НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Рудольф БАЛАНДИН, Сергей МИРОНОВ

Товарищ Сталин,
пан Пилсудский
и “независимая” Польша

 

Иосиф Сталин, один из создателей и руководителей советской державы, выдающийся полководец, партийный и государственный деятель — эта историческая характеристика уже не вызывает сомнений даже у убеждённых противников сталинского идейно-политического наследия. Однако о роли И. В. Сталина в дипломатических баталиях 1920—30-х годов известно пока не так много. Восполнить этот пробел помогает новая книга российских исследователей Р. К. Баландина и С. С. Миронова “Дипломатические поединки Сталина. От Пилсудского до Мао Цзэдуна” (М., “Вече”, 2004), отрывок из которой мы предлагаем

вниманию наших читателей.

 

Неистовый пан Юзеф

 

До начала Второй мировой войны Сталину довелось вести активные дипломатические переговоры с руководителями Германии,  Польши, Финляндии, Италии и других государств. Во всех этих случаях приходилось иметь дело не столько с правительствами, сколько с конкретными руководи­телями этих стран — людьми колоритными и незаурядными, проделавшими, в отличие от Джугашвили-Сталина, немало зигзагов на своем жизненном пути.

В этом отношении Юзеф Пилсудский — фигура особенно примеча­тельная. В 1918 году к нему явились делегаты польской социалистической партии, обратившись: “Товарищ Пилсудский”. Он ответил:

— Господа, я вам не “товарищ”. Мы когда-то вместе сели в красный трамвай. Но я из него вышел на остановке “Независимость Польши”. Вы же едете до конца к станции “Социализм”. Желаю вам счастливого пути, однако называйте меня, пожалуйста, “паном”.

В Первую мировую войну он сражался против России. Австрийский главнокомандующий назначил его командиром полка добровольцев, однако в приказе не смог указать его звания (которого у штатского Пилсудского не было) и назвал просто “господином”. А впоследствии этот самый “полковой господин” стал маршалом Польши. (Правда, как известно, Сталин, также не имея военного образования, получил — притом по заслугам! — чин генера­лиссимуса.)

Юзеф Пилсудский, родившийся в 1867 году в городе Жулеве, был подданным Российской империи, которую возненавидел со времени учебы в виленской гимназии. Это чувство, равно как любовь к Польше, он пронес через всю свою жизнь. Образ ненавистного русского учителя гимназии стал для него воплощением угнетателя родины. “Я ненавидел врага и стыдился своего бессилия, — писал он. — Мне так хотелось вредить России”.

Этим он и занялся, поступив на медицинский факультет Харьковского университета и участвуя в студенческих беспорядках. Вскоре его исключили из учебного заведения, после чего он стал убежденным социалистом и националистом. Вернувшись в Вильно (где в отличие от нынешнего Вильнюса тогда преобладали поляки, русские, евреи, а литовцев было мало), он всту­пил в революционный кружок. Когда обсуждалось предложение организовать покушение на императора Александра III, он высказался против, резонно полагая, что после такой акции положение Польши может лишь ухудшиться. Тем не менее всех членов кружка, и его тоже, арестовали за подготовку покушения и сослали в Сибирь.

Более близкое знакомство с представителями русского народа не вызвало у него добрых и уважительных чувств к ним. По его словам: “Все они более или менее скрытые империалисты. Среди них много анархистов, но, странная вещь, республиканцев между ними я совершенно не встречал”.

Судя по такому высказыванию, его социально-политическая ориентация была весьма туманной. Трудно понять, каким образом можно оставаться анар­хистом, не признающим власти каких-либо личностей, групп или классов над народом, в то же время будучи империалистом. Крутой умственный за­мес в голове общественного деятеля! Впрочем, для практических сверше­ний теоретические знания (избытком которых, по-видимому, Пилсудский не страдал) нередко вредят, мешая решительным поступкам и нетри­виаль­ным маневрам. А вот недостатка решительности и самобытности у Пилсуд­ского не было.

Сибирские морозы укрепили в нем весьма своеобразные социалисти­ческие убеждения, питаемые главным образом русофобией. Вернувшись на родину, он стал подпольно издавать (оставаясь почти единственным автором) революционный журнал “Работник”. Однажды, когда он набирал статью “Торжество свободного слова”, к нему нагрянула полиция. В Варшаве его посадили в каземат для особо опасных преступников (одним из его “сторожей” был капитан А. И. Деникин: будущий маршал Польши находился под “опекой” будущего белого генерала). Пилсудскому удалось осуществить побег из психиатрической лечебницы, куда он попал, симулируя душевную болезнь. Его симуляция не обманула русских врачей, но они проявили сочувствие и милосердие к польскому революционеру. Ненависти к “импе­риа­листам-анархистам” у Пилсудского от этого не убавилось. Когда вспыхнула русско-японская война, он отправился в Токио с предложением поднять восстание в Польше. В первую русскую революцию 1905 года он основал боевую группу польской социалистической партии, которая проводила дерзкие налеты на почтовые транспорты, перевозившие деньги (в целях получения средств для подпольного движения), а также убивала полицейских, шпионов, провокаторов…

В Первую мировую Пилсудский обещал австрийцам сотни тысяч польских добровольцев, но не смог набрать и тысячной доли от этого числа. Он создал “Польску Организацию Войскову”, по мере своих незначительных сил помогавшую австрийской армии. Весьма странно, что, оставаясь сторон­ником Франции, он активно воевал против ее союзника, на стороне ее врага (тоже, между прочим, империи, а вовсе не республики). Его присяга на верность австрийскому императору Францу-Иосифу лишь подчёркивает, как верно было отмечено Марком Алдановым, “слепую фанатичную ненависть к России”, так же как его полнейшую социально-политическую бесприн­ципность. Тем не менее не без его активного содействия в ноябре 1916 года была провозглашена независимость Польши. На следующий год Временное правительство России признало этот акт. Пилсудскому впору было перемет­нуться на другую сторону фронта и сражаться со своими австро-германскими друзьями!.. Но так или иначе, его воинственный дух угас, а германское командование арестовало его как русского шпиона, заточив в Магдебургскую крепость, где он пробыл около года. Это был щедрый подарок судьбы! Сам того не желая, он получил статус политического заключенного, борца против германского империализма и убежденного социалиста-революционера. И если Сталина есть все основания считать, как говорят англичане, “человеком, создавшим самого себя”, то Пилсудский был во многом — как политический деятель — творением изменчивой прихотливой эпохи войн и революций.

В ноябре 1918 года Пилсудский был торжественно освобожден по случаю германской революции. Его встретили в Польше как национального героя и провозгласили временным главой государства. Называли его генералом, хотя враждебные ему депутаты сейма напоминали, что таковым он числился в австрийской армии (да и то, пожалуй, не вполне заслуженно). И все-таки он сумел проявить политическую гибкость, ум и дипломатические способности, идя, где надо, на компромиссы… Возможно, он слишком уверовал в свою счастливую звезду, мощь возрожденной независимой Польши и слабость изможденной от Гражданской войны России, а потому двинулся в 1920 году походом на Киев. Его пьянила идея великой Речи Посполитой, Польско-Литовского государства от Балтийского до Черного морей, включающего Литву, Белоруссию и Украину. В то время и произошло первое наиболее близкое, хотя и заочное знакомство маршала Польши и сорокалетнего члена Реввоенсовета Юго-Западного фронта Иосифа (по-польски Юзефа) Сталина, одного из создателей знаменитой Первой конной армии, руководимой Буденным и Ворошиловым, которая успешно воевала с белогвардейцами.

Как пишет итальянский историк Джузеппе Боффа: “Интриги Антанты с целью заставить воевать против Советской России государства-лимитрофы весной 1920-го привели к затягиванию гражданской войны еще на год. Главным действующим лицом выступила на этот раз Польша, опиравшаяся на поддержку Франции”. К тому времени Красная Армия разгромила украинских националистов Петлюры и оттеснила Белую армию далеко на юг. Казалось бы, Пилсудский слишком запоздал с нанесением удара больше­викам: ведь еще недавно Деникин угрожал Москве, а Петлюра хозяйничал в Киеве. В это время польское наступление вполне могло бы окончательно уничтожить диктатуру большевиков. Однако Пилсудский опасался не столько Советской России, сколько победы адмирала Колчака и генерала Деникина. “Все лучше, чем они,— писал он. — Лучше большевизм!” Это не свидетель­ствовало о его внезапно вспыхнувшей любви к коммунистическим идеям. Он понимал, что победа “демократического” Белого движения, поддержан­ного Западом, лишает Польшу возможности захватить обширные земли на востоке и юго-востоке. Он утверждал: “Белоруссия, Литва, Украина — основы нашей экономической независимости”.

Нетрудно уловить в этом черты сходства с гитлеровским желанием отхватить побольше “жизненного пространства” для своей страны. В данном случае независимость Польши, как полагал Пилсудский, требовала полной зависимости от нее трех других стран. Логика агрессивного национализма! Военную помощь от Франции Пилсудский получал именно для войны против Советской, а не буржуазной (в случае победы “белых”) России. А помощь эта была немалой! Польша получила от Франции весной 1920 года около 1,5 тысячи орудий, 300 тысяч винтовок, 3 тысячи пулеметов, 350 аэропланов. Из США было доставлено 20 тыс. пулеметов, 300 аэропланов, 200 танков (и все это — не считая огромного числа различного снаряжения). Пилсудский заключил соглашение с Петлюрой о совместных действиях. В таких условиях победа маршала Польши, казалось бы, не вызывала сомнений. И действи­тельно, он успешно вторгся на Украину и вскоре захватил Киев. Тогда же начал свое наступление из Крыма барон П. Н. Врангель.

Но тут не было учтено то, что плохо укладывается в примитивные геопо­ли­тические доктрины: воля народов, населяющих данные территории. Пилсуд­ский показал себя очень слабым политиком в международных делах. Он полагался на вооруженные силы, тогда как в гражданской и отечественной войнах огромную роль играет народ.

Польское вторжение вызвало сильную реакцию в России. Даже несколько царских генералов, настроенных патриотически и антибольшевистски, вызвались помочь Красной Армии. Добровольно на фронт пошли 12 тысяч коммунистов, 3 тысячи комсомольцев и сотни белых офицеров. Но самое главное, народы Украины и Белоруссии не желали установления панской власти.

При поддержке англо-французского флота Врангель двинулся на соеди­нение с польской армией. Но к этому времени она уже была остановлена. На захваченной поляками территории власть им, по существу, не принад­лежала. Здесь действовали очаги сопротивления, партизанские отряды. В июле началось наступление войск Западного фронта под командованием Тухачевского. Отступление белополяков стало принимать форму панического бегства. Как признавался Пилсудский: “Паника вспыхивала в местностях, расположенных даже на расстоянии сотен километров от фронта, а иногда даже в высших штабах, и переходила все глубже и глубже в тыл. Стала давать трещины даже работа государственных органов; в ней можно было заметить какой-то неуверенный, колеблющийся пульс... Таким образом, начинал организовываться наиболее для меня опасный фронт — фронт внутренний”. (Тут маршал стыдливо умалчивает о полном поражении на полях боевых сражений.)

По призыву II конгресса Коминтерна рабочие Западной Европы выступили в защиту Советской республики, саботируя экономическую и военную помощь Польше. Сам того не желая, Пилсудский оказался поджигателем... мирового революционного пожара! Он полностью, подобно его союзникам, опростоволосился на международной арене.

Однако ситуация резко изменилась, когда Красная Армия, развивая наступление, вторглась в Польшу и стала угрожать Варшаве. Тут в полную силу проявил себя польский национализм и патриотизм, к которым воззвал Пилсудский. Надежды большевиков на классовое единство рабочих и крестьян всех стран не оправдались. Поляки проявили энтузиазм, защищая незави­симость родины, и сплотились на этой основе. Кроме того, им по-прежнему оказывала помощь Франция, пославшая сюда еще и своих советников.

И вот, когда апологетам мировой революции казалось, будто после падения Варшавы откроется путь на Берлин и восстанет весь пролетариат Западной Европы, произошло нечто противоположное: поляки, оказав яростное сопротивление, пошли в наступление, сметая полки Тухачевского, не предвидевшего подобного оборота событий... Позже, разбирая причины своего поражения, этот “красный маршал” полагал, что главная из них “заключается в недостатке подготовки командующих войсками”. Этот упрек следовало бы отнести прежде всего к нему самому, в то время достигшему всего 28 лет, не имевшему высшего военного образования и даже практического опыта службы на разных ее ступенях (в Первую мировую он был поручиком, да и то недолго, быстро попав в германский плен). Тухачевский находился в эйфории, видя, как панически отступают поляки. Он гнал свои передовые части вперед, не считаясь с отсутствием прочного тыла, необходимых боеприпасов и резервов. Ему грезилось, как он “на плечах противника” вступит в Варшаву и покорит Польшу.

В общем советские войска Западного и Юго-Западного фронтов имели 176 тысяч штыков и сабель — примерно на 46 тысяч больше, чем у поляков. Однако непосредственно у Тухачевского было всего 53 тысячи красно­армейцев. А на Юго-Западном фронте больше половины военнослужащих сражались с армией Врангеля. Так что в критический момент войны перевес был — и в числе, и в вооружении — на стороне белополяков. Неудивительно, что непродуманное наступление — на ура! — Тухачевского закончилось полным провалом, около 25 тысяч красноармейцев оказались в плену, и почти все они были расстреляны или умерли от болезней, голода, лишений.

Другое обвинение в разгроме советского Западного фронта Троцкий возложил на Сталина, якобы специально остановившего наступление с юго-востока на Варшаву, в частности Первой конной. Однако в действительности и на этом участке фронта польское сопротивление резко возросло при лозунге “Отечество в опасности!” В конце концов, поляки продвинулись на восток от предлагавшейся ранее англичанами “линии Керзона”. Ставка на мировую революцию была бита, и Советская Россия вынуждена была отдать панской Польше западные земли Белоруссии и Украины.

Для Сталина этот эпизод заключительной фазы Гражданской войны и иностранной интервенции был очень поучительным. Как специалист по национальному вопросу он осознал, насколько опасно пытаться установить в стране власть насильственно, не считаясь с общественным мнением и национальным самосознанием, полагаясь лишь на классовую солидарность трудящихся. В некоторых случаях национальная консолидация может оказаться наиболее прочной.

Какие выводы для себя сделал Пилсудский, сказать трудно. По каким-то соображениям он не выставил свою кандидатуру на президентских выборах 1922 года. Возможно, ему надоело конфликтовать с сеймом и постоянно менять правительство. Но в Польше было неспокойно. Избранный прези­дентом его сторонник и друг Нарутович был убит. Власть перешла к против­никам Пилсудского. И он в 1926 году решился на военный мятеж. В Варшаве вспыхнула скоротечная гражданская война. Победителем стал маршал Пилсудский, который обещал покончить с экономическим упадком Польши, финансовым кризисом, инфляцией и коррупцией. Хотя, по сути дела, вне зависимости от его личных желаний произошел обычный государственный переворот, в результате которого одна правящая группа сменилась другой без каких-либо серьезных социально-экономических преобразований.

Формально Пилсудский не превратился в единовластного правителя страны, но стал им фактически. Так, в июне 1928 года он заявил: “В случае серьезного кризиса я поставлю себя в распоряжение господина президента республики и смело приму решение...” Надо полагать, что до того момента президент оставался “в распоряжении” маршала. Тем более что польский президент был избран по рекомендации Пилсудского. Как писал в 1929 году Марк Алданов: “Ни в одном другом государственном деятеле душевное расположение не оказывается так сильно, как в нем. Резкая перемена взглядов — самое обычное дело в политике. Но в маршале Пилсудском живут одновременно самые разные, как будто несовместимые настроения. По-видимому, сейчас над всем у него преобладает ненависть к парламентаризму и воля к единоличной власти”. Действительно, по собственному признанию маршала Польши, он применял в политике военную тактику, выбирая неожиданные для противников ходы и заставая их врасплох, не согласуясь ни с какой политической программой (“у меня ее нет”, — говорил он). По мнению Алданова, Пилсудский жил “для Польши, для войны, для славы”, а его жизнь особенно наглядно показывает, как “мало места занимают в современной политике принципы и как много места занимают в ней страсти”.

Если первая часть его суждения не вызывает сомнений, то вторая требует существенного уточнения. Если для таких деятелей, как Пилсудский, Муссолини, Гитлер, было так, то для Сталина — как раз наоборот. Он всегда сдерживал свои эмоции, опирался в политических решениях на рассудок и на принципы, в которые свято верил. Он был не только политическим деятелем, но и мыслителем. В отличие от Пилсудского, он не предпринимал ложных маневров, не менял своих политических убеждений в угоду текущей ситуации, ради тактического успеха. Он еще в первые годы после Октябрь­ской революции сформулировал принципиальную позицию: “Советская Россия никогда не смотрела на западные области, как на свои владения. Она всегда считала, что области эти составляют неотъемлемое владение трудя­щихся масс населяющих национальностей, что эти трудовые массы имеют полное право свободного определения своей политической судьбы”. По этой причине у него должно было сформироваться разное отношение к двум разновидностям лимитрофов: Польше и Финляндии, с одной стороны, и Литве, Латвии, Эстонии — с другой. Причем это отношение было основано на объективных факторах. Прежде всего следует иметь в виду, что в то время поляки и финны составляли абсолютное большинство в своих государствах. В трех других менее крупных лимитрофах городское население было преимущественно разнородным, с преобладанием русских, поляков, евреев, немцев. Со временем такое соотношение менялось, по верному заключению Сталина, в пользу основной нации. Но на тот момент этот процесс шел доста­точно медленно.

Есть и еще одно важное обстоятельство. Так называемое национальное самосознание резко растет и укореняется (опять же, в согласии с точкой зрения Сталина) в период господства буржуазии. Только тогда национализм обретает форму государственной политики, как это было в ряде западно­европейских стран. Там, где такой социальный слой был еще слаб, например в тогдашней Белоруссии, националистические идеи не имели широкого распространения (в отличие от Польши). Зато существовала неприязнь к “шляхте”, панам-эксплуататорам, что внешне соответствовало пролетарской идеологии.

В 1920 году нападение Польши на Советскую Россию потерпело крах, так же как вторжение Красной Армии на польскую территорию, в большей мере из-за недостаточного внимания к социально-политической ситуации или даже непонимания ее особенностей. В частности, срочно организо­ванный большевиками Польский ревком вместо раздачи помещичьих земель крестьянам начал создавать совхозы. Такая политика была непонятна и чужда польским крестьянам, и они стали выступать против советской власти.

Можно в этой связи вспомнить труднейшую для Сталина и трагическую для значительного числа русских крестьян коллективизацию, начатую гораздо позже. Неужели он не учел печального опыта насаждения совхозов в Польше?

По-видимому, учел, а потому и не форсировал поначалу переход к коллективной собственности на селе. Но долго так продолжаться не могло. Ускоренная индустриализация в промышленности потребовала притока населения в города и промрайоны. Требовались скорейшее оснащение крестьян техникой, внедрение новых технологий, агрокультура, повышение урожайности, резкое увеличение размеров хозяйств (лишь крупные приносили доход и еще до революции могли кормить города). Только ускоренная коллективизация могла спасти горожан и рабочих от голода и, как возможного его следствия, новой гражданской войны — конфликта города и деревни. В принципе, так называемые кулацкие хозяйства могли бы решить проблему снабжения. Однако это означало бы полную зависимость советской власти от данного социального слоя, который находился к ней в оппозиции. Сталину не оставалось выбора. Его решение всеми средствами осуществлять коллективизацию в кратчайшие сроки было вынужденным.

А в Польше война с Россией окончательно укрепила диктатуру Пил­судского. Он пользовался экономической и моральной поддержкой круп­нейших западных держав, ибо его стране было определено место “буфера”, лимитрофа, но уже со стороны буржуазных демократий, напуганных разма­хом и успехами коммунистического движения и победами Советской России.

 

Польский диктатор

 

Период между 1920-м и 1940-м годами в Европе можно назвать тор­жеством диктаторских режимов. Это было нечто похожее на цепную ядерную реакцию. Осенью 1922 года к власти в Италии пришел фашист Бенито Муссо­лини. На следующий год произошли военный путч в Болгарии и фашистский (во главе с Гитлером) в Германии. Первый был успешным, а второй прова­лился, хотя это не помешало Гитлеру прийти через 10 лет к власти демо­кратическим путем и установить диктаторский режим. Генерал Примо ди Ривера взял власть в Испании, а после победы в стране демократических сил в 1930 году через девять лет стал диктатором генерал Франко. В 1925 году был наделен чрезвычайными полномочиями президент Албании Ахмед Зогу. В мае 1926 года совершили военный переворот: в Польше Юзеф Пилсудский и в Португалии генерал Антониу Оскар ди Фрагозу Кармона. В конце того же года в Литве была установлена диктатура националистов во главе с Антанасом Сметоной. В марте 1933 года в Австрии победили фашисты во главе с Энгельбертом Дольфусом. Через год в Эстонии фактическим диктатором стал Константин Пяст, а в Латвии — Карлис Ульманис. Затем настал черед генерала Иоаниса Метаксаса в Греции, а также короля Кароля II в Румынии. В СССР во второй половине 1930-х годов установилось по существу едино­личное правление Сталина.

Нет оснований считать такое явление случайным. Мы не станем его анализировать подробно. Отметим только, что оно началось после Первой мировой войны и череды революций в Европе, а самое главное — после установления Советского Союза и развернувшегося коммунистического дви­жения во многих странах. Этот процесс одинаково сильно пугал как монар­хии, так и буржуазные демократии. Противостоять солидарности рабочих и популярности коммунистических идей в то время трудно было методами информационного давления, манипуляцией массовым сознанием. Тогда еще не было столь мощных и разнообразных электронных средств коммуникаций, как во вторую половину XX века.

Можно сказать: но ведь и в СССР сформировалась диктатура — диктатура пролетариата, то есть значительной части населения, в отличие от диктатуры буржуазии. Реально это выражалось в господстве одной партии, а также возглавляющего ее вождя, партийного лидера, ставшего наиболее автори­тетным государственным деятелем.

Надо учесть еще одно важное обстоятельство. Единовластие совершенно необходимо, а значит, оправдано в трудных ситуациях, на войне или при подготовке к ней в условиях дефицита времени. Только так можно органи­зовать, сплотить разрозненные группы и классы, оперативно согласовать их действия. Поэтому “популярность” диктатур может свидетельствовать о приближении критического периода военных конфликтов.

Вот и в Польше диктатура Пилсудского сложилась в смутное время крушения Российской империи, Гражданской войны и обретения Польшей независимости... Скажем так, весьма специфичной — под призором и в интересах Франции и Англии, во многом для противодействия Советской России. Все эти факторы содействовали установлению “пилсудчины”.

Как мы помним, никакими твердыми политическими принципами дикта­тор Польши себя не ограничивал, вполне удовлетворяясь ненавистью к России, любовью к Родине и личными амбициями. Подняв знамя национализма, он выгадал: в стране преобладали поляки, сложился солидный буржуазный слой, а служащие и интеллектуалы по большей части были убежденными сторонниками западной ориентации, связывая ее с независимой и сильной Польшей. Правда, она не обрела этих качеств уже потому, что оставалась во многом форпостом западной буржуазной Европы.

Особого благородства как политик он не выказал. Иначе не стал бы, пользуясь благоприятным, как ему казалось, моментом, пытаться отхватить огромную часть российской территории. Кстати, у Советской России было тогда достаточно сил, чтобы завершить победоносно войну с Польшей. Однако правительство во главе с В. И. Лениным на это не пошло: страна и так слишком устала от войн, страдала от разрухи и голода. Пришлось даже ради скорейшего заключения мира согласиться с аннексией западных земель Белоруссии и Украины. Несмотря на такие уступки и стремление к мирному сотрудничеству двух стран со стороны советского руководства, Пилсудский сохранял глубокую неприязнь к России, даже уже освободившейся от монархии и предоставившей независимость Польше. Поистине, слишком часто он находился под властью эмоций, не считаясь с принципами. Укреп­ление Советского Союза он воспринимал как угрозу для власти, установив­шейся в Польше: а вдруг и здесь произойдет социалистическая революция? Надо было противодействовать этому диктаторскими методами...

Конечно, жизненные интересы значительной части польского народа были ущемлены в угоду правящим социальным группам. Но нельзя недооце­нивать силу национализма, который вдохновляет население страны, идейно его сплачивая. Ее умело использовал Пилсудский, одновременно поддер­живая напряженность в отношениях с СССР, в котором он видел опасного соседа для Польши... Впрочем, возможно, что он вполне сознательно насаж­дал образ национального врага в лице Советского Союза (как прежде — Российской империи). Ведь это надежный прием, способствующий укрепле­нию собственной власти и отвлечению народных масс от тех проблем, кото­рые существуют в стране.

Однако нельзя не признать, что в 20-е годы положение в Польше было очень тяжелым. Ее раздирали политические распри — да еще на фоне значительного снижения жизненного уровня населения, кризисных явлений в промышленности и сельском хозяйстве. Недавняя Гражданская война в России была серьезным предупреждением для правящих кругов Польши, а также, конечно, для Пилсудского. Он решил, что лишь твердая власть позво­лит избежать этого и, быть может, спасти независимую Польшу. Возможно, он был, объективно говоря, прав, по крайней мере, на тот отрезок времени (в более далекой перспективе, уже после смерти Пилсудского, его внешняя политика содействовала агрессивным устремлениям Гитлера и отчасти определила начальный ход Второй мировой войны. В политике, да и в личной жизни тоже, очень нелегко соблюдать баланс ближних и дальних интересов. Искусством этим Пилсудский не владел, в отличие от Сталина.)

В начале 30-х годов, когда Сталин стал более непосредственно заниматься вопросами внешней политики, отношения СССР с Польшей были сложными. Пилсудский спокойно и даже благоприятно относился к нараставшим успехам нацистов в Германии, которые в большей мере вели антикоммунистическую, нежели реваншистскую пропаганду, не затрагивая поначалу жизненных интересов Польши. Это вполне устраивало и успокаивало стареющего варшавского диктатора. Он понимал, что усиление влияния гитлеровцев явля­лось своеобразной гарантией против расширения существовавшего до этого советско-германского сотрудничества в самых различных областях. Оно всегда воспринималось им очень болезненно. Больше всего он боялся этого сотрудничества в военном аспекте, поскольку образовался “спевшийся дуэт”: фон Секта и Тухачевского. Первый рассчитывал при нейтралитете Советского Союза или даже совместно с ним оккупировать Польшу и создать почву для ревизии Версальского договора. Для второго было очень желательно смыть с себя позорное пятно катастрофического поражения под Варшавой, когда он бросил на произвол судьбы свою армию. Теперь перед паном Юзефом стояла задача не допустить подобного сотрудничества, вбить клин между Берлином и Москвой. Но до исполнения этой мечты было далеко и условия складывались неблагоприятно для ее осуществления.

Англия и Франция сами активно нарушали Версальский договор, перестав осуществлять военный контроль над Германией и постепенно сводя на нет получение денежных репараций с нее. Это делалось с очевидной целью направить возрожденный германский военный промышленный потенциал против Советского Союза. Судьба Польши, лежащей между Германией и СССР, Лондону и Вашингтону представлялась проблемой второстепенной. Для современных правителей Польши, безоглядно ориентированных на Запад, было бы, пожалуй, полезно учесть этот исторический опыт. Удастся ли им сохранить реальную независимость своей страны, или их устроит незавидная роль экономической колонии, прежде всего США, орудия в их геополитической глобальной стратегии. Ведь дружественной Польше ГДР теперь нет, а объединенная “лучшим немцем” из Ставрополья Германия есть. И реваншистские союзы выселенных из Польши после войны немцев никуда не делись. Подобные обстоятельства нынешних польских руководителей не беспокоят. А вот еще до войны стареющий маршал думал иначе.

Пилсудский предпринял некоторые шаги навстречу Москве. Они были ограниченными и непоследовательными, но все-таки дружественными, предполагающими некоторое сближение позиций двух стран.

Запад не выработал единого мнения в отношении возрождения германской военной машины. Франция была обеспокоена последовательной ревизией Германией Версальского договора и соответственным ослаблением своего влияния в Европе. Она проявляла заинтересованность в сильном СССР, препятствующем германской агрессии. В свою очередь и Москва пошла навстречу Парижу. В отличие от Пилсудского, Сталин с особым беспокой­ством наблюдал за чрезвычайно быстрым ростом популярности и влияния национал-социалистов в охваченной социально-экономическим кризисом Германии. Советскому Союзу уже нельзя было строить свою европейскую политику, как прежде, без альтернативы отношениям с Германией, которая становилась опасным соседом. Москве было бы очень трудно наладить франко-советское сотрудничество без участия Польши — традиционной союзницы Франции. Помимо всего прочего, многое определяло уже само географическое положение Польши, граничащей с СССР. Поэтому Сталин рассматривал эту страну как мост, соединяющий Москву с Парижем.

В свою очередь и польское руководство под влиянием Франции летом 1931 года возобновило контакты с советским правительством. Обсуждалась возможность переговоров о заключении двустороннего пакта о ненападении. Однако он мог затрагивать интересы Германии, где правящие круги опасались возможности включения в польско-советский договор статьи о взаимной гарантии неприкосновенности границ. В этом они получили поддержку со стороны наркома иностранных дел СССР Литвинова (действовавшего, конечно же, не самовольно, хотя, судя по всему, без консультации со Сталиным, которого в то время не было в Москве). Он 28 августа 1931 года официально заявил в Берлине, что никаких переговоров между советским и польским правительствами о заключении пакта о ненападении “не велось и не ведется”.

Современный исследователь М. М. Наринский отмечает: “Однако И. Сталин подошел к делу прагматически и широко. 30 августа 1931 года Сталин, отды­хающий на юге, направил письмо Л. Кагановичу в Москву”. Содержание этого документа красноречиво свидетельствует о дипломатической предусмотри­тельности, мудрости Сталина. Он писал: “Почему не сообщаете ничего о польском проекте пакта (о ненападении), переданном Патеком (польским послом в Москве. — Авт.) Литвинову? Дело это очень важное, почти решающее (на ближайшие 2—3 года) вопрос о мире, и я боюсь, что Литвинов, поддавшись давлению так называемого общественного мнения, сведет его к пустышке. Обратите на это дело серьезное внимание, пусть ПБ (Полити­ческое бюро. — Авт.) возьмет его под специальное наблюдение и постарается довести его до конца всеми допустимыми мерами. Было бы смешно, если бы мы поддались в этом деле общемещанскому поветрию “антиполонизма”, забыв хотя бы на минуту о коренных интересах революции и социалисти­ческого строительства”. В соответствии с этим указанием Политбюро выразило недовольство руководству Народного комиссариата иностранных дел по поводу самовольного опровержения сообщений о переговорах с поляками.

По справедливому мнению М. М. Наринского: “С точки зрения Сталина, позиция Польши была ключевой для внешнеполитического положения Страны Советов — без участия Польши антисоветская военная акция со стороны Запада не могла быть организована... Получив проект Патека, Сталин дал категорическое указание начать переговоры с Польшей. В письме Кагановичу от 7 сентября он обвинил Карахана (впоследствии участника антисталинского заговора Тухачевского—Енукидзе—Ягоды. — Авт.) и Литвинова в том, что они “допустили грубую ошибку, для ликвидации которой необходимо более или менее продолжительное время”. 20 сентября, отвергнув точку зрения Литвинова, Политбюро приняло окончательное решение: добиваться заклю­чения пакта о ненападении с Польшей”. Этот пакт был подписан в 1932 году.

Как видим, Сталин, невзирая на принципиальные идеологические рас­хож­дения с паном Юзефом Пилсудским, постарался сделать все возможное для укрепления дружеских отношений с западным соседом. Между прочим, эта тема была затронута в его беседе с немецким писателем Эмилем Людви­гом, состоявшейся в конце 1931 года. Людвиг высказал опасение некоторых немецких политиков в том, что мирный договор с Польшей будет означать разрыв со стороны СССР дружеских отношений с Германией, так как подтвердит концепцию Версальского договора, ущемляющего ее интересы.

“По моему мнению, эти опасения ошибочны, — ответил Сталин. — Мы всегда заявляли о нашей готовности заключить с любым государством пакт о ненападении... Если мы заявляем о своей готовности подписать пакт о ненападении с Польшей, то мы это делаем не ради фразы... Мы политики, если хотите, особого рода. Имеются политики, которые сегодня обещают или заявляют одно, а на следующий день либо забывают, либо отрицают то, о чем они заявляли, и при этом даже не краснеют. Так мы не можем поступать. То, что делается вовне, неизбежно становится известным и внутри страны, становится известным всем рабочим и крестьянам. Если бы мы говорили одно, а делали другое, то мы потеряли бы наш авторитет в народных массах. В момент, когда поляки заявили о своей готовности вести с нами переговоры о пакте ненападения, мы, естественно, согласились и приступили к переговорам”. В то же время Сталин постарался успокоить немецких политиков: “Является ли это признанием версальской системы? Нет. Или, может быть, это является гарантированием границ? Нет. Мы никогда не были гарантами Польши и никогда ими не станем, так же как Польша не была и не будет гарантом наших границ. Наши дружественные отношения к Германии остаются такими же, какими были до сих пор. Таково моё твёрдое убеж­дение”.

Однако пан Пилсудский имел своё собственное представление о дипло­матии по отношению к СССР. Он смотрел на улучшение отношений с Москвой только как на стимулятор сближения Варшавы и Берлина. Советский Союз оставался для него враждебным государством. Сталин же был заинтересован в том, чтобы противодействовать агрессивным устремлениям Германии, вынудить ее искать мирные пути разрешения тех проблем, которые остались со времени окончания Первой мировой войны.

По всей вероятности, Пилсудский всерьез уповал на гарантии неприкос­но­венности Польши, обеспеченные ее поддержкой со стороны Франции, а отчасти Англии. Его хроническая неприязнь к России резко ограничивала политический кругозор, мешая трезво оценить перемены, происшедшие в Европе и мире, а тем более предугадать дальнейший ход событий. В отличие от Сталина, он был только деятелем, но не мыслителем. У него не было иллю­зий относительно того, куда может завести Германию реваншистское общественное мнение, требующее отказа от Версальского соглашения. Ведь в наибольшей степени отвечала таким устремлениям национал-социалисти­ческая рабочая партия Адольфа Гитлера.

Борьба за независимость Польши

 

Так уж получилось, что искренний польский патриот и диктатор Юзеф Пилсудский проводил политику, угрожающую независимости своей страны. А идейный противник панской Польши Иосиф Сталин старался всячески укреплять ее независимость.

Такое парадоксальное положение не редкость в истории государств. Скажем, в СССР влиятельная группа патриотов России объективно выступила пособником расчленения великой державы, подрыва ее экономики, низведения до уровня слаборазвитой страны. Эти люди не понимали, что возврата к царской монархии нет и не может быть, что “Россия, которую мы потеряли” в 1917 году, вовсе не обладала благостным для большинства народа социальным устройством. Им не приходило в голову, что свержение советской власти означает господство алчной до материальных благ и личных капиталов буржуазии, а значит, быстрое превращение России в сырьевой придаток Запада... Короче говоря, в политике следует прежде всего умело оценивать текущую ситуацию и предвидеть ее развитие (нечто подобное игровой стратегии, но значительно более сложной, чем, например, в шахматной партии, ибо приходится иметь дело со многими партнерами и противниками, интересы которых изменчивы).

Верность дипломатической стратегии Сталина подтвердилась в январе 1933 года, когда Гитлер стал рейхсканцлером Германии.

Приход к власти фашистов означал автоматически прекращение германо-советского сотрудничества. Этим решил воспользоваться Пилсудский. Он выдвинул свою концепцию “равновесия”. Суть ее заключалась в использо­вании ненависти к коммунистам со стороны нового руководителя Германии и обусловленного ею резкого противостояния Третьего рейха и Советского Союза. В результате, казалось, может чрезвычайно усиливаться, стать клю­чевой роль Польши в Европе. Заигрывать следовало, согласно этой концеп­ции, то с Берлином, то с Москвой, стараясь диктовать обеим странам — западной и восточной — польские условия. Таким путем предполагалось заставить Париж, зависимостью от которого Пилсудский уже давно тяготился, отказаться от назойливой опеки над Польшей.

Начать он решил с Москвы, пригласив на частную беседу посла СССР В. А. Антонова-Овсеенко — руководителя штурма Зимнего дворца в 1917 году. Маршал расспрашивал, в частности, гостя о строительстве Днепрогэса. Так как оба собеседника были активными участниками революции 1905 года, они предались воспоминаниям о ней. Разговор был малосодержательным, поверхностным и рассчитанным на внешний эффект. Аналогичным был и визит видного сторонника Пилсудского Б. Медзиньского в Москву. Однако Сталин сделал жест, который в ряде европейских столиц был воспринят как сенсация: пригласил представителя одного из антикоммунистических режимов и антисоветских государств на первомайский парад. При этом польскому гостю было определено очень заметное место на праздничной трибуне. Советский вождь понимал, что оказавшийся между “двух огней” (фашистской Германией и Советским Союзом), в дипломатической “ловушке”, Пилсудский хотел бы из нее выйти через польско-советское сближение. Но его долголетняя русофобия, перешедшая в антикоммунизм и антисоветизм, мешала ему. Приходилось делать дружеские шаги осто­рожно, наблюдая за реакцией восточного партнера.

Сталин не форсировал события и постепенно наращивал число мало­значительных соглашений с Польшей, чтобы те, в свою очередь, постепенно перерастали в крупные межгосударственные договоры. Его тактика оказалась правильной. Например, сначала были заключены соглашения о сплаве леса по Неману и передаче Варшаве польских архивов, находящихся в СССР (согласно Рижскому договору 1921 года). А затем был осуществлен переход к очень важным и взаимовыгодным договорам экономического характера.

Стремясь подчеркнуть ключевую роль Польши в Центральной Европе и продолжая политику “равновесия”, Пилсудский предпринял хитрый маневр. В середине сентября 1933 года он направился в свою резиденцию в Зале­щиках. Польские газеты сообщили, что вскоре туда последуют и другие руково­дители страны, а также премьер-министр Румынии и советский пол­пред. Западная печать дополнила эти сведения домыслами. Так, “Дейли геральд” сообщила, будто в Залещиках состоялась секретная встреча И. В. Сталина с Ю. Пилсудским. На ней якобы говорилось о польско-советском военном союзе. Примечательно, что в эту дезинформационную кампанию включились даже японские газеты.

Преувеличивая масштабы и глубину польско-советского сближения, Варшава хотела устранить угрозу потери своего влияния в данном регионе. Одна польская газета писала: “Как бы Франция, а возможно и Англия, сблизившись с Россией, не заменили бы Польшу Россией согласно довоен­ному образцу”.

А на германском участке польской внешней политики также использова­лась тактика сближения и налаживания дружественных контактов. Сталин в ответ инспирировал в советской печати кампанию, акцентируя внимание на германской угрозе не только национальным интересам Польши, но и самому существованию польского государства.

Однако Пилсудский не внял этим предостережениям. В январе 1934 года он заключил польско-германское соглашение, имеющее антисоветскую направленность. Польша сблизилась с Гитлером настолько, что взяла на себя защиту германских интересов в Лиге Наций (после демонстративного выхода из нее Германии в 1933 году).  В аспекте геополитики это была далеко идущая стратегия. Заместитель Литвинова Б.С. Стомоняков писал: “Весь курс польской политики на сотрудничество с Германией диктуется спекуляцией пилсудчиков на японо-советской войне, перспектива которой лежит в основе всех их политических расчётов”. В письме советника полпредства СССР в Польше Б. Г. Подольского Стомонякову перечислялись факты японо-поль­ского военного сотрудничества: стажировка японских офицеров в польской армии, японский шпионаж из Польши против СССР, японские военные заказы польской промышленности и многое другое. Обратило на себя внимание в Москве и посещение Пилсудским японской миссии в Варшаве, поскольку в прошлом он бывал только в посольстве союзной Франции.

Связи с Японией у польского диктатора были давние. Ведь с японской разведкой он тесно сотрудничал, находясь в Токио, еще во время русско-японской войны. Польская разведка — дефензива — установила тесные связи со своими японскими коллегами, которых особенно интересовала много­численная и разветвленная сеть ее агентов в СССР. Здесь тогда было очень много поляков не только среди рядовых тружеников (например, среди теле­гра­фистов на железных дорогах), но и в руководящих кругах.

В этой связи можно вспомнить одно из событий горбачевских времен. Тогда были объявлены нелепыми и сфальсифицированными обвинения в сотрудничестве одновременно с японской и польской разведками, предъяв­ленные “невинным жертвам” сталинских репрессий. Конечно, среди них могли быть и оклеветанные, несправедливо осужденные. Но сами по себе подобные обвинения нельзя называть нелепыми. Приведём один характерный пример. Начальник Восточного отдела польского Министерства иностранных дел Т. Шетцель в беседе с болгарским поверенным в делах в июне 1934 года заявил, что его страна “рассчитывает на то, что если на Дальнем Востоке разразится война, то Россия будет разбита, и тогда Польша включит в свои границы Киев и часть Украины”.

Тем временем Литвинов, до прихода Гитлера к власти, неосмотрительно настаивавший на продолжении германо-советского сотрудничества, перешел в другую крайность, предлагая установить тесное сотрудничество с Западом против Третьего рейха. Он предложил создать Восточный пакт, который объединил бы СССР, Чехословакию, Польшу, прибалтийские государства и Финляндию. То есть почти весь регион Восточной Европы, который поддер­живали бы Франция и Англия.

Однако Польша воспротивилась этому, требуя обязательного присоединения дружественной ей Германии к этому пакту.

Пилсудский предпринял хитрую попытку торпедировать Восточный пакт, предложив привлечь в него и Румынию. Тем самым нарушалась бы геополи­тическая антигерманская направленность пакта, призванного воспрепятст­вовать гитлеровской агрессии на Восток. Румыния принадлежала к Юго-Восточной Европе, а ее дипломатия четко выражала антивенгерскую и антиболгарскую линию. В то же время за Будапештом и Софией стоял Рим. Включение Румынии в пакт привело бы к его размыванию и резко обострило бы отношения Франции и СССР с Италией, чего обе страны желали бы избежать.

Сталин разгадал замысел Пилсудского и успешно нейтрализовал его действия. Министру иностранных дел Румынии Титулеску советский вождь предложил подписать румынско-польско-советский протокол без вхождения Румынии в Восточный пакт. Тем самым Сталин добился и того, что давно сущест­вовавший румынско-польский военный союз утратил в значительной мере антисоветскую направленность, а Румыния прекратила попытки вступить в пакт.

Пилсудский попытался в противовес Восточному пакту создать союз Польши с Латвией и Эстонией. Но даже эстонская пресса отмечала, что, в отличие от Восточного пакта, союз этих трех государств крайне маломощен и не способен обеспечить неприкосновенность их границ.

Сталин, опираясь на поддержку Каунаса (тогдашней столицы Литвы), настроенного антипольски, опередил Пилсудского, пригласив в Москву мини­ст­ров иностранных дел Латвии и Эстонии. Он уговорил их не принимать поль­ские предложения. Тем временем Пилсудский, проводя курс на хотя бы отно­сительную изоляцию СССР, старался затруднить его вступление в Лигу Наций. И все-таки Сталин, действуя через Францию, добился поддержки большин­ства государств, входящих в эту главную тогда международную организацию.

Вскоре он решил использовать Париж и для нажима на Польшу с целью вступления ее в пакт. На этот раз французские дипломаты потерпели в Варшаве неудачу. Летом 1934 года Пилсудский демонстративно отказался от приема советских моряков, корабли которых нанесли дружеский визит в Польшу. Виленская газета “Слово” выступила с грубыми оскорблениями советских летчиков, входивших в военно-воздушную делегацию. Учитывая то, что все печатные материалы о визитах представителей Красной Армии в Польшу подвергались предварительной цензуре, было ясно, что эта “ложка дегтя” была пролита с ведома польского военного министра.

Антисоветские демонстрации пан Юзеф предпринял, ориентируясь на Берлин. Но ими он не ограничился, налаживая дружеские связи со своими опасными, но близкими ему по духу западными соседями. В конце января 1935 года польский диктатор пригласил на охоту Германа Геринга, тогдашнего нациста № 2. Но когда Геринг предложил Пилсудскому организовать вместе поход на Украину, то неожиданно получил ответ от старого маршала: Польша заинтересована в мирных отношениях с СССР, с которым у нее общая граница протяженностью в тысячу километров.

Чем был продиктован этот ответ? Возможно, опасением осложнений с Францией — союзницей Москвы или стремлением обеспечить наиболее выгодные условия договоренности с Германией. Не исключено, что предполагалось таким образом усыпить бдительность Сталина. А он решил использовать слова Пилсудского для укрепления западной границы своей страны. В марте на переговорах с министром иностранных дел Англии Иденом он заявил о незыблемости внешнеполитической линии советского правительства соблюдать неприкосновенность польской территории. В ответ на информацию, переданную ему Иденом, Пилсудский тем не менее не пожелал смягчить свою антисоветскую позицию.

Политика “равновесия” продолжалась. Каковыми были бы дальнейшие ее перипетии, неизвестно, ибо в мае 1935 года Пилсудский скончался. Он так и не осознал, с какой стороны грозит Польше смертельная опасность. Его попытки заигрывать с западным соседом лишь усиливали его аппетиты по мере того, как росла военная мощь вермахта. Устойчивая неприязнь и недо­верие Пилсудского к России — как царской, так и советской — делали его слишком близоруким политиком. Противопоставляя европейскую “западную цивилизацию” восточной, которую буржуазная пропаганда называла варвар­ской, он совершал грубейшую ошибку. Ведь свирепые варвары напали на Польшу именно с Запада, подмяли ее под себя и двинулись дальше на Восток. А освободила ее именно советская страна, руководимая Сталиным. Но всего этого Пилсудскому так и не довелось узнать.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N12, 2004
    Copyright ©"Наш современник" 2004

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •