НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Аркадий МАКАРОВ

ЗАДОНСКОЕ ПОВЕЧЕРЬЕ

 

…И от сладостных слов не успеваю ответить,

К милосердным коленям припав.

Иван Бунин

 

В Богородичном храме светло. Там солнышко играет. Поднимешь взгляд — зажмуришься. Певчие на хорах в канун праздника Иоанна Предтечи ему славу возносят — словно хрусталь звенят голоса. Двери храма распахнуты настежь. Вечерний воздух столбом стоит. Свечи горят ровно, пламя не колышется. Высок купол — глазу не достать. Дышится легко и радостно. Велик и богат храм. Золота не счесть! Тонкой работы золото, филигранной. Одежды настоятеля серебром шиты, новые. Нитка к нитке. Где ткали-шили такую красоту — неизвестно. Женская рука терпелива. Тысячи серебряных ниток вплести надо, узор вывести. Серебро холодком отдает, голубизной воды небесной, свежие и чистые ключи которой из-под самого зенита льются, душу омывают. Всякую пену-нечисть прочь относят.

Богородичный храм при мужском монастыре стоит.

Краеугольным камнем при том монастыре, отцом-основателем, был Господен угодник, чудотворец Тихон, на земле Задонской просиявший. Вот и реликвии его здесь, рака с мощами, одежды ветхие церковные, икона его — с виду могучий казак, борода смоляная, глаза острые, пронзительные, все видят, каждый закоулок сердца как рентгеном просвечивают. Спрашивают: “Кто ты? Для чего в мире живешь? Какой след после себя оставишь? Как по жизни ходишь — босиком по песочку белому донскому или в кирзовых сапогах слякотных — да по горенке?..”

Стою, смотрю — душа замирает! Монахи в одеждах черных, вервием опоясаны, и старые, и молодые, но молодых поболе, взгляд у них посветлее, не печальный взгляд умудренного затворника-старца, а человека мирского — не все еще в душе улеглось, умаялось.

Вон стоит один невысокий плотный парень, скуфья на нем тесная, еще не застиранная, тело на волю просится…

Стоит, перебирает четки с кистями из черной шелковой пряжи, с крупными, как мятый чернослив, узлами. За каждым узелком — молитва Господу. Рука у монаха широкая, пальцы татуировкой окольцованы, видно, не одну ходку сделал в места далеко не святые. Но сам взгляд чистый, умиротворенный, наверное, сломал он в себе ствол дерева худого, неплодоносящего, сумел сжечь его, лишь только седой пепел во взгляде просвечивает, когда он, видя мою заинтересованность собой, посмотрел на меня и, вздохнув, отвернулся, продолжая передвигать узлы на четках и что-то шептать про себя.

У Христа — все дети, и нет разницы между праведником и мытарем. Простил же Он на Кресте разбойника, утешил, не отвернулся. Раскаявшийся грешник, как блудный сын для отца своего, вернувшийся домой. Как говорит апостол Павел в послании к коринфянам: “Итак, очистите старую закваску, чтобы быть вам новым тестом… Посему станем праздновать не со старою закваскою, не с закваскою порока и лукавства, но с опресноками чистоты и истины”.

Не знаю, долго ли пробудет сей монах в послушании, но знаю точно: в новые меха старое вино не вольется. Причастность к святыне выпрямила путь его, поросший терниями.

Двери храма враспах, как рубаха у казака в жаркий сенокосный день. В алтаре Христос-Спаситель на верховном троне восседает. Вседержитель. Глаза тянутся смотреть туда, прощения просить за жизнь свою непутевую, за расточительство времени, отпущенного тебе, за содеянные неправедности, и сладко тебе, и стыдно тебе, и горько за утраты твои. Неверным другом был сотоварищам, нерадивым был для родителей. Не согрел старость их, слезы матери-отца не отер, в ноги не поклонился… Суетился-приплясывал по жизни. Рукоплескал нечестивому, в ладони бил. Просмотрел-проморгал молодость свою, весну свою невозвратную. Цветы благодатные срывал, раскидывал. Руки не подал просящему. Со старыми — неугодливый, с молодыми — занос­чивый…

Блистает храм. Пылает огнем нездешним, неопалимым. Свет горний, высокий. Оглянулся — отец Питирим стоит, преподобный старец тамбовский, земляк мой. В руке посох сжимает. Укор в глазах, Серафим Саровский рядом, борода мягкая, округлая, взгляд милостивый, всепрощающий. Он не укоряет, а словно ласково по голове гладит незримой ладонью благословляющей. Хорошо под ней, уютно. Сбоку ходатай перед Господом за землю Русскую, за отчизну многострадальную Сергий Радонежский, прям и статен, как трос­тинка над речным покоем. Молитвенники и утешители наши. Отцы пресвет­лые. Воистину Просветители. Как же мы забыли заповеди ваши? Землю свою, Родину ни во что не ставим. Ворогу славу поем, шапки ломаем…

Так думал я, стоя в Богородичном храме Задонского мужского монастыря. До того у меня о Божьей Церкви было другое представление: полумрак, старушечий шепоток в бледном отсвете лампад, черные доски икон, прокопченные свечами, тленом пахнет, мертвой истомой, а здесь — торжество воздуха и света, торжество Жизни Вечной.

Стою, а свет по плечам льется из просторных окон, цветными стеклами перекрещенных. Торжество во всем, величие веры православной!

Местных прихожан мало, все больше люди заезжие, модно одетые. Задонск стоит на большой дороге, соединяющей юг России с Москвой. Люди рисковые, серьезные, милостыню подают, не мелочась, бумажными день­гами. У самых ворот монастыря бойкие “фольксвагены”, респектабельные “вольво”, даже один белый “мерс” подкатил, когда я замешкался у входа. Высокий парень лет тридцати, потягиваясь, лениво вышел из престижной “тачки”. Нищенка к нему подбежала. Парень порылся, порылся в широких карманах, не нашел наших “деревянных” и сунул ей долларовую бумажку, зеленую, как весенний лист. Та обрадованно закивала головой и стала мелко-мелко крестить спину удачливого человека, тот даже не оглянулся и напо­ристым шагом прошел в монастырь.

Бабушка не удивилась заграничному листочку, на который разменяли Россию, и тут же спрятала в пришитый к байковой безрукавке, в виде большой заплаты, карман. Как будто стояла она у стен вашингтонского Капитолия, а не в заштатном городке Черноземья возле толстой и все повидавшей на веку монастырской стены.

Задонск поражает приезжего человека прежде всего обилием церквей, большинство которых после десятилетий безверия опять весело посверкивают своими куполами, и вряд ли найдется хоть один русский человек, которого не тронули бы эти столпы православия. И я, кажется, на уровне генной памяти почувствовал свою принадлежность к некогда могущественному народу, великому в его христианской вере. Ни один проповедник не в силах сделать того, что делают эти молчаливые свидетели истории. Они даже своими руинами кричат о вере и милосердии, к которому призывал две тысячи лет назад Сын Человеческий из Назарета.

Вечер под Ивана Купалу каждым листочком на придорожных деревьях лепетал о лете, и я, присоединившись к группе паломников, отправился к Тихоновской купели под зеленую гору, по соседству с которой встает из праха и забвения еще один монастырь — женский.

Дорога туда столь живописна и притягательна, что, несмотря на сопро­вождавшую меня “Волгу” с приятелем за рулем, я отправился пешком. Парив­шая днем жара спала. Кипящее знойное марево потянулось вслед за солнцем, а оно уже цепляло верхушки деревьев, проблескивая сквозь листву красками млеющего заката: от голубого и палевого до шафранного и огненно-красного, переходящего в малиновый.

Заря вечерняя…

Выйдя на пригорок, я закрутил головой в разные стороны, упиваясь представшей панорамой русского пейзажа. Взгляд ласточкой скользил над полями созревающего жита, взмывая вверх к дальнему лесному массиву, где в лучах закатного солнца на темной зелени бархата огромным рубином алела куполообразная кровля какого-то сооружения: то ли еще одного храма, то ли силосной башни. Но так как рядом других строений не было, то это, скорее всего, был еще один поднимающийся из пучины забвения купол православной церкви на месте какой-нибудь пустыни.

Сходя в тенистую долину, я ощутил на себе объятия благодати и торжест­венности того, что мы привычно называем природой. Каждый трепещущий листок, каждая травинка были созвучны моему вдохновенному воспарению души после изумившей меня вечери в Богородичном храме. Душа моя плескалась в этой благодати. Мириады невидимых существ несли ее все выше и выше, туда, в купол света и радости.

Когда-то здесь преподобный Тихон Задонский построил свой скит, освятив это место своим пребыванием, своей сущностью святой и чудотворной. Утешитель человеков, здесь он утирал слезу страждущему, здесь он поил иссохшие от жизненных невзгод сердца из своего источника добра и милосердия. И я теперь чувствовал своей заскорузлой в безверии душой его прохладную отеческую ладонь.

Дорога оказалась перекрытой. К знаменитому источнику и купели прокладывали асфальтовое полотно, утюжа его дорожными катками. Мы остановились, окруженные вдруг странными людьми. Пожилые и совсем юные, они махали руками, что-то говорили на своем детском наречии, смотрели на нас невинными глазами, восторженными и печальными, беспечными и озабоченными. Одного не было в их взгляде — угрюмости и ожесточенности. Они лепетали, как вот эти листочки на раскидистом дереве. В их лепете слышалось предупреждение, что дальше машины — гу-гу-гу!, что дальше дорога перекрыта и — руки, руки, руки, протянутые с детской непосредст­венностью в ожидании подарка, гостинца от приезжего родственника.

Выяснилось, что рядом располагался интернат для душевнобольных людей, безнадежных для общества. Но это как сказать! Пушкин в “Борисе Годунове”, помните: “Подайте юродивому копеечку!”. Недаром говорили в старину русские, что на убогих да дураках мир держится. Они взяли на себя страдания остального, здорового и довольного жизнью, человечества, чтобы я или ты могли наслаждаться литературой, музыкой, искусством, любовью, наконец. Вдыхать аромат цветов и любоваться красками заката. Как сказал один из великих русских поэтов: “Счастлив тем, что целовал я женщин, мял цветы, валялся на траве…”

Я не знаю, случайно или нет выбрано место для дома скорби, но символично то, что именно здесь, под сенью святителя Тихона Задонского, под его неусыпным покровительством в этом животворном уголке России нашли приют убогие и страждущие, нищие духом вечные дети земли.

Протянутая рука по-детски требовательная, и я в эту руку, пошарив по закоулкам карманов, высыпал незначительную мелочь, символичные деньги, осознав со стыдом и смущением, что это все, что у меня нашлось.

В дыму и гари от кашляющей и чихающей техники, от грейдеров, само­свалов, бульдозеров, следуя за всезнающими попутчиками, бочком, бочком, забирая влево от грохота и скрежета железа, асфальтного жирного чада, я оказался, как у Господа в горсти — в зеленой ложбине, под заросшей вековыми деревьями горой, из сердца которой бьет и бьет неиссякаемый ключ. Почему-то всплывают в памяти слова Иисуса из Евангелия от Иоанна: “…кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек: но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную”. Так говорил Спаситель из Назарета.

Из сердца горы истекает Святой ключ. Вода в ключе настолько холодна, что, опустив в нее руку, тут же выдергиваешь ее от нестерпимой ломоты в пальцах. Отфильтрованная многометровой толщей песка и камня, вобравшая в себя живительные соки земли, она чиста и прозрачна. Целебные свойства источника известны давно, сюда приходят и приезжают с бутылями и флягами, чтобы потом по глоточкам потчевать своих близких чудесной влагой Задонского источника, который в долгие часы одиночества наговаривал святителю Тихону вечные тайны жизни и смерти.

Вера в чудотворную силу этой воды заставила и меня зачерпнуть пригоршню, припасть губами и медленно, прижимая язык к небу, цедить эту сладчайшую на свете влагу.

После жаркого дня ледяная вода источника действительно вливает в каждую клеточку твоего тела силу и бодрость. Вон пьет ее большими глотками разгоряченный тяжелой физической работой дорожный рабочий в оранжевой безрукавке. Вода скатывается по его широким ладоням, по синеватым набух­шим жилам, скатывается на поросшую густым, с проседью, волосом грудь и застревает там, капельки путаются в волосах и светятся холодными виногра­динками в пыльной и мятой поросли.

Рядом, напротив источника, как таежная банька, в которой однажды в далекой Сибири выгоняла из меня опасную хворь старая кержачка, срублена небольшая купальня, где переминалась с ноги на ногу очередь желающих омыть свое тело живительной ключевой водой.

Веруй, и будет тебе! Вода источника обладает чудодейственной силой и может снять бледную немочь с болезного и страждущего по вере его. Если трижды осенить себя трехперстием и трижды окунуться с головой в его воду, как говорят люди в очереди, сосущая тебя хворь поглотится этой влагой и потеряет свою губительную силу.

Не знаю, как на самом деле, но, как говорится, глас народа — глас Божий, и я тоже стал в очередь.

Стоять мне пришлось недолго, в это время в купальню как раз заходила группа мужчин, и женщины, стоявшие впереди меня, подсказали, что и мне тоже можно войти в купальню с этой группой. Неумело, наспех перекрес­тившись, я нырнул во влажный полумрак. На уровне пола тяжело поблескивала темная вода в небольшом проточном бассейне, по бокам — маленькие, как в общественной сауне, раздевалки, открытые, с гвоздочками вместо вешалок.

Раздеваясь и торопливо крестясь, один за другим прыгали с уханьем и выныривали из бассейна с глухим постаныванием совсем на вид здоровые мужики, обнаженные и загорелые.

Тысячи маленьких стальных лезвий полоснули мое тело, когда я со сдавленным дыханием ушел с головой на дно, и вода сомкнулась надо мной. Трижды поднявшись и трижды опустившись на бетонное ложе бассейна, я, путая слова, читал про себя непростительно забытую с детства главную молитву всякого исповедующего веру во Христа — “Отче наш”. Суставы заломило так, что я, не окончив молитвы, пробкой выскочил из воды.

То ли от чудодейственной силы Тихоновского источника, то ли от его ледяной свежести действительно каждый мускул моего тела радостно звенел подобно тугой пружине. Легкость необыкновенная! Кажется, я навсегда потерял свой вес. В тот миг словно ослабло земное притяжение, и я, казалось, из-за одного нерасчетного движения могу взмыть к потолку.

Быстро натянув рубаху, я вышел из купальни на воздух, на вечер. Темная зелень деревьев стала еще темнее, прохладнее и таинственнее. Грохот машин и железа унялся, воздух очистился от смрада, выдыхаемого десятками стальных глоток тяжелой техники. Слышались отдаленные голоса людей. Кто-то звал кого-то к туристическому автобусу, плутая в тихом вальсе вековых стволов могучих деревьев — свидетелей Тихоновских таинств и чудотворения.

Было уже довольно поздно, и мне пора было возвращаться домой в село Конь-Колодезь соседнего района. “Волга”, наверное, уже ждала меня на спуске к источнику, а водитель, нетерпеливо посматривая на часы, поносил меня за медлительность. У него хозяйство, земля, жук колорадский, паразит, замучил, свиноматка на сносях… Жизнь! Поесть-то все любят!

Я поднял руку, чтобы узнать время, но на запястье у меня часов не оказалось. Часы были дорогие, японские, настоящий “Ориент”, игрушка, а не часы. Автоматический подзавод, водонепроницаемые — неоценимая вещь. Браслет с титановым напылением. Жалко, одним словом.

После меня в купальню прошла большая группа женщин. Ждать, пока они покинут купальню, и пошарить в раздевалке — безнадежное дело. Мне ничего не оставалось, как, вздохнув, направиться к машине.

Ну да ладно! Забытая вещь — примета скорого возвращения, что меня несколько утешило. Мне действительно очень хотелось побывать еще здесь, надышаться, наглядеться, омыть задубелую в грехе душу, потешить ее, освободить от узды повседневности, будней, отпустить на праздник.

Позади я услышал какой-то возглас. Оглянулся. Меня догнала немолодая запыхавшаяся на подъеме паломница и почему-то взяла за руку. Я в смущении остановился. Денег у меня не оставалось, и мне нечего было дать ей. Однако она ничего не просила, а лишь вопросительно заглянула мне в глаза и вложила в ладонь мою заграничную игрушку с текучим браслетом. Непотопляемый хронометр! Мой броневик! Моя похвальба!

— Господь надоумил. Часы-то, никак, дорогие. Чьи бы это? Глядь, а вы руку трете, хотели время посмотреть, а рука-то пустая. Сокрушаетесь, поди.

Мне нечем было отблагодарить старую женщину, и я прикоснулся губами к тыльной стороне ее ладони, сухой и жухлой, как осенний лист.

Женщина, как от ожога, отдернула руку и часто-часто перекрестила меня.

— Что вы? Что вы? Христос с вами! Разве так можно? Дай вам Бог здоровья! Не теряйте больше ничего. До свидания!

В лице ее я увидел что-то материнское, и сердце мое сжалось от воспоми­наний. Я никогда не целовал руку матери. Да и сыновней любовью ее не баловал. Молодость эгоистична. Поздно осознаешь это. Слишком поздно…

Вопреки моим ожиданиям, приятель спал, растянувшись поперек салона административной “Волги”. Ноги его, согнутые в коленях, безвольно свисали в придорожную полынь, которая золотой пыльцой окропила его мятые джинсы. Сама медоносная пора. Мне было жаль будить друга. Я огляделся по сторонам. Над Задонском солнце, уходя, затеплило свечку над звонницей Богородичного храма. Кованый крест ярко горел под голубой ризницей неба. Свеча нетленная…

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N8, 2003
    Copyright ©"Наш современник" 2003

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •