НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

МИХАИЛ БАЗАНКОВ

“Покуда кто-то ждет меня...”,
или Диверсант космический

 

Сергей! Вы такой нехороший...

С. Есенин “Анна Снегина”

 

Причудливы и трагичны судьбы поэтов, естественно возрастающих на периферии. Негромкие, не замеченные в свой срок, отторгнутые за непо­хожесть-несоответствие диктуемой снобами моде или капризам чиновников. Гениальные с мировой известностью и простые пахари-сеятели доброго, мудрого, вечного, призванные свыше и наделенные особым даром, оказы­ваются невостребованными, удивляют откровениями, образом жизни. Они оставляют для людей долговременные ценности особого эстетического и духовного свойства, добытые страданием. Одни одаривают человечество поэтическими шедеврами, другие иногда напоминают о себе частушкой, песней, несколькими “простенькими” стихами. Без профессионального образования и элементарных условий для творчества, глубоко задумываясь, сокровенным словом способны говорить “за всех и ради всех”.

Помните, Есенин признавался Ширяевцу: “Живу, дорогой, — не живу, а маюсь, только и думаешь о проклятом рубле. Пишу очень мало. С старыми товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошелся, Клычков уехал, а Орешин глядит как-то все исподлобья, словно съесть хочет”. А как жил Клюев в Вытегре? Он писал Есенину, что ест хлеб с мякиной, запивая пустым кипятком и моля Бога о непостыдной смерти.

Утешаться ли тем, что так было и раньше? Смириться с происходящим сегодня и делать вид, что сочинители Костромской области не бедствуют, не пишут писем — отчаянных признаний? Униженные бытом (голодом, холодом), надругательским чиновным равнодушием, беззаконием шлют сигналы бедствия из Вохмы, Шарьи, Галича, Чухломы и других мест. Поэтому обращаюсь к давним и нынешним письмам-откровениям из галич­ской деревни Костомы, точнее — с хутора из-под горы, где одиноко и без­выезд­но проживает поэт Сергей Потехин. Бывал там у него — знаю житейскую долю, причины бобыльского прозябанья, по которым один его давний сборник мы назвали “Молодой бобыль” (“Литературная Кострома”, 1993 г.).

Приехал к нему по осени. С огородных грядок все прибрано, только стебли топинамбура топорщатся и дразнят желтыми цветами серое низкое небо. Под сосенками маслята проглянули — тут у хозяина грибной питомник. Два зайчонка-листопадничка затаились в мягкой отаве. Белка устрашающе пофыркивала, сверху бросала сучочки в нарушителей спокойствия. Сергей показывал землянку с “буржуйкой” из бочки — здесь в морозы он спасает картошку и овощи, сам под низким потолком на лежанке ночует, тут и стихи на память записывает. Должно быть, здесь же перевоплощается он то в василек, то в зяблика, то в ершика подо льдом, то в какого-нибудь зверя. Иногда спросонья вскрикивает: “Я не бледный цветок подземелья!” Сам с собой не находит сладу, а “несуразного такого кто полюбит, кто поймет”. Иронично оценивая свой образ жизни, расставляет все по местам в мировом порядке... Безжалостен к себе и добр к другим. Сколько скульптур своих глиняных раздарил, клубнику не только бидончиками от него носили. Единст­венный в своем роде талантливый абориген не прост: душа нараспашку, очевидная незащищенность при уверенности в предназначении:

 

Но я не винтик и не гвоздь,

Пусть выгляжу комически.

Я — на земле нежданный гость.

Я — диверсант космический.

 

Иногда мы зовем Сергея в Кострому, а он отвечает: “Мне хотя б на штаны заплату. Мне хотя бы карман зашить”. И сарказно признается: “По иронии судьбы я на данный момент оказался невыездной, проживаю не у дел — в колхозе нет вакансий, даже на должность скотника конкурс, пред­почтение отдают владеющим техникой, идет борьба до драки скрытой и открытой, конкурсантов много, больше чем в театральный институт. Давно уже я был испытан на должности скотника, а ничего иного и делать не умею. Выручает подножный корм: целебная травка, рыбешка, картошка. И люди добрые иногда помогают... Вышла в галичской типографии книжонка моя с нелепым названием от составителей “Слеза на песке”, а лучше бы окрестить — “Мякина на ветерке”. Отобрали туда стихи почему-то старые и слабые, хотя в достатке было свежих”.

Вот так и получилось: вышла книжонка — радости никакой, корысти тоже, безгонорарные издаются сборники. Живи как знаешь, стихотворец, никому до тебя и дела нет в Отчизне. Случается иногда подмога бедствующих братьев-писателей. Прислали мы ему от “Литературной Костромы” мизерный гонорар с тремя нолями, которые нынче надо вычеркивать. Откликнулся с восторгом: “Подлетели кверху гирьки на тарелочке с нуждой. Накуплю лапши да кильки, побегу, как молодой. Отскребли на сердце кошки, не успел я духом пасть. Разноцветные сапожки на одну сменяю масть...”

А вслед за такими признаниями на волне “заниженного бытовизма” прорвались и настоящие стихи. Сложилась еще одна книга стихотворений, отсеянных редакторскими требованиями из половы, наметенной отчаянными обстоятельствами.

 

Не чувствуя подвоха,

Скольжу спиной вперед.

Какая там эпоха

За поворотом ждет.

 

Эти печальные песенки за тех, которым не дано изведать мир всецело, роднятся с истоками от Плещеева, Кольцова, Некрасова, Есенина. Однако находятся основания для упреков. Журналистка из “Комсомольской правды”, проведав “смешного соловья” в деревне Костоме, спросила, зачем он пишет стихи. Считающий себя колхозным анекдотом простенько ответил: “Люди просят...” Понимая собеседницу, он мог бы предложить ей несколько оправдательных стихов с отчетливой направленностью.

Бывали и почтовые откровения читательниц: “Уважаемый товарищ Поте­хин! — обращалась девица из г. Орла. — Случайно услышала ваши стихи в передаче “От всего сердца”. Пишу, чтобы сказать: поймите же, что первые признаки творческой личности — это врожденный вкус и врожденная культура. (Чувствуете, куда гнет эстрадная “звезда”?). Но откуда они могут взяться в вашей деревне? Зачем вы их пишете? Для чего вам все это?” И вместо подписи — горделивое: “Эстрадная певица”.

Люди забывают особый дар волшебной простоты и естественности, лучший порядок искренних слов о пережитом, выстраданных признаний. Камень и снег, пень и солома, вилы и мухомор, крапива и топинамбур могут нести кристаллы мысли и чувства. Среди шуток, самоиронии, сарказма, удачных и несуразных частушек, отчаянных вскриков и неразборчивого бормотанья прорывается и звенит чистый поэтический родник. За чудаковатой простоватостью способный видеть, слышать, чувствовать найдет другие мотивы, проникнется беспокойством за судьбу поэта, по-своему воспримет философию строк о коняге, зяблике, васильке, пьянчуге, волке, топоре, глине. И поймет стихи, в которых “чтоб услышать голос вещий, люди лезут на вулкан”, а шакалы да волки ждут, выстораживают тех, кто окажется в покорности овечьей. Поймет горестное признание: “я лишь для карнавала по-волчьи нарядился”. Поймет, он послушным стал малышом, и воздуха негде хлебнуть. Вспоминается дуб-великан. “Корни мои в навозе, крона моя в грозе”. “Грозному великану праведный путь знаком”. Если даже и рухнет, то станет новым материком.

Сергей Потехин еще не раз напомнит о привлекательности полевого цветка и надежности дуба. Сам он являет миру добродетельную “диверсионную” способность остепенить и вразумить лезущих на вулкан к последнему извер­жению. Перевоплощения “василька” приобретают тревожное звучание под давле­нием обстоятельств отнюдь не материального свойства в первую очередь.

Мир утрачивает естественность и доброту, люди перестают видеть и понимать друг друга, многим из них праведный путь уже не кажется знакомым и спасительным, они свернули на кривые дорожки, указанные лукавыми проповедниками. А поэт, иронизируя над манерно философствующими умниками, наивно зовет себя и других в природную дорогу к радости и согласию, оберегает своей непритязательностью право каждого довольст­воваться малым и не потворствовать тем, кто алчно диктует унизительную жизнь для большинства. Еще предстоит понять и оценить заботливую простоту, вычитать в случайно изданных книжицах главное...

Повторно видится, как уходит Сергей из деревни под гору к своей зем­лянке. Белое заснеженное поле слепит глаза. В нем — едва приметная тропинка с редкими вешками по сторонам. Поэт удаляется от назойливой телекамеры, уходит от нас, надоедливо и шумливо внимательных. Только что отсняты эпизоды его поведения в деревенской неустроенности, в случайных встречах с понимающими односельчанами. И снова слышится его голос из редких писем. “Удалось мне посмотреть снятые в наших краях кадры. Сделано то, что надо. Наплевать на некоторые проколы. Главное показано — нелегкая участь сочинителя в наше время. На меня же теперь, благодаря вашим заботам, милости посыпались манной небесной. В сельсовете бесплатно выдали целый узел одежды, пообещали махонькое пособие выплачивать — на хлеб... С крысами, атакующими жилье, расстался — отступил. Ушел в землянку зимовать, но и там от них надо жестью спасаться... Насчет новой книжки не знаю, что и сказать. Конечно, любому автору хочется увидать себя опубликованным. Стоят ли мои сочинительства того? Может, у более достойных ребят отбиваю хлеб и место под солнцем? Смотрите по возможности. Живу помаленьку. Духом не падаю. Писать с грехом пополам можно и при коптилке”.

Слышите, люди, этот голос? Слышите, как и о чем пишет мне поэт, чья судьба тревожно напоминает о судьбах многих, живущих как бы вне привыч­ных и новых законов, без статуса творческого работника, без которого писатели оказываются “тунеядцами”, утрачивающими право на полную пенсию из-за принадлежности к обездоленному творческому союзу? “Привык надеяться только на себя, — пишет Сергей в другом письме. — Голова и руки пока целы. В снегу барахтаюсь, дрова пилю. Сухари в кипятке размачиваю. Зимние условия для стихов не шибко подходящие, но зима, считай, сломана, солнышко пригревает уже. Правда, за зиму одичал до такой степени, что от людей, как заяц, шарахаюсь в кусты. Видеть вас, встретиться было бы неплохо для оттаиванья души, но добраться до моей лачуги сейчас не так-то просто. По тропинке, словно по жердине, придется топать порядочное расстояние. Да и меня еще унесет куда-нибудь в лес: сейчас как раз дрова запасаю. Лучше летом приезжайте, когда у меня рай земной...”.

Однажды, осмысливая свое бытие, прислал длиннющее письмо, в котором благодарил за доброе внимание всех, кто его не забывает. Оценивал только что полученный альманах “Кострома”: “На высоком уровне получилось издание, прочитал с превеликим удовольствием, теперь сия книжка по деревне путешествует из рук в руки. Есть для меня радость... О своих каких-либо перспективах наивно мечтать. На прозу все-таки не перешел, это она на меня навалилась, как и на многих других граждан российских. Рыпаюсь, конечно, как могу, да силы слишком неравны. Главу районной администрации Елшина упрекнуть не в чем, и так мужик постарался хлопотами о доме. В этом году дали по 50 рублей три месяца — иссякли. Сотня отныне кажется астрономической суммой. Появись она у меня, купил бы на всю хлеба да сухарей насушил: месяц живи — горя не знай. Пока же лук да крапива — основной рацион. Огород, разумеется, посадил; все необходимое. Жду, скоро будет поспевать. Тогда оживу — не для благих дел, так для более достойного существования...”.

За бытовыми трудностями, за всем житейским “мусором” приписка: “Стишков” горсточку все же посылаю, чтобы убедились: нечем особо хвалиться. Прочтете и в корзину бросьте. Может быть, летом что-нибудь повеселее споется...”.

Иногда его навещают друзья, неравнодушные журналисты, любопытные дамочки в поисках экзотики. Не оставляют без эпизодического внимания сотрудники газеты “Галичские известия”. Приехала к нему Алевтина Лапшина, чтобы уговорить на съемки предъюбилейного фильма. Сергей ответил: “Суета. Кому все это нужно”. О нынешнем настроении поэта можно судить по его более подробным в этот раз ответам. Живет он на хуторе, конечно, без электричества. “А зачем оно? Есть печь, лучина. Бояться некого. Для понимания смысла жизни, чувства свободы необходимо уединение. Живи, радуйся жизни. В этом плане я счастлив”. К земному плодородию у него интерес — считает спасительным труд на земле, она легкая здесь, супесчаная, хорошо отзывается урожаем. Вот собрал тыкву, около двух тонн отправил. Орешник порадовал. “На двух сотках возделываю клубнику. В июне-июле у меня сладкий сезон”. Показал он журналистке и свою землянку, в которой зимовал в прошлом году, теперь там у него кролики живут.

Иногда его навещают ребятишки, но и один Сергей не скучает — “все вокруг живое: и земля, и река, и лес, и солнце над миром. И везде присутст­вует Бог”. Так он и сказал: “Положась на волю Божью, / Я бреду по бездо­рожью — / С тех, кто бродит без дорог, / Бог не требует налог”.

Конечно, летом вольнее, привольнее. Выйдет он за околицу в свои владения, и станет ему легче. “Целый мир удручен тишиной. / Почему-то все реже мне снится / Алый парус над синей волной”. А за кустами речная излучина блестит, волнится березовая роща на берегу, вдалеке сосновый бор зовуще темнеет. И повторяется спасительное: “Кто сказал, что я не летаю, что потеряны оба крыла?” Иногда “поют луга, поют леса, / Им подпевают небеса, / А музыка народная”.

Но зима-то у нас долгая, затяжная в России зима. “От мороза ли щеки розовы? / Или ветер их целовал? / Ты стоишь одна под березами, / Спрятав пальчики в рукава”. В предчувствии весны и другие темы проклевываются. Нет, не в поздний зимний час, когда жутко от темноты и безлюдья, любовная лирика ласкает еще не уставшее сердце. Все-таки бывают просветы между осенью и весной. Надеждами человек живет и утешает себя: “Придет весна — посею пальмы / И буду финики срывать”. Под Новый год о пальмах заговорил.

У каждого зяблика свой голос. “В куче неубранных яблок, / Скрытых опавшей листвой, / Ищет взъерошенный зяблик / Голос потерянный свой”. И дергачом можно себя чувствовать или молодым петушком, который летать не умеет, “зато кукарекает знатно”. Бывает такая жизненная полоса: сковывает страх потерять свою песню.

Сергей сам себя выверяет под надзором небес и матушки-природы, душу свою испытывает на разных диапазонах. Идут стихи без названий то на вдохе, то на выдохе. “Не поле перешел — / Полжизни прожил. / И все бы хорошо, / Да совесть гложет”. Идут стихи негромкой исповедью, складывается история души. Остановишься, задохнешься на крутой тропе — замолчишь, словно насовсем исчезнешь, забытый, невостребованный. “Тогда лишь я чего-то стою, / Покуда кто-то ждет меня”. Пока еще вспоминают, окликают, желая хоть как-то помочь. На окликания наши отзывается он с промедлением.

“Ваша экстренная помощь подоспела вовремя. Спасибо большое! Не мог сразу ответить, так как все денежки потратил на продукты (грешен: купил и бутылку — не пойдешь Новый год встречать с пустыми руками), конвертов не купил — почта не работала. Вот и причина молчания. Извиняюсь. Дела мои идут, настроение бодрое, Муза не покидает вторую неделю. Строчу, наверстывая упущенное (благо брюхо не донимает своими претензиями). Записывать вирши приходится на амбарных листах — туго с бумагой”.

Летом у него день рождения... Хорошо бы подоспела к этому времени книжка избранной лирики. Да вот департамент культуры зажимает финансы.

Под народную музыку прислушаются читатели к содержанию избранных стихотворений в пространстве от “а” до “я”, сопроводительно разделенном иллюстрациями, и станут понятны несомненные достоинства этой лирики: искренность, душевность, естественность голоса, дарованного свыше. Вновь и вновь хорошо знающие Сергея Потехина будут вспоминать будто бы мимоходом сказанное однажды:

 

Вырос в поле глупенький

Василек голубенький...

Не понять ему никак,

Почему же он сорняк.

 

Новая весна растормошила реку. “Серые, в зареве алом, / Зайцы плывут на бревне”. Живет недалеко от Костомы на хуторе лирический бобыль, звезд с неба не хватает, государству с него взять нечего, разве теперь придется аренду за землю платить. За ту землю, на которой родился да шалаш поставил, землянку выкопал...

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N8, 2003
    Copyright ©"Наш современник" 2003

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •