратный труд под обстрелами и бомбежками был повседневной работой, а всякую работу он привык выполнять добро­совестно, с полной отдачей.

Никогда не забуду того восхитительного чувства безмятежного душевного покоя, полной отрешенности от всех забот и тревог, которое впервые за долгие-долгие месяцы охватило меня, когда на второе же утро после возвращения нас с мамой — завшивленных, вконец изголодавшихся, едва державшихся от истощения на ногах — из трехлетней фашистской неволи я увидела спешащую торопливо по дороге знакомую, слегка сутуловатую фигуру старшего брата (кто-то из наших общих знакомых сказал ему, что видел нас накануне на вокзале). Ну теперь-то, с облегчением думалось мне, теперь, когда Михаил с нами, — все будет в порядке. Наконец-то, наконец мы дома, и все невзгоды сгинут навсегда…

Блокадные невзгоды подкосили здоровье Михаила, как я уже сказала, он рано ушел из жизни. Еще раньше мы похоронили его жену — Евгению Силину — тоже блокад­ницу, которая все 900 дней была рядом с ним, служила в одной команде, наравне с мужчи­нами защищала родной город от вражеских обстрелов и бомбежек.

 

Моего младшего из трех братьев, который старше меня на пять лет, родители назвали, как в русских народных сказках, Иваном. Он и по своему характеру, вернее, по врож­денной природной смекалке чем-то схож с тем сказочным молодцем — внешне слегка недотепистым, обладающим житейской, снабженной душевной щедростью сноровкой. Школьные науки давались Ване с трудом, зато он проявлял редкое пристрастие к разного рода “рукоделию”. Все, за что бы он ни брался, получалось добротно срабо­танным, прочным, ласкающим глаз. Помню, как-то отец сказал за ужином: “Видел, сегодня скворцы прилетели, а скворечник-то весь уже развалился. Сколотил бы ты, сынок, для них какой-либо простенький домишко из реек...” “Сколочу, раз надо”, — сказал брат. И сколотил. Да не “простенький домишко”, а настоящий “теремок” — с крышей-башенкой, с миниатюрным крылечком и изящным козырьком над ним, чтобы не мочили птах дожди. Прохожие засматривались на прилаженный к вершине стоявшего в глубине сада тополя необычный скворечник, где всегда раздавался веселый птичий перезвон. Так же ловко Ваня умел залудить прохудившиеся ведро или кастрюлю, подшить кусочками кожи истончившиеся задники валенок или даже создать вместе со старшими братьями тогдашнее “чудо техники” — что-то наподобие примитивнейшего радиоприемника, когда, приложив к голове самодельные наушники с тянущимися от них проводками к странному, напоминающему небольшую квадратную коробку предмету, в центре которого размещалась крохотная, с белой металлической нашлепкой “наковаленка”, — можно было, потыкав наугад в эту “нашлепку” тоненькой, как волосок, проволочкой и попав в нужную “точку”, услышать вдруг, затаив от восторга дыхание, далекие волшебные звуки музыки, чьи-то незнакомые голоса. Не уверена сейчас, что именно так выглядел тот первый в нашем доме “радиоприемник”, но таким сохранили его в памяти пролетевшие десятилетия.

Природная сноровка, проявляющаяся в добросовестном отношении к любой работе, доставляла иногда брату и огорчения. Хорошо помню, как весной 39 года 19-летний Ваня вернулся из Красного Села с призывного пункта мрачнее тучи, с покрасневшими глазами. Оказалось, что его временно отстранили от армии, отослали домой до следующего призыва. Выяснилось, что сам председатель колхоза, где брат работал трактористом, приезжал в военкомат, просил оставить его до осени: мол, хорошо, с толком парень работает — при пахоте поле за ним ровной скатеркой стелется, никогда никаких огрехов не бывает. Военком успокоил брата с улыбкой: не горюй, закончатся осенние работы — тут же и тебя призовем. Успеешь еще наслужиться...

Ваня действительно наслужился, как говорится, “под завязку”. Отвоевал всю Финскую войну, за ней — Великую Отечественную и даже после Победы над Германией был отправлен со своей частью в Японию, но, слава Богу, не успел — там и без его помощи быстро все закончилось. Пришлось их эшелону с полпути обратно на свой родной Север вернуться.

За семь лет службы суровый Север действительно стал для Ивана как бы второй “малой Родиной”. Служить ему выпало в 4-м зенитном артиллерийском дивизионе. Он и в армии, как на гражданке, был приставлен к технике — обслуживал большой гусеничный трактор. Не найдется, наверное, на Кольском полуострове места, где бы Ваня не побывал со своей громоздкой машиной. Из-за частых интенсивных налетов вражеской авиации нашим зенитным батареям приходилось часто менять свои позиции. Иван перевозил пушки, доставлял камни и бетон для сооружения оснований под орудия, стройматериалы для землянок, обеспечивал снабжение боевых подразделений всем необходимым. Долгой полярной ночью в кромешной темноте (из-за строжайшей светомаскировки фары не включались), лишь при мерцающем свете разноцветных — розовых, фиолетовых, голубых —сполохов северного сияния разгружали прибывшие к причалу баржи с оружием и боеприпасами, продуктами, углем, дровами, бочками с топливом. Затем, часто по бездорожью, в снежную пургу все это развозилось по различным воинским частям либо на склад. Расположенные на побережье поселения Полярный, Рыбачий, Сеть-Наволок, Киркинес и другие на всю жизнь запомнились Ивану не какой-то северной экзотикой, а именно трудными заснеженными трассами (зимой дороги поднимались из-за заносов порой больше чем на два метра), когда пробуксовывались в сугробах мощные гусеницы, и приходилось применять все свои силы и умение, чтобы сдвинуть громоздкую машину с прицепленными к ней позади орудиями или санями, груженными тяжелой поклажей, с места. До сих пор, хотя прошли уже десятилетия, у Ивана саднят перед непогодой когда-то неоднократно обмороженные руки и снятся “снежные” сны.

А в такой же долгий летний полярный день, когда в течение нескольких месяцев солнце безостановочно “гуляло” по небу, подстерегала другая грозная опасность — налеты вражеской авиации. Тогда радиопередач не было, обычно на вершинах сопок стояли матросы-сигнальщики с флажками, которые условными знаками оповещали зенитчиков и рабочие команды о приближении немецких самолетов. Тут уж скрыться каравану с грузом на ровной местности или даже среди сопок не представлялось никакой возможности. В ход срочно пускались защитные камуфляжные сетки, сами моряки укрывались возле машин. Громко ликовали, когда наши зенитчики метким огнем сбивали то одного, то другого фашистского стервятника и те огненными камнями, издавая тонкий воющий звук, падали, оставляя позади себя густой черный шлейф, в сопки или в море, откуда тотчас раздавались мощные взрывы и поднимались в небо каскады воды.

В свободное от вахты время матросы техчасти рыли траншеи-переходы между землянками, работали на строительстве. Море часто выносило на берег бревна с разбитых транспортных судов — из них сооружали землянки, возводили гаражи, другие хозяйственные постройки. Нередко случались и печальные “находки” — трупы погибших моряков. Их хоронили по возможности достойно, по-христиански.

Во время поездок случалось у Ивана всякое. Однажды — зимой это произошло — кончились дрова, необходимо было самим позаботиться о них. И вот, поднимаясь по крутому склону сопки — а росли там разные “карли­ковые” деревья и кустарник, — трактор вдруг сорвался вниз, ухнул, вздымая снежное облако, на двухметровую глубину в болото. Перепуганный насмерть прицепщик, архангельский паренек Миша, ринулся в казарму за помощью. Прибежавшие на место аварии матросы увидели, как заснеженный с головы до ног Иван, распластавшись в темноте, грудью и руками отодвигает снежную массу от головной части машины, откуда доносилось натужное тарахтение мотора. “Быстро доставьте сюда ведра и прочную длинную веревку! — крикнул он снизу вверх. — Тут снег от тепла быстро тает. Если мотор захлестнет водой — машине каюк! Поторапливайтесь, ребята!” Все было исполнено быстро. Брат наполнял водой ведра, матросы поднимали их на поверхность, опоражнивали в стороне. Прибывший начальник техчасти в растерянности смотрел на уткнувшуюся в снежную глубину махину:

— Что дальше-то делать, Иван? Теперь трактор, считай, угроблен. Вот беда-то...

— Не угроблен еще, если не мешкать, — ответил, не поднимаясь с колен, Ваня. — Я тут прикинул... Надо срочно пригнать сюда еще пару тракторов от соседних батарей. И привезти несколько штук больших, крепких бревен, чтобы подложить их под гусеницы. Только быстро!

— Так бревна-то... Где их взять? Море льдом сковано...

— Гараж надо разобрать, что прошлым летом построили, — там как раз подходящие пятиметровые бревна заложены.

— Пожалуй, дело говоришь, —приободрился офицер и с надеждой попросил Ивана: — Только ты, брат, уж постарайся, чтобы машина не заглохла. Пожалуйста, не усни... Будем доставлять тебе все необходимое.

— Не усну, раз надо, — привычно произнес Иван и в течение трех суток, пока машина вместе с ним оставалась в снежно-торфяном плену, действительно ни на минуту не сомкнул глаз. Ему дважды в день подвозили еду и горючее, доставили даже теплый тулуп, чтобы он мог, хоть на время сбросив промокший до нитки полушубок, погреться в нем...

Когда обляпанную сверху донизу грязью и ошметками мха, но с рабо­тающим мотором машину с великим трудом — пришлось, как и говорил Иван, и гараж по бревнам раскатать, и два мощных тягача одолжить на соседних батареях, — когда трактор вызволили наконец-то из коварной ловушки, начальник техчасти сам доставил на машине вконец измученного Ивана в казарму, строго приказал вахтенному: “Не будить его, пока сам не проснется... И чтоб не шуметь тут!”

Через несколько дней Ваню вызвал командир полка Туркин: “Ну как, герой, привел своего боевого коня в порядок?”

— Так точно. Всю машину вычистил, смазку полностью заменил. Готовы, товарищ полковник, к дальнейшей службе.

— Ладно. Служба пока подождет. Даю тебе, матрос, трое суток отпуска. За проявленную находчивость и за мужество. Заслужил, чтобы отдохнуть... Есть куда отправиться-то?

— Так точно. Вернее, не совсем... Мать и сестра живут в пригороде Ленинграда, а там теперь немец. Оба брата воюют... Тут поблизости, в Кандалакше, правда, тетка с семьей живет. Слышал, что недавно двоюродный брательник с фронта после ранения на побывку прибыл.

— Ну так и отправляйся в Кандалакшу, повидайся с теткой и братель­ником, небось рады будут.

Так шла служба Ивана. Непосредственно, лоб в лоб, как на передовой, с врагом он не встречался, но то, что немецко-фашистские агрессоры и воюющие на их стороне финны так и не проникли, как ни старались, на Кольский полуостров — есть, несомненно, и его заслуга. Он закончил курсы шоферов, при необходимости водил теперь либо большегрузный “студебеккер”, либо другие машины. Иногда, когда выпадали тихие часы, возил моряков в Мурманск, в баню, выполнял иные задания командования. Зная житейскую сметливость брата, к нему даже старшие офицеры нередко обращались за советом. Как-то в казарму, где Ваня отдыхал после вахты, зашел комполка Туркин.

— Лежи-лежи, — жестом остановил он пытавшегося вскочить Ивана. — Я вот что, брат, подумал: живем мы возле моря, а ведь в нем рыбы полно. Вот бы наловить ее хоть немного, порадовать бы матросов свежей рыбкой... Как думаешь — можно это устроить?

— Если надо — можно, — сказал, как всегда, Иван. — Шлюпка нужна, а снасти сами изготовим.

И изготовили. Вместо лески приспособили телефонный провод, а для крючков использовали вышедшую из употребления клапанную пружину: растянув ее и прогрев докрасна паяльной лампой, выковали из металла на камне рыболовные крючки, к которым прикрепили в качестве грузила кусочки свинца. При первом же выходе в море (два матроса сидели на веслах, а Ваня со своим другом Серегой Азаркиным непосредственно занимались ловлей) вернулись на берег с осевшими от тяжести бортами — свыше двухсот килограммов отменной трески, пикши, камбалы, другой рыбы сдали они тогда на камбуз. В тот вечер все побережье аппетитно благоухало жареной рыбой. Впоследствии ловля рыбы в свободное от вахты время продолжалась. Улов сдавали на склад, где треску и пикшу солили впрок, снабжали также соседние воинские подразделения. Словом, дары моря являлись хорошим подспорьем для улучшения пищевого рациона моряков. Осенью по инициативе того же комполка свободные от вахт матросы техслужбы ходили в сопки за ягодами, собирали и сдавали на камбуз витаминную продукцию — чернику, морошку, клюкву.

Наступил май 45-го. Радостную весть об окончании войны брат встретил в гараже, куда с вечера заступил на вахту. При первых же словах Левитана (ведь их, этих торжественных слов, так ждали!) он бросился по раскисшему снегу в казарму, распахнув наотмашь дверь, закричал громовым голосом: “Тревога!” Заспанные матросы посыпались один за другим с трехъярусных нар, а когда поняли, в чем дело, — чуть не затискали Ваню в объятиях. Сергей Азаркин с маху пустил шапку по кругу: “Братва, кто сколько может! Иван, тебя заменим на дежурстве — дуй быстро на машине в Мурманск!”

Днем все обитатели казармы сидели за наспех накрытым столом, когда пришел полковник Туркин. Сел запросто рядом, поздравил всех с долгождан­ным окончанием войны, поблагодарил моряков за их усердную службу, поднял вместе со всеми чарку за великую нашу Победу.

И опять-таки Ивана “подвела” его собственная добросовестность. Уже все его “годки” демобилизовались, давно разъехались по домам, а он все еще продолжал “тянуть воинскую лямку”. “Не обижайся, брат, но пока заменить тебя некем, — виновато разводил руками комполка. — Вот месяц отпуска тебе могу дать, а совсем отпустить — не получится. Когда увижу, что пришла достойная смена, — сразу без звука демобилизую... А теперь не взыщи. Поезжай на побывку домой, говоришь, что мать с сестрой из неволи вернулись, брат-партизан объявился — вот и навести их, порадуйтесь все вместе, что живы остались. Но запомни: через месяц жду тебя обратно...”

Месяц — что эти тридцать дней! — пролетел быстро, даже не успели со старшим братом Михаилом привести свой дом более-менее в “божеский” вид. Немцы из него гараж сделали — всю переднюю стену выпилили, пол взломали. Ваня прослужил на Севере еще больше года и вернулся окончательно домой лишь летом 47-го. Поступил на работу в 7-ю пожарную команду, в отделение дымогазозащитной служ­бы, где трудился тогда Михаил. “За прояв­ленную сноровку и квалифицированные действия по ликвидации серьезной аварии газопроводной системы, создавшей большую угрозу для жизни людей” (так говорилось в приказе) был в мирное время награжден медалью “За отвагу”.

И все-таки Иван был и оставался челове­ком земли. После обращения Советского прави­тельства к народу о необходимости восстановления сельского хозяйства он подал заявление в пригородный колхоз “Победа”, стал работать шофером на грузовой машине ГАЗ-51. В те послевоенные годы сельское хозяйство быстро поднималось — отстраивались скотные дворы, завозился скот, распахивались и засевались запущенные в период военного лихолетья земельные угодья. За добросовестную работу правление колхоза выделило брату бесплатно лесомате­риалы для постройки собственного дома. Вскоре появилась у него семья, дети. Последнее перед выходом на пенсию десятилетие Иван работал водителем в Петродворцовом филиале 5-го пассажирского автобусного пред­приятия.

Он и теперь, хотя ему уже за восемьдесят, не сидит без дела: с весны до поздней осени трудится на своих шести сотках, обеспечивает себя и семью на весь год картофелем, овощами, разной огородной зеленью. Как говорится, “жизнь прожить — не поле перейти”. С годами стала побаливать поясница. И тут тоже помогла брату его природная смекалка. Чтобы не наклоняться при вскопке земли, он сконструировал специальную лопату с двумя черенками. Теперь работает на своем огороде, можно сказать, играючи. Многие проез­жающие мимо на машинах садоводы, завидев необычную картину, останавли­ваются, подходят, с интересом разглядывают странный инструмент. Иван не только объяснит, как нужно усовершенствовать это древнейшее орудие труда, тут же набросает на клочке бумаги чертежик. Если надо — жалко ему, что ли? Пожалуйста, работайте на здоровье.

 

О брате Константине, который, должна здесь признаться, всегда был и остается наиболее близким мне по духу, — хочу рассказать несколько подробней. Костя с детства был романтиком, зачитывался книгами авторов-маринистов. Мечтал, закончив школу, поступить в морское училище, но жизнь распорядилась иначе. Матери трудно было “тянуть” нас, четверых, и на семейном совете было решено отдать Костю после окончания семилетки “в люди”. Его взял под свое попечительство муж двоюродной сестры мамы, работавший шеф-поваром в одном из питерских ресторанов. Костя был его учеником, через определенное время сам стал дипломированным специалистом. Однако прежняя его мечта не только не сошла на нет, наоборот, она день ото дня крепла.

Как-то 18-летний Костя узнал, что на плавучем маяке возле Кронштадта освободилось место повара, не без труда (руководство ресторана, где он тогда работал, не хотело отпускать молодого перспективного специалиста) устроился туда. Теперь вокруг него было желанное море, но сверкающие огнями корабли все равно шли мимо. Однажды Костя, набравшись храбрости, зашел в Управление арктических экспедиций. “Что ты умеешь делать, сынок? Владеешь ли какой специальностью?” — спросил его сидящий за столом в просторном, увешанном большими географическими картами и уставленном глобусами кабинете седоватый, плотный мужчина, по виду — настоящий “морской волк”.

— Я... повар, — заливаясь краской смущения, ответил Костя. — Но, если понадобится, обязательно научусь всему, что надо знать моряку.

— Моряком, причем хорошим, ты будешь, я уверен в этом, — внимательно взглянув на Костю, сказал с одобрительной усмешкой “морской волк”, — но знай, что и кок на корабле — далеко не последняя личность... Мы возьмем тебя, парень, на учет, когда объявится вакансия — сообщим.

“Вакансия” объявилась лишь через несколько месяцев, да куда! — об этом Костя даже не смел и думать — на прославленный ледокол “Ермак”. Наконец-то осуществилась его мечта! Он участвовал в нескольких походах команды ледокола по сопровождению различных кораблей по Северному Ледовитому океану, переживал вместе со всеми и снежные бураны, и опасные заторы, когда от сильнейшего сжатия льдами ощутимо трещал мощный корабельный корпус, бродил во время стоянок “Ермака” среди причудливых торосов, с интересом наблюдал лежбища северных тюленей — нерп, неодно­кратно встречался с владыкой снежного царства — белым медведем.

Последним его рейсом был известный всему миру поход “Ермака” на Северный полюс по спасению экспедиции папанинцев. Четверку смельчаков первой советской дрейфующей станции СП-1 благополучно приняли на борт. К удивлению брата, в глазах которого эти люди были настоящими героями, они оказались совсем обыкновенными людьми, быстро освоились в команде, нашли с каждым общий язык. Особенно простым, доступным оказался сам Иван Дмитриевич Папанин. Будучи контр-адмиралом, Героем Советского Союза, он охотно беседовал с моряками “за жизнь”, интересовался их бытом, дальнейшими планами. По привычке (в экспедиции Иван Дмитриевич “кашеварил”) он часто заходил на камбуз, а однажды, когда во время сильнейшего шторма по плите “ходуном ходили” кастрюли, а со стеллажей срывались кружки и стаканы, даже помог поварам быстро привести все в порядок.

Возвращение “Ермака” с папанинцами в ленинградскую гавань явилось поистине триум­фальным событием. На берегу его ожи­дала многотысячная толпа с цветами, с лозун­гами, транспарантами. Гремела музыка. Люди горячо аплодировали не только участникам легендарной экспедиции, но и каждому сходя­щему по трапу моряку.

Помню, в нашем сельском клубе долгое время крутили кинохронику с кадрами этого события. И каждый раз, когда на экране появ­лялся Костя, которого многие в округе знали, играющий с “полярным” псом Верным, зал взрывался восторженными воплями, тре­бо­вал от киномеханика еще и еще раз повто­рить те кадры. Даже лично мне, бывшей в то время несмелой, застенчивой шестикласс­ницей, удалось однажды всласть искупаться в лучах славы своего брата, стать объектом всеобщего внимания. В тот день Костя, неуз­на­ваемо посуровевший, в морской фуражке с “крабом”, появился в школе. Его приход вызвал настоящий фурор. Звонок на урок давно уже прозвенел, но занятия в классах не начинались. Все преподаватели собрались в учительской, где за столом восседал мой замечательный брат. В это время перед дверьми моего класса тоже собралась толпа мальчишек и девчонок, желающих поглазеть на сестру “знаменитого полярника и отважного спасателя”. У меня, в общем-то не пользовавшейся ранее ничьим особым вниманием, сразу появилось несколько поклонников, и даже тот дерзкий мальчишка из параллельного класса, в которого я уже несколько дней была тайно влюблена, впервые, как мне показалось, посмотрел на меня иным, заинтересованным взглядом. Но это уже другая история...

Поход на “Ермаке” за папанинцами оказался последней морской эпопеей в жизни брата. В мире сгущались грозовые тучи, чувствовалось приближение большой войны, и вскоре Костя получил повестку из военкомата. Служить ему выпало в 56-м артиллерийском полку на станции Бологое. Там же застало его известие о начале войны. В жаркий июльский день полк продви­гался по белорусской земле в сторону фронта, который, судя по доносящемуся глухому гулу, от чего временами, казалось, испуганно вздрагивала под ногами земля, был уже совсем близко. Неуклюжие тягачи тащили в облаках пыли тяжелые орудия, усталые бойцы шли молча. Впереди показалось селение — обычная белорусская деревня с белыми хатами среди густой зелени садов. Первые ряды бойцов уже вступили на деревенскую улицу, когда внезапно раздалось тревожное: “Воздух! Колонне рассредоточиться!” И тотчас в небе появились вражеские самолеты с черными крестами на фюзеляжах. Из их утроб посыпались вниз короткие, похожие на сигарные обрубки бомбы, с оглушительным грохотом стали рваться вокруг. Отбомбившиеся самолеты, снижаясь, поливали дорогу и близлежащие окрестности пулеметным огнем.

Костя вместе с находившимися с ним рядом несколькими солдатами запрыгнули в какую-то яму, что была на задворках ближней хаты, прикрыв головы скатками шинелей, пережидали налет. И вдруг услышали немыслимо чуждое: “Хенде хох! Верфен гевер вег!” (“Руки вверх! Бросай оружие!”). Вокруг ямы стояли немцы с автоматами наперевес, враждебно-настороженно смотрели на наших бойцов.

Пленных собрали на усеянной трупами дороге (от колонны осталась едва половина), повели вдоль догорающих хат за деревню, где виднелся огороженный жердями сельский погост. Там, среди поросших травой могил, под охраной автоматчиков с овчарками, наши бойцы промаялись без какой-либо еды и питья двое суток. На многих виднелись грязные повязки. Тяжелораненых, тех, кто не мог самостоятельно передвигаться, нацистские изверги сразу приканчивали на месте. На третьи сутки пригнали еще группу советских солдат, выстроив всех на дороге в большую — она растянулась на довольно значительное расстояние — колонну, погнали на запад. Среди царящего вокруг гнетущего молчания изредка раздавались то ближние, то дальние автоматные очереди — это охранники в упор добивали тех, что обессиленно падали на дороге.

Брата судьба пощадила — ни пуля, ни осколок снаряда не задели его. Однако с ним приключилась другая беда — буквально подкосила, валила с ног навалившаяся вдруг болезнь — дизентерия. На кладбище многие пленные, пытаясь унять мучительное чувство голода, выкапывали из земли какие-то корешки, ели траву. Костя тоже съел небольшой стебелек, выпил немного воды, что оставалась на дне найденной им на одной из могил ржавой банки. Теперь болезнь скрутила его намертво, от режущих болевых схваток в животе мутилось сознание, все тело обливалось холодным потом, от слабости подкашивались ноги. Чтобы не упасть, он ухватился рукой за край идущей сбоку конной подводы, на которой были навалены вещи конвоиров, попросил оглянувшегося на него пожилого возницу: “Пожалуйста, не прогоняй меня, отец... Мне совсем плохо. Маюсь животом, исхожу кровью”. Мужик, помолчав немного, спросил негромко: “Откуда ты?” — “Из Ленинграда” — “Из Ленинграда? — что-то теплое засветилось в глазах возницы. — Слыхал я о твоем городе. Бывать там, верно, не довелось, а хорошего много слышал. — Помедлив, он пошарил рукой под сиденьем, украдкой оглядевшись по сторонам, чтобы не заметил кто из охранников, протянул Косте небольшую корку хлеба. — На, пожуй. — И добавил с нотками сожаления в голосе: — Пропадешь ты, однако, парень. Сгубят тебя если не немцы, то твоя болезнь...”

Некоторое время длилось молчание, затем старик, почти не разжимая губ, произнес едва слышно: “Скоро дорога пойдет лесом...” — “И что, отец? Ты о чем сейчас?” — спросил с замиранием сердца Костя. “Скоро лес, говорю, начнется, — так же тихо, не оборачиваясь, повторил возница. — Хочешь жить дальше — уходи. Однако пока не показывай виду, иди спокойно, как шел. Я скажу — когда...”

Через некоторое время дорога действительно вступила в лес. Повеяло хвойной прохладой, по обеим сторонам возвышались могучие ели и сосны. Возница сидел неподвижно, казалось, он задремал. Костя, не отрываясь взглядом от его согбенной спины, думал в тревожном смятении: “Забыл он, что ли? А может, дед и не говорил ничего, а все это мне почудилось?..”

Между тем дорога впереди делала крутой поворот, резко уходила вправо. Передняя часть колонны уже скрылась за поворотом, а ее задние ряды оставались еще далеко позади. Когда повозка оказалась на самом изгибе, старик, не оборачиваясь, произнес тихо: “Теперь пора”. Костя, собрав все силы, не раздумывая, метнулся через неширокую канаву и тут же, оказавшись в поросшем густым черничником придорожном кустарнике, потерял сознание. Позднее он понял: именно потеря сознания явилась для него благом. Ведь если бы он побежал дальше, кто-то из охранников непременно заметил бы его, тут же пристрелил. И еще он запоздало понял — каким же мудрым был тот незнакомый ему возница, что выбрал для его побега именно этот участок пути: шедший впереди охранник УЖЕ не мог видеть того, что происходило на самом повороте дороги, а следовавший позади — ЕЩЕ не мог.

Когда сознание вернулось к брату, дорога уже была пустынной. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь доносящимися из леса птичьими пересвис­тами. Подняв голову, Костя осторожно огляделся — вокруг, насколько могли видеть глаза — все было усеяно крупными сочными ягодами черники. Он принялся жадно рвать ее, горстями запихивал в рот. Оторвавшись наконец от благодатного места, углубился в лесную чащу. Вскоре увидел едва различимую, заросшую травой тропинку, пошел по ней. Внезапно вдали показались две женские фигуры с котомками в руках. Мгновенно юркнув за ближайшую сосну, Костя затаился там. Однако женщины заметили его, остановившись, принялись тревожно что-то обсуждать. Поняв, что обнаружен, брат вышел из своего укрытия, приветливо помахал рукой: мол, не пугайтесь меня. Женщины недоверчиво приблизились. “Беглый?” — строго спросила, оглядывая Костю неулыбчивыми глазами, пожилая сухощавая женщина. “Да, — ответил он, поняв, что обманывать прозорливую собеседницу нет смысла. — Вот сбежал из плена, а куда податься дальше, как выйти к своим — не знаю... Скажите, тут немцев поблизости нет?”

“Немцы теперь, милок, везде, — с горечью сказала другая, что помоложе, с перевязанной рукой, — только в лес они теперь остерегаются соваться... Ступай прямо по этой тропке, примерно через три километра выйдешь на поляну, где увидишь хутор. Дождись темноты и постучись в крайнюю от леса хату. Там тебя накормят и научат, куда идти…”

Женщины отправились дальше, а Костя продолжил свой путь. Он еще не дошел до поляны, когда услышал громкую, незлобиво-добродушную брань: “А, шоб тебя! Каб тебя волки зажрали!” Из-за деревьев показался небольшого роста мужик в серой, с рваными рукавами поддевке, в резиновых опорках на тощих ногах, который гнал перед собой хворостиной комолую бело-рыжую корову. Оглянувшись на хруст шагов, остановился, с испугом вгляделся в осунувшееся, с черными губами лицо незнакомца. Спросил строго, как давешняя старуха: “От немцев утек?” Костя откровенно рассказал мужику о себе, о своей внезапно навалившейся на него изматывающей болезни.

— Почекай меня тут, на открытое место не высовывайся, днем это опасно, — предупредил мужик, когда они вышли на опушку. — Я принесу тебе что-нибудь поесть.

Он погнал свою корову через поляну, Костя на всякий случай — кто знает, что у старика на уме? — переместился в сторону, затаился в густом кустарнике, сквозь зелень которого хорошо просматривался весь хутор. Он видел, как мужик завел корову в хлев, как, пошаркав затем на крыльце опорками, вошел в хату. Через некоторое время он вышел, оглядевшись по сторонам, неторопливо направился к лесу. “Эй, — негромко окликнул беглеца старик и, завидев приближающегося к нему с противоположной стороны Костю, похвалил его: — Молодца, что осторожничаешь. Время теперь смутное, как говорится, доверяй, да проверяй”.

Из-за полы поддевки старик достал небольшой сверток; развернув его, протянул Косте краюху хлеба и заткнутую тряпицей бутыль с простоквашей: “Сейчас поешь, а когда стемнеет, приходи вон к той пуне. Я рассказал старухе о твоей хвори, она доброе снадобье приготовит”.

Дождавшись темноты, Костя крадучись пробрался к указанному ему стариком сараю, где тот уже ждал его. В жарко натопленной хате небольшого роста старушка приветливо оглядела его, указала на скамью под образами: “Седай, сынок, к столу и перво-наперво выпей это”. Достав с полки жестяную кружку, она налила в нее из стоящего на пригнетке печи чугунка что-то темное, пахучее: “Пей. Это тебе поможет... А теперь поешь”. На столе появились глиняная миска с наложенной в нее горкой рассыпчатой картошкой, соль, кринка с густой простоквашей. Старик, прижав к груди круглый хлебный каравай, отрезал ножом несколько кусков, положил их перед Костей: “Ешь, сынок, может, и наших сыновей кто-нибудь, если придется, покормит...”

Покончив с едой, Костя отправился в путь. Хозяева хаты не удерживали его — ночью могли нагрянуть с проверкой полицаи. В околотке уже появились такие — шныряли по дворам с черными повязками на рукавах, тащили все, что попадалось им на глаза. Старик вынес из сеней поношенный, залатанный на локтях пиджак, велел Косте надеть его. Старуха положила в котомку полкраюхи хлеба, помятую с боков металлическую флягу с травяным отваром, наказала строго: “Снадобье это пей обязательно. Как используешь его — так и поправишься”.

Старик проводил Костю до леса, повторил то, что уже говорил в хате: “Ступай по опушке леса до реки — примерно километров семь. Увидишь мосток из жердей — перейди на другую сторону. Однако в деревню, что на пригорке, не заходи: колхоз тот считался зажиточным — наверняка там немцы обосновались. Пройди вдоль берега еще километров пять — увидишь хутор, примерно такой, как наш. Постучи в хату, где крыша из дранки, скажи, что прислал тебя Иван Русак. Люди там надежные, примут тебя... Ступай, сынок. С Богом”.

Так началась для брата эпопея блужданий по белорусским лесам с редкими заходами в свободные от присутствия оккупантов деревни и хутора, где как бы своеобразным паролем служили имена “надежных” людей, от которых он получал не только существенную помощь в виде доброй краюхи хлеба, но и ценные советы, что помогали ему в течение нескольких месяцев оставаться свободным. Так, в сенокосную пору Костя по совету одного из таких надежных людей шел по проселочным дорогам с граблями за плечами. Если кто и останавливал из любопытства незнакомого сельчанина в разно­шенных лаптях, в надвинутой до бровей соломенной драной шляпе — никаких сомнений от услышанного от него: “Батрачу на соседнем хуторе. Сеновать иду” — ни у кого не возникало. А в пору сбора грибов в руках у брата была плетенная из прутьев корзина. Он оброс, почернел, похудел еще больше, теперь вряд ли кто узнал бы в этом бородатом доходяге того щеголеватого моряка, который однажды прекрасным осенним днем появился в моей школе. Он упорно шел и шел к фронту, а тот отодвигался от него все дальше и дальше. В селениях, где Костя бывал, ходили разные слухи — что немцы уже якобы дошли до Москвы, и теперь там идут бои за каждый дом, что и Ленинград тоже вот-вот сдастся. Этому не хотелось верить, однако в сердце росла тревога. Ночами, лежа где-нибудь в стогу или в заброшенной полураз­валившейся “пуне”, с беспокойством думалось о родном доме, где хозяйничали теперь оккупанты, об оставленных в нем молодой жене и маленьком ребенке. (Костя еще до войны успел жениться и обзавестись дочерью, которой, в свойст­венном ему романтическом порыве, дал красивое чужеземное имя — Гренада. Тогда шла война в Испании, названия многострадальных испанских городов были у всех на слуху. Появилось стихотворение Светлова с анало­гичным назва­нием, песня на его слова доносилась в летние вечера с патефон­ных пластинок из всех окон поселка.) Беспокоила также судьба матери, сестры, братьев.

Однажды возле деревни Немойты Костя встретил работающего в поле парня и по каким-то неуловимым признакам определил в нем своего “собрата”-окруженца. Парень копался в земле, вытаскивал с грядок брюкву, обрубая секирой ботву, бросал корнеплоды в корзину. “Эй, товарищ, — позвал его Костя, подходя ближе, — я ведь не ошибся — ты действительно товарищ?” — “Ну, положим, не ошибся, — сказал, распрямляясь, парень и внимательно оглядел Костю. — А ты кто и куда направляешься?”

Костя коротко рассказал о себе, спросил, не знает ли тот, как обстоят сейчас дела на фронте и где он теперь, этот фронт?…

Нет, ответил парень. Ему ничего, к сожалению, неизвестно. Болтают люди разное, но все, что ни говорят, на его взгляд — больше выдумка, чем правда. Он еще раз внимательно оглядел Костю, спросил с невеселой усмешкой: “Думаешь, доберешься до своих в таком обличье? Зима не за горами — или замерзнешь где-нибудь в сугробе, или зверь в лесу поломает, или немцы прихлопнут. Они, фрицы, тут то и дело по деревням да по хуторам шастают — то на машинах, то конные. Знаешь, — добавил, вздохнув, — у меня вначале тоже все мысли были своих догнать, да вот пришлось с этим погодить. Как-то провалился в болото, лихорадку подцепил, еле очухался. Теперь вот в батраках хожу. Немножко выправлюсь — пойду тоже... Слушай! — встрепенулся парень, — хочешь, я и тебя пристрою? На этом же хуторе требуется в один дом работник. Старик там недавно помер, бабка с тремя детьми осталась. Хозяйство в запустение приходит... Давай, друг, соглашайся. Зиму как-нибудь перекантуемся, а поближе к теплу вместе двинем. Вдвоем-то сподручнее будет”.

“Спасибо, Миша, — поблагодарил его Костя (парень назвался Михаилом Репиным), я все-таки пойду. Надеюсь, что еще до сильных морозов успею догнать своих. Не обижайся. Если позволишь, возьму у тебя несколько брюквин…”

Так они расстались и не думали, не гадали тогда, что доведется им встретиться еще раз и даже некоторое время воевать бок о бок с фашистами. Но это еще случится не скоро, это еще будет впереди, а пока Костя по-прежнему шел от деревни к деревне, от хутора к хутору, и путь у него был один — на восток.

И все-таки он однажды попался. Тогда он вконец оголодал, на полях уже ничего из овощей не оставалось, нужно было срочно найти хоть какую работу. Разузнав окольными путями, что немцев поблизости нет, зашел в один из хуторских домов. Хозяин, невысокий, кряжистый мужик, неприяз­ненно покосился на него (почему-то Костя сразу интуитивно пожалел, что обра­тился к нему).

— Орать можешь?

— Орать? Пахать, что ли? Могу, конечно.

— Тогда иди в конюшню, запрягай лошадь, грузи плуг на телегу. Я покажу, куда ехать.

— Покормил бы сначала, — растерялся Костя, — я голоден.

Мужик, что-то невнятно пробурчав, поднялся в хату. Через минуту вынес оттуда кусок хлеба, кружку с водой:

— На, ешь. Еще ничего не наработал, а уже есть ему давай.

Вечером, отпахав положенное, Костя отвел лошадь в конюшню и только собрался было подняться в хату, как увидел в сгустившихся сумерках двух подъехавших к воротам конников. Их сопровождал на велосипеде хозяин. Всадники, это были полицаи, спешившись, тотчас направились к стоявшему возле крыльца Косте.

— Пойдешь с нами в деревню, и чтоб без фокусов, понял? Вздумаешь бежать — пристрелим, как собаку!

Хозяин издали насмешливо поинтересовался:

— Может, еще попросишь, чтобы накормил? Сталин — вот кто тебя накормит! Я сразу, как только увидел тебя — сразу разгадал, кто ты, рвань красноармейская, есть...

Впоследствии Костя узнал, что отец его несостоявшегося работодателя долгие годы был в здешних местах лесником, жил, как говорится, на широкую ногу и перед войной за браконьерство был посажен. Отца осудили, а сын сразу куда-то исчез. Однако с приходом немцев он неожиданно появился тут снова. Подгоняя пленника плетью, полицаи доставили Костю в местечко Воложино. Подъехав к неказистой, стоящей на отшибе хате, втолкнули в душное, полутемное помещение, где под надзором дюжего охранника уже находились трое обросших, в рванье парней, как позже выяснилось, тоже окруженцев, пытающихся, как и Костя, пробраться к своим.

Утром к “холодной” подъехали на подводах местные крестьяне, желающие приобрести работников. Тех троих парней после долгих препирательств увезли, Костя остался в одиночестве.

— Уж больно ты хлипкий с виду, — посочувствовал ему другой, сменивший верзилу охранник, белобрысый, косоглазый мужик. — Такого доходягу вряд ли кто захочет взять — у хозяина ведь работать надо, нянькаться с тобой никто не будет.

— Отпусти ты меня, пожалуйста, — попросил его Костя, — ведь ничего плохого я тебе не сделал. Скажи своему начальнику, что, мол, убежал пленный, сделай доброе дело.

— Не, — отрицательно помотал головой охранник. — Тогда вместо тебя меня запросто шлепнут. — Он испытующе смотрел на Костю. — А ты, однако, не из наших мест будешь, как утверждал вчера ребятам. Я сразу это понял. Откуда ты?

— Из Ленинграда, — неожиданно для себя признался Костя. — Отпусти меня.

— Нет. Я же сказал — нет! — посуровел охранник. — Я, как и ты, еще жить хочу. — С минуту он о чем-то раздумывал. — Вот что. Скоро сюда должен подойти еще один человек. Женщина. Она моя дальняя родственница, живет с двумя детьми на хуторе. У нее в хозяйстве еще непочатый край пахоты, может, и возьмет тебя. Хотя шибко сомневаюсь...

Действительно, вскоре за дверью раздались голоса. Охранник, пропустив вперед себя дородную женщину в накинутом поверх фуфайки цветастом полушалке, указал ей на сидевшего на соломе Костю.

— Тю-ю, — разочарованно протянула женщина. — Какой же из него работник? Он и делать-то ничего не сможет. Его еще хорошенько откормить надо, прежде чем что-то требовать. Больше потрачусь, чем выгадаю... Не-е, не нужон он мне.

— Я смогу работать и делать все по хозяйству умею — в деревне вырос, — сказал Костя. — Возьмите меня

— Возьми его, Франя, — неожиданно подал свой голос и охранник. — Сама понимаешь: останется здесь — погибнет. Не сегодня-завтра немцы снова сюда за провиантом заявятся. Из-за одного его не станут тратить время на пересылку в лагерь. Пристрелят, и все...

Словом, дело кончилось тем, что, слегка раздосадованная не совсем удачным приобретением, пани Франя (тут все называли друг друга “панами”), грузно усевшись на передке телеги, решительно ухватила руками вожжи. Костя молча примостился сзади.

Хата, в которой ему теперь предстояло жить, ничем не отличалась от прочих хуторских строений. Крыша крыта соломой, пол земляной. Переступив низкий порожек, Франя, стаскивая с плеч полушалок, сказала Косте:

— Так вот. Слухай меня внимательно. Спать ты будешь в клуне, там тепло. Есть станешь вместе со всеми, что нам, то и тебе. Работу будешь выполнять ту, что скажу,— и чтоб без всяких отговорок, понял? А пока ступай во двор. Там, в конюшне, увидишь огороженную клетушку, где мы моемся. Вода в печи в чугунке еще не остыла — налей в таз и вымойся хорошеньче. — Подняв крышку стоявшего в углу сундука и порывшись в его недрах, она кинула на руки Кости что-то серое, в заплатах. — Вот возьми рубаху и порты — это еще от мужика моего осталось. Оно хучь и чиненое, но еще поносится. А свое рванье больше не надевай, брось его там, на землю. Сжечь его надо.

— Пани Франя, может, у вас и бритва с ножницами найдутся? — попросил Костя. — Оброс я очень...

Когда Костя, облаченный в чужую, мешковато сидевшую на нем одежду, чисто выбритый и неумело, “лесенкой” подстриженный, вошел после мытья в хату, хозяйка от изумления чуть не выронила из рук ухват.

— Ахти мне! Ты же совсем еще хлопчик! А я-то думала — старик какой шелудивый... Сколько же тебе лет?

— Двадцать четыре весной исполнилось.

И началась у Кости батрацкая жизнь. Работал он добросовестно — пере­пахал всю принадлежавшую хозяйке землю, обновил свежей соломой крышу на хате, натаскал из ближайшего леса жердей и огородил загон для лошади. В непогожие дни, сидя в сарае, приводил в порядок нехитрый сельский инвентарь — ремонтировал грабли, лопаты, отбивал косы. Он окреп физически, а вот душевного спокойствия не было. Да и не могло быть. Все больше и больше одолевала тоска. Сидя вечерами в теплой хате, когда за окнами трещали морозы или бесновалась вьюга, перечитывая вновь и вновь найденную им в клуне пожелтевшую, выпущенную еще в первые дни войны газету, Костя не мог преодолеть угрызений совести: он здесь, в тепле и покое, а где-то далеко гибнут его сверстники. Фашисты обосновались в его доме, возможно, убили всех близких, а он...

От пани Франи не укрылось угнетенное душевное состояние батрака. “Не мучай себя, — сказала она ему однажды. — Пока лютует зима — побудь здесь. А как чуть потеплеет — уходи. Держать тебя не стану”.

Костя теперь понимал: скитаться одному по лесу — дело пустое. Надо с кем-то объединиться, пробиваясь к своим, действовать сообща. Но для этого нужно иметь хоть какое-никакое оружие. А где его взять? Впрочем... Впрочем, взять есть где...

По соседству с пани Франей Малицкой жили братья Сапруны. Младший из братьев, Антон, имевший странное прозвище “Гопочкин”, иногда, подойдя к плетню, подзывал Костю: “Эй, служивый, иди покурим...”. За самокрутками вели нейтральные разговоры — о погоде, о видах на урожай, о разных хозяйственных делах.

Как-то Косте потребовалась дрель, которой в их доме не было. “Сходи к Сапрунам, попроси на время, — сказала хозяйка. — Небось не откажут”. Костя, перемахнув через плетень, подошел к раскрытой двери соседского сарая, где Антон, склонившись над верстаком, что-то мастерил. Один из ящиков был приоткрыт, и Костя увидел там... пистолет.

— Откуда это у тебя, Гопочкин?— удивился он. — Где взял?

— Та-а... Это... — Антон смущенно поскреб пятерней в затылке, локтем незаметно задвинул ящик. — Это... Нашел! Шел однажды лесом, гляжу — валяется в траве... Ну и взял его.

— А патроны к нему есть? — продолжал интересоваться Костя.

— Та-а... Это... Есть маленько.

— Слушай, отдай его мне, — попросил Костя. — Пожалуйста, отдай.

— Не! Ни в жисть! — твердо отказал Гопочкин. — И не проси! Можа, самому когда сгодится. — И добавил сурово: —Ты смотри, не трепись нигде про это... А то, знаешь...

Значит, оружие добыть можно. Если нажать на Антона посильней — отдаст. А вот насчет сподвижников... Впрочем... возможно, и тут тоже что-то получится. Однажды, еще в самом начале своего батрачества у пани Ма­лиц­кой, Костя повстречался на опушке леса, куда ходил за жердями, с бывшим советским военнопленным, работавшим на соседнем хуторе. Из разговора выяснилось, что Андрей — так звали его — сбежал почти в один день с Костей, тоже долго блуждал в одиночестве по лесу, вконец отощал, завшивел и, встретив как-то на дороге своего нынешнего хозяина, от отчаяния открылся ему, попросил помощи. Тот, видя бедственное положение парня — худой, едва не умирающий от голода, — пожалел его, не делая никаких заяв­лений в полицию, просто взял в свой дом в качестве работника.

— Кантоваться здесь долго я не намерен, — сказал тогда Андрей. — Вот приду немножко в норму — пойду опять. Давай вместе двинем, — предложил он Косте. — Эх, достать бы только где-нибудь хоть какое завалящее ружьишко.

Теперь у Кости есть пистолет (он почти не сомневался, что получит его). Вечером, взяв хозяйские лыжи, он поехал на соседний хутор. Андрей обрадовался появлению Кости. “Хорошо, что ты пришел, — сказал он, — я сам хотел побывать у тебя на днях. Знаешь, нашелся третий парень, который тоже пойдет с нами. Надеется, что достанет ружье, как-то видел у своего пана. Ходят слухи, что в лесах под Минском действуют какие-то вооруженные люди — вроде партизаны, скорей всего из наших окруженцев. Вроде бы уже несколько фрицевских штабов разгромили, на дорогах обозы останавливают. Вот бы к ним примкнуть! А если ты еще и пистолет раздобудешь (Костя сразу поделился с ним своими намерениями в отношении Антона Сапруна) — то это вообще будет класс! Давай завтра встретимся все вместе, обсудим свои планы.

Они встретились. Обсудили. Наметили уходить через два дня. Накануне вечером Костя, ощущая душевную неуютность, сказал хозяйке о предстоящем уходе. Вопреки его опасениям пани Франя осталась верна своему слову — “не удерживать его”, лишь сказала: “Зима еще лютует, а тебе не терпится”. Отчужденно помолчав, она вышла в сени, вернувшись, бросила в угол заскорузлый от холода, старый, с рваными подмышками овчинный тулуп, большие, подшитые на задниках кожей валенки, облезлую шапку-ушанку. “Сейчас залатаю кожух — наденешь его... Сказал бы заранее — хлеб испекла бы. А теперь возьмешь, что осталось”.

В доме Сапрунов слабо светилось задернутое клетчатой тряпкой оконце. Костя постучал по раме, позвал выглянувшего из-за занавески Антона: “Выйди на минутку. Дело есть”. Благодушно потягиваясь, Гопочкин, в одной исподней рубашке, в войлочных на босу ногу опорках, вышел на крыльцо. “Ну, что за дело?” Увидев стоявших рядом с Костей двух незнакомых парней и почуяв, видимо, что-то неладное, попытался тут же скрыться за дверью, но Костя вовремя придержал ее ногой: “Погоди, Антон, не бойся. Дело у нас действительно важное — мы к тебе за пистолетом. Отдай его нам вместе с патронами, и разойдемся по-хорошему”.

“Нету у меня больше никакого пистолета! — с плаксивой агрессивностью крикнул Антон. — Был, а теперь нема! Эт-та... Отдал я его свояку... Недавно был здесь, жаловался. Волчица к ним повадилась, овцу зарезала…” — “Хватит врать! — повысил голос Костя. — Никакого свояка у тебя нет. Не хочешь отдать нам свой пистолет — пойдешь с нами в лес. Прямо сейчас! — Он крепко ухватил Антона под локоть. — И не вздумай кричать! Нас трое, и нам терять нечего”.

Словом, дело кончилось тем, что Гопочкин, приминая опорками свеже­выпавший снег, двинулся в сопровождении новоиспеченных партизан к сараю, открыв ящик верстака, сунул в руки Кости завернутый в тряпицу писто­лет, сказал, глядя на него угрюмо: “ Эт-та... Не знал я, соседушка, что ты таким варнаком окажешься...”

“Патроны! — коротко бросил Костя. — Выкладывай все, что есть. — И, получив дополнительно от Антона обернутый в такую же тряпицу небольшой сверток, добавил примирительно: — Не варнаки мы, Антон, и не грабители. Нам твой пистолет не для разбоя нужен — к партизанам мы уходим, воевать с фашистами будем”.

Добывание винтовки у хозяина Федора — так звали третьего “заговор­щика” — проходило примерно таким же образом. В итоге у них в руках на троих оказались пистолет и винтовка с патронами. Это было уже что-то! Окрыленные первым успехом, беглецы углубились в молчаливый заснеженный лес, пробираясь след в след по сугробам, держали путь в ту сторону, где, по слухам, была вроде бы замечена группа советских бойцов — партизан. На третьи сутки скитания вышли на проселочную, наезженную санями дорогу. Вдали, на небольшой возвышенности, виднелась деревня. Над некоторыми крышами хат поднимались ввысь сизые дымки. Доносился едва различимый собачий лай.

Внезапно послышался скрип полозьев. На спуске с горушки показалась санная подвода. Спрятавшись за придорожными кустами, беглецы наблюдали за ее приближением. Правил лошадью квадратный красноносый немец с обмотанной поверх шапки пестрым шарфом головой.

— Сборщик дани, — тихо поделился своей догадкой Андрей, — побывал уже с утра в деревне... Наверное, их часть где-то неподалеку, поэтому едет один, без сопровождающего... Ну что, ребята, грабанем грабителя? Может быть, оружием разживемся.

При свирепом окрике “Хенде хох!” немец испуганно свалился в снег, поднял руки. Забрав с саней автомат, беглецы разворошили поклажу. Догадка Андрея подтвердилась. Под слоем соломы оказались бидон с маслом, две заполненные яйцами корзины, несколько мешков с картошкой и овощами. Ребята торопливо распрягли лошадь, перекинув через ее холку скрепленные вожжами бидон и корзины, двинулись обратно в лес. Особенно радовались они своей главной добыче — автомату с почти полной обоймой. Пристрелить немца ни у кого из них не поднялась рука. Да уж больно хлипким, каким-то ненастоящим фрицем он выглядел: все это время продолжал униженно ползать в снегу, бормотал, как заклинание: “Их бин нихт фашист” и “Гитлер капут”. Федор просто пнул его ногой в зад, сказал беззлобно: “Если ты, сукин сын, не фашист — то и ползи на свой хауз, в Германию, и никогда больше не суйся в Россию. Просто жаль на тебя, суку, патроны тратить...”.

И все-таки зря пощадили они красноносого. Углубившись в лес, только успели развести костер, чтобы хорошенько подкрепиться запеченными в золе яйцами, как позади раздались немецкие крики, автоматные очереди. Видимо, оставшийся в живых фриц встретил на дороге кого-то из своих, и те, узнав, что “партизанов” было всего трое, решили вернуть награбленное добро, бросились за ними вслед. Беглецы, быстро побросав все снова на лошадь, прогнали ее в глубину леса, а сами, перебегая от дерева к дереву, принялись отстреливаться. От погони им удалось уйти, однако лошадь с поклажей, как они ни искали ее, — исчезла. Шли, громко переговариваясь, возбужденные недавним боем, как вдруг услышали: “Стой! Бросай оружие! Руки вверх!”

Кто это? Свои? А вдруг — полицаи? Нет, наверное, все-таки свои... Рискнуть?

— Товарищи, не стреляйте! Мы свои — советские... Сбежали из плена... Уже несколько дней вас ищем...

— Свои? Вот сейчас мы проверим, какие вы, полицейские морды, своими будете! Переметнулись к фашистам, шкуры продажные, маслом да яйцами их подкармливаете. А ну, марш вперед! Рук не опускать!

Разоруженных беглецов окружили явно враждебно настроенные люди, подталкивая их в спины прикладами, погнали по притоптанному снегу. Вскоре показалась поляна, окруженная могучими соснами, с черными по периметру холмиками — землянками, над которыми курились кое-где белесые дымки. Возле ближайшей землянки стояла, как неопровержимая улика их “полицайства”, та самая, отбитая ими на дороге лошадь. Чуть поодаль валялись лоснящиеся желтоватой яичной слизью корзины. Бидона с маслом рядом не было, — видно, его успели куда-то занести.

Да, плохо пришлось бы беглецам, вряд ли бы кто их словам поверил, если бы не неожиданный удивленный возглас одного из только что подошедших к группе возбужденных людей партизан:

— Константин! Это ты? Здорово! А я вспоминал тебя, думал, что ты давно уже за линией фронта... Командир, — обратился он к невысокому, сухощавому блондину, — это действительно наши люди. Одного из них, — он указал на Костю, — я знаю, встречался с ним еще по осени. Он тогда не захотел остаться со мной на хуторе, сказал, что будет пробираться к своим. Тогда и я, по его примеру, вскоре ушел... Ручаюсь, командир, это свои ребята.

— Миша... Репин! — пробормотал растроганно Костя, отвечая на крепкое рукопожатие своего давнего кратковременного знакомого. — Спасибо, друг, что вспомнил. Как видишь, я так и не сумел догнать своих. После нашей с тобой встречи много чего произошло, в конце концов, тоже пришлось батрачить. Познакомился вот с этими ребятами. Они тоже из военнопленных, прослышали, что в лесах действуют партизаны, решили податься к ним. И вот — встретились... Спасибо еще раз, друг, за выручку.

После обстоятельных объяснений каждого обо всем, что с ним произошло со дня побега из плена, и ответов на многочисленные вопросы все трое были зачислены в партизанский отряд, носящий имя его командира — Кузьмина. Константин был приставлен вторым пулеметчиком к Михаилу Репину. Цель партизан была одна — достичь линии фронта, пробиться к своим. Вооружение отряда оставляло желать лучшего, поэтому старались избегать больших боев с немцами, продвигались в основном ночами. Через некоторое время отряд Кузьмина встретился с другим, действовавшим также на территории Минской области соединением имени Никитина, и в октябре 1942 года объединенный партизанский отряд после изнурительного боя с фашистами вышел наконец-то в расположение наших войск.

После соответствующей проверки Косте и еще нескольким “никитинцам” было предложено вернуться обратно, за линию фронта. Считалось, что опыт партизанских действий у них уже имеется, теперь надо было довести это дело до совершенства. Одной из поставленных перед ними задач была — поднимать население оккупированных территорий на непримиримую борьбу с врагами, чтобы немецко-фашистские захватчики ни днем, ни ночью не знали покоя, чтобы, как говорится, земля у них горела под ногами. В течение двух месяцев партизан-новобранцев обучали искусству минирования, картографии и топографии, диверсионно-подрывным действиям — словом, всему тому, что должен знать разведчик, и в начале января 43-го года обеспеченная всем необходимым снаряжением группа партизан-профессио­налов была направлена во вражеский тыл.

Первая попытка перехода через линию фронта не удалась — немцы обнаружили отряд, начали его преследование. Во второй раз решено было воспользоваться воздушным путем. Отряд разместили на трех планерах. Летели в ночь. Вверху бесстрастно мерцали звезды, внизу расстилался без­бреж­ный заснеженный бор. Наконец на одной из лесных прогалин слабо засветились огоньки костров. Благополучно приземлился лишь один планер — как раз тот, в котором находился Константин. Два других потерпели аварию. В результате неудачного падения оказалось много пострадавших. Друг Михаил Репин получил переломы обеих ног. В дальнейшем все раненые были отправлены на “большую землю”, а пока высадившиеся уцелевшие бойцы, не мешкая, заняли круговую оборону, выставив вперед дозорных, без промед­ления направились, выполняя задание Белорусского штаба партизанского движения, на соединение с партизанской бригадой имени Героя Советского Союза Константина Заслонова, что действовала на территории Витебской области. Через занятые врагом населенные пункты пробивались с боями и спустя какое-то время достигли заданной цели.

Первое время Костя выполнял обязанности адъютанта комиссара и уполномоченного особого отдела в отряде Комлева бригады номер один имени Заслонова. Затем он был назначен заместителем командира этого же отряда по разведке, а вскоре — до конца своего пребывания в партизанах — стал заместителем командира бригады номер два имени Заслонова по разведке.

Одной из важных задач любого профессионального разведчика является налаживание прочных деловых контактов с проживающим на занятой врагом территории гражданским населением. Через этих незаметных патриотов — незаменимых помощников — поддерживается связь с агентурой, идет сбор важных сведений о дислокации частей противника, о продвижении его военной техники для организации так называемой “рельсовой войны”, осуществляется необходимая агитационная работа.

Косте удалось наладить хорошие, доверительные отношения со многими людьми из гражданского населения Белоруссии. Среди верных его помощников был один парнишка по имени Аркадий, чья судьба оставила неизгладимый след в жизни брата. Познакомился он с ним случайно. Однажды в отряд пришел сбежавший из нацистского плена советский солдат, некий Николай Пронин, весь увешанный трофейным оружием.

— Откуда это у вас? — удивленно спросил Костя, которому хорошо было известно, как трудно, почти невозможно, одинокому, скитающемуся в чужом, враждебном лесу человеку достать хоть какое-то оружие. А тут — новенький револьвер, пистолет, автомат с целой обоймой патронов, гранаты...

— Понимаете, товарищ командир, — объяснил Пронин, — какое-то время я скрывался в деревне Сенно, там встретил мальчика по имени Аркадий. Он и дал мне все это. Да еще показал свой тайник. Представляете, там у него целый арсенал собран. Немцы брали ту деревню несколько дней, вот Аркаша с другими мальчишками и шныряли по опустевшим окопам, подбирали все, что оставалось на поле боя. Сказал, что сохраняет оружие и боеприпасы для своих, уверен, что наши скоро вернутся... Если поговорить с ним, думаю, что партизанам он все отдаст.

На другой же день, вызнав через дозорных, что немцев в деревне Сенно нет, Костя поехал туда, разыскал Аркадия. Худенький, вихрастый мальчишка, облаченный в широкую, не по росту, подпоясанную бечевой потертую фуфайку, в выгоревшем почти добела треухе, из-под которого выбивались в разные стороны русые, давно не стриженные волосы, глядя снизу вверх, серьезно сказал: “Я все отдам вам, только возьмите меня в свой отряд”.

— Это невозможно, Аркаша, — Костя, шутя, сдвинул треух мальчугану на лоб. — Понимаешь, пока невозможно. Ты просто понятия не имеешь, какая в отряде напряженная жизнь — частые засады, облавы. Впрочем, ты можешь помогать нам здесь. Если захочешь. Ведь ты хорошо знаешь эту местность? Вот и будешь нашими “ушами” и “глазами”.

Так и получилось. Через назначенного связного мальчик стал передавать в партизанский отряд важные сведения о дислокации вражеских войск, о передвижении на дорогах транспорта и военной техники, о прибывающих на ближайшую железнодорожную станцию немецких эшелонах. Под видом потерявшего своих родителей сироты он ходил с котомкой за плечами по деревням и хуторам, собирая милостыню, прислушивался к разговорам, присматривался к тому, что где происходит.

Весной 43-го оккупационные власти принялись особенно активно угонять в неволю — в Германию — наиболее трудоспособное население. Одновременно они усиленно агитировали молодых парней поступать на службу в полицию. Иные шли туда охотно, большинство же ребят подчинялись приказу, просто не видя другого выхода, — чтобы избежать расстрела либо угона в неволю.

При очередной встрече Костя дал задание Аркадию переагитировать наиболее сомневающихся в своих поступках вновь испеченных полицаев — убедить их примкнуть к партизанам.

— Только действуй, Аркаша, очень осторожно, — предупредил его брат, — знай, что и среди друзей могут быть провокаторы. Для начала выбери одного, которого ты хорошо знаешь, скажи ему, словно бы ненароком, что тебе известна дорога к партизанам и что тот, кто придет в отряд с оружием, будет жить и воевать на равных правах со всеми. Если тот, с кем ты вел беседу, согласится — поставь перед ним условие: пусть и он, ни в коем случае не называя твоего имени, поговорит с другим человеком, которому тоже полностью доверяет. И тот, третий, должен действовать так же. Таким образом, в случае неожиданного провала не будет больших жертв... Подумай, Аркаша, — добавил Костя, — это задание очень сложное и опасное. Если почувствуешь, что не можешь — откажись.

Аркадий и не подумал отказываться. Первым для серьезного разговора наметил брата своего закадычного школьного приятеля, ставшего недавно полицаем. Вызнал, когда тот приходит домой, зашел к нему. “Ух ты, какая на тебе фрицевская форма! — сказал с нескрываемой насмешкой. — Ну и как? Хорошо тебе у немцев служится? Многих наших уже успел сдать им?”

“Не трепись! — сердито отмахнулся тот от мальчишки. — Не собираюсь никого сдавать! Это тебе, мальцу, пока ничего не грозит, а передо мной один был выбор — или расстрел за невыполнение приказа, или полиция... Здесь я хоть дома нахожусь, могу кому-то и помочь в случае чего”.

“Есть еще один выход, — тихо произнес Аркадий. — Давай выйдем из хаты, потолкуем”.

Так завязалась и потянулась от одного звена к другому хрупкая, готовая ежеминутно рассыпаться, цепочка вербовки служивших в немецкой полиции молодых парней в партизаны. В общей сложности в отряд народных мстителей перешли с оружием свыше десяти бывших полицаев, которые впоследствии честно, наравне со всеми, воевали с фашистами. С последней партией, разгро­мившей перед уходом в лес полицейский участок, ушел и Аркадий. Костя строго-настрого приказал ему через связного немедленно покинуть деревню, так как немцы уже заподозрили в шатающемся по округе оборванце опасного соглядатая, организовали за ним слежку.

Тогда, с приходом Аркадия в отряд, ему была вручена перед всем парти­занским строем ценная награда — именной карабин. Сам прославленный парти­занский комбриг пожал ему руку, много хороших слов произнес.

Все партизаны любили шустрого, непоседливого мальчишку, с добрыми улыбками слушали его спокойными вечерами, когда он, сидя у теплой, прогретой солнцем стены землянки и старательно начищая свой карабин, пел звонким голосом свою любимую песню: “Орленок, орленок, взлети выше солнца...”.

Мальчик пел и, конечно же, даже не предполагал, что все, о чем гово­ри­лось в песне, с лихвой повторится и в его жизни. Что, вопреки дан­ному ему в отряде ласковому прозвищу “Орленок”, враги давно уже наз­вали его за храбрость и отвагу “Орлом”, что однажды он получит тяжелейшие ранения, но верные друзья чудом спасут его, и “жизнь возвратится” к нему.

Особенно доверительные отношения сложились у Аркадия с командиром по разведке. В затишье между боями они часто беседовали. Однажды Костя рассказал мальчику о своей морской службе на ледоколе “Ермак” и о спасении экспедиции папанинцев на Северном полюсе. У Аркадия восторженно блестели глаза, когда он слышал, с какими почестями тысячи собравшихся у причала ленинградцев встречали четверку отважных полярников, как гремела музыка, как люди, приветствуя каждого сходившего по трапу моряка, смеялись и плакали от радости, потому что все участники похода вернулись живыми и были в их глазах героями.

— Знаете, Константин Павлович, — доверительно поделился с Костей Аркадий, — я всегда мечтал быть разведчиком. Таким, как вы. А теперь... Теперь, мне кажется, — лучше стану моряком.

Увы, не довелось ему быть ни тем, ни другим... Очень не хотелось Косте посылать в тот день Аркадия в разведку. Томило какое-то дурное предчувствие, словно бы кошки скребли на душе. Но никому другому он не смог бы поручить то, что должен был сделать Аркадий. По сведениям агентуры, в окрестностях появился вооруженный до зубов отряд карателей, необходимо было собрать полные разведданные о его планах. Партизаны во что бы то ни стало первыми должны были нанести разгромный удар по врагу.

Они — Аркадий и его напарник Володя Шавранский — отправились в разведку на конях ранним утром. Держали путь на деревню Куповать, где недавно погиб, попав в засаду, легендарный комбриг Константин Заслонов. Внезапно Аркадий почувствовал слабый запах дыма — едва уловимый сладковатый аромат чужих сигарет. Засада! “Не мельтешись. Отходим к реке, — тихо сказал он Володе. — Там, в случае чего, отобьемся”. Разведчики не успели развернуть коней, как грянули выстрелы. Володя был убит сразу. Аркадий, спешившись, отстреливался из карабина до последнего патрона. Затем, зажав в руке гранату, поднялся во весь рост, крикнул окружающим его фашистам: “Подходите, гады! Ну, давайте!” Автоматная очередь прошила его в нескольких местах, с силой отбросила в сторону. Почти теряя сознание, он увидел подошедшего к нему офицера, направленное прямо в лоб черное дуло пистолета. В последний момент Аркадий, не выдержав, резко отвернул голову, сквозная пуля вошла ему в висок, выбила глаз...

В отряде услышали отзвуки дальних выстрелов, бросились на помощь. Засаду с ходу разгромили. Костя поднял на руки безвольное, залитое кровью тело мальчика, отнес к подъехавшей повозке, бережно уложил на разостланное сено. Он сам сопровождал Аркадия к вызванному с “большой земли” самолету, не скрывая слез, слушал невнятные восклицания метавшегося в бреду юного разведчика: “Мама... Карабин... Где мой карабин? Ма-ама...”. Косте не раз доводилось слышать, как даже у самых крепких, закаленных боями и невзгодами мужчин последней предсмертной фразой было короткое родное слово “мама”. А ведь отважному партизану Аркадию Барановскому всего-то исполнилось недавно тринадцать лет.

Между тем партизанская жизнь шла своим чередом. По-прежнему валились под откосы вражеские эшелоны, взлетали в воздух комендатуры, брались в плен немецкие генералы с их штабами. В мае 44-го Костя получил серьезное ранение в голень и был отправлен на лечение в один из подмосковных госпиталей. У него началась гангрена, но, к счастью, врачи сумели сохранить ногу, и через несколько месяцев он снова появился в своем отряде. Однако война уже шла к концу, близился долгожданный мир. После расформирования бригады Костя был направлен на хозяйственную работу в Выборг. Через несколько лет он с семьей (к счастью, его жена и дочь остались живы) вернулся на родину, в Стрельну, стал работать на местной электроподстанции диспетчером. Затем, получив квартиру в Ломоносове, долгие годы, до самого выхода на пенсию, продолжал трудиться в системе “Ленэнерго”.

И все это время брат никогда не забывал Аркадия. В те годы в Ломоносове существовала промартель, где работали слепые люди, изготовлявшие какие-то несложные бытовые предметы. Костя, встречая на улицах мужчин в черных очках, неуверенно простукивающих палками края тротуаров, внимательно присматривался к ним. А вдруг... А вдруг Аркадий все-таки выжил, и он узнает сейчас в ком-то из них знакомые черты.

А Аркадий действительно “всем смертям назло” остался жив, и пути двух народных мстителей пересеклись еще раз. Как-то в середине 70-х годов Константин неожиданно получил письмо из Белоруссии от пионеров дружины имени Бориса Петрова. Юные следопыты просили его рассказать о героических действиях партизанской бригады номер два и о его, заместителя командира бригады по разведке, личных подвигах. Брат ответил им, что рассказывать ему о себе нечего, — мол, воевал, как считал нужным, а посоветовал ребятам разыскать, если, конечно, тот жив, настоящего героя, в ту пору их сверстника, Аркадия Барановского. Каково же было его удивление, когда он читал полученное от следопытов второе письмо: “У нас большая радость. Мы отыскали героя, о котором вы нам писали”. К письму прилагался и адрес Аркадия.

Завязалась переписка. Вот что написал Аркадий Константину: “...Когда меня доставили в госпиталь, мне нужна была срочная операция, но врачи были в сомнении — вряд ли выживу и перенесу наркоз. Меня осмотрел хирург и сказал, что хотя я серьезно истощен кровью, зато сердце исключительно крепкое. Остатки правого глаза мне удалили сразу же... Через три недели сделали другую операцию, потом еще одну...”.

Строки из другого письма: “...Вы спрашиваете, какие я имею награды? Стыжусь я отвечать на этот вопрос. Я даже вам солгал, Константин Павлович, что у меня есть медаль партизана Великой Отечественной войны. Нет ее у меня. Но я за это не обижаюсь, потому что некогда было в то время этим заниматься...”.

Забегая вперед, надо сказать, что впоследствии Аркадий Филиппович Барановский получил не только причитающуюся ему партизанскую медаль, но и все положенные от государства льготы.

Весть о переписке двух бывших партизан и о том, как они нашли друг друга, достигла редакции газеты “Известия”. На ее страницах был опубли­кован большой очерк, вызвавший целый поток писем от читателей в адреса А. Ф. Барановского и К. П. Федорова. А вскоре они оба получили приглашение в Москву на Центральное телевидение, где предполагалось сделать о них передачу... Поднимаясь по лестнице в указанный в его пропуске павильон, Константин увидел сидящего на подоконнике невысокого, в темном костюме человека с черной повязкой на правом глазу. Внезапно больно коль­нуло сердце. Аркадий? А тот уже по-мальчишески ловко соскочил с подокон­ника, стремительно подошел к нему: “Константин Павлович! Наконец-то...”

Они оба, вытирая покрасневшие глаза, делились друг с другом событиями прожитых лет, когда вышедшая из дверей павильона сердитая редакторша в досаде уставилась на них: “Господи, вы уже вместе?! Вы же все испортили! Мы планировали показать зрителям внезапную вашу встречу, ведь в этой-то внезапности — вся соль передачи!”

Ну, в чем там “соль” — судить телевизионщикам. Для них же обоих главным было — снова увидеться, поговорить о жизни, повспоминать, понимая друг друга с полуслова, о прошлом...

...Вторая мировая война. Или — Великая Отечественная... С того давнего памятного дня 22 июня, перевернувшего жизнь не только каждого человека, каждой нашей семьи, но и всей страны, даже в какой-то степени — мира в целом, прошло более шести десятилетий. Уверена — для многих людей, судьбы которых коснулась в той или иной мере война, день Победы над страшным фашизмом является самым светлым, самым большим и радостным праздником на земле. Таковым он был всегда, таким есть, таким останется для меня и для моих братьев, пока мы живы и пока память способна хранить все пережитое.

“Фронтовики, наденьте ордена”, — обращаюсь я словами песни в этот день к Константину и Ивану. И они послушно извлекают из шкафов, снимают с плечиков свои старомодные, с залоснившимися от времени лацка­нами пиджаки с рядами орденских планок и медалей на груди, пригладив на висках редкие седые волосы, усаживаются, торжественно-смущенные, за празднично накрытый стол. В последний раз мы собрались в доме Константина — сейчас он живет в Петродворце, — после неизбежных “военных” воспо­минаний (в такой день они — обязательны!) решили снова послушать давнее “говорящее” письмо, присланное когда-то Косте Аркадием. На старый, извлеченный из кладовки, теперь уже тоже давно вышедший из моды магнитофон поставили пленку с записью. Бобины с тихим потрески­ванием закрутились, раздался далекий, слегка измененный техникой голос: “Дорогой Константин Павлович...” После сердечных поздравлений с праздником Великой Победы и последующих затем пожеланий “жить и не тужить еще лет сто”, а также здоровья, счастья и успехов во всем и везде, — после этого голос Аркадия произнес: “А таперь (по-белорусски), таперь, дорогой Константин Павлович, мой старший внук сполнит для вас песню...” Громко, словно это было рядом, раздались звуки знакомой мелодии, и звонкий мальчишеский голос, мгновенно — в который уже раз! — заставив сжаться сердце, запел:

 

…Орленок, орленок, товарищ крылатый,

Ковыльные степи в огне...

К концу исполнения песни в мелодию часто и не очень впопад стали вдруг вплетаться посторонние — резкие, словно бы металлические звуки. Помню, при давнем, первом прослушивании мы подосадовали: испорчена пленка, что ли? Оказалось — нет. После завершения песни Аркадий Филиппович разъяснил ситуацию: “Извиняйте, дорогой Константин Павлович, за лишние шумы во время пения. Это мой младший внук пытался аккомпа­нировать брату — стучал молотком по тазу...”.

Жизнь продолжается.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •