НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Летом прошлого года ушел из жизни большой русский писатель, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии имени М. Горького, премии М. Шолохова, премии Александра Солженицына, курянин Евгений Иванович Носов. Сейчас ему было бы 78 лет.

Широко известный в стране и в мире писатель был сыном не только курской земли, но и всей России. У нас же на Белгородчине воспринимали его особенно близко, по праву черноземного землячества. И сам Евгений Носов живо интересовался делами соседей-белгородцев. Он был лично знаком со многими белгородскими писателями, неоднократно бывал в Белгороде, участвовал в работе областных семинаров молодых литераторов.

Предлагаем вниманию читателей воспоминания о Е. И. Носове белгородского писателя Льва Конорева, уроженца курской земли, многие годы близко знавшего выдающегося мастера русской словесности.

 

 

 

Лев Конорев

С вершины древнего кургана

(Из воспоминаний о Евгении Носове)

 

И сегодня, четверть века спустя, хорошо помнится та незабываемая поездка с Евгением Ивановичем Носовым на меловое крутогорье Городища, что горбато вздымается над низинной округой моей родной Карасевки. Эта поездка, которая, как потом оказалось, навеяла писателю некоторые узловые сцены будущей повести “Усвятские шлемоносцы”, затевалась нами давно. Не единожды, помнится, “соблазнял” я Евгения Ивановича прелестями нашего Городищенского леса, приютившегося на склонах глубокой долины рядом с отрогами меловой горы, но все как-то недосуг было. А в этот раз все сложилось на редкость удачно и как бы само собой.

Накануне вечером зашел к Евгению Ивановичу домой, за разговором обмолвился, что могли бы, дескать, завтра съездить в Городище за грибами и грушами-дичками и просто так побродить по лесу, благо погода последних августовских дней располагала к тому. Он согласился, вопреки моим ожиданиям, сразу же и охотно. Пожелали отправиться вместе с нами и члены семейства писателя: жена Валентина Родионовна, сын Евгений и невестка Татьяна. Поскольку такой компанией вместиться в одну нашу старенькую “волгу” мы не могли, решено было задействовать и вторую редакционную машину — “газик”. В ту поездку я пригласил и Станислава Борисенко, вездесущего фотокора нашей молодежной газеты “Молодая гвардия”, где сам я тогда работал редактором. Пригласил не без умысла, зная, как Слава дорожит каждой возможностью запечатлеть на пленку любимого писателя. К слову сказать, обложки некоторых книг и журнальных изданий украшают фотографии Евгения Носова, сделанные С. Борисенко. Забегая вперед, скажу, что известный сегодня по многочисленным публикациям впечатляющий снимок, где писатель в рабочей куртке и с сумкой на плече идет, опираясь на палку, по узкой полевой стежке среди хлебов, была сделана Станиславом как раз в ту нашу памятную поездку в Городище.

Наутро наши сборы в дорогу были недолгими и нехлопотливыми, тем более что жили мы тогда с Евгением Ивановичем в одном большом доме на тихой улице Блинова, только в разных подъездах. От Курска до моих бесединских мест — расстояние небольшое, каких-нибудь километров двадцать, и уже через полчаса были мы в предместье бывшего райцентра Беседино — небольшой деревеньке Котовец, прилепившейся на крутояре.

Скатились с бугра в пойменную низину, но в само Беседино заезжать не стали, а свернули в сторону сельца Шеховцово, растянувшегося цепочкой вдоль мелового подножия, миновали кочковатый луг и, обогнув крайние дворы, по укатанному пустырю снова стали взбираться наверх, на покатое травянистое взгорье, за которым открылись желтеющие хлеба. Наискосок через поле, едва обозначенная слабыми колесными следами, тянулась узкая полоска незаезженной полевой дороги, и по этой дороге прямиком подкатили мы к опушке Городищенского урочища.

Главная примечательность Городищенского леса в том, что раскинулся он не на ровном месте, а на склонах глубокого распадка, и склоны эти местами такой крутизны, что при спуске приходится упираться ногами и хвататься за подвернувшиеся ветви кленов, орешника или молодых осинок, чтоб не скатиться кубарем вниз...

Разделившись на две группы (в одной — Евгений Иванович и мы с Борисенко, в другой — домочадцы Носова), разбрелись по краю леса искать грибы. Евгений Иванович для этого дела приспособил свою палку-посох, ворошил ею траву и слежавшуюся прошлогоднюю листву. Но грибов, к нашему огорчению, почти не было. Лишь изредка промелькивали в траве усыхающие шляпки бледно-красных крошащихся сыроежек, да еще пару раз попались нам в молодом осиннике небольшие гнезда совсем крохотных охристо-желтых подосиновиков на кривоватых белесых ножках. У меня в архиве хранится снимок, на котором Евгений Иванович заснят в лесу держащим в руке парочку тех самых малюсеньких подосиновичков, что отыскал он тогда в осиннике. Вооружившись очками, писатель с каким-то озадаченным видом рассматри­вает неказистую эту лесную находку, словно говоря: “Экие недомерки... И зачем срезал?..”. Покружив еще какое-то время по лесу и отыскав не больше десятка невзрачных грибочков, от этой затеи мы отказались. В общем, “тихая охота” у нас не задалась...

И тогда, невольно винясь за наш неудачный грибной поход и желая как-то приободрить Евгения Ивановича и его семейство, я предложил заняться более стоящим делом — сбором лесных груш, которые сейчас в самой поре. Все согласились, и мы разбрелись по лесному откосу в поисках грушевых деревьев. Одно отыскалось вскоре на краю овражистого углубления. Деревце было так себе, не очень рослое и корявое, но с большой раскидистой кроной, нижние ветви которой, унизанные гроздьями желтеющих груш, клонились почти до земли. А на земле, в травянистом приствольном круге и дальше его, все было усыпано густой россыпью груш-падалиц, или, как их называли в наших бесединских местах,  л е ж а л ы х  груш.

Попробовали плоды на вкус: были они немного терпковаты, со слегка вяжущей, но уже сахаристой мякотью. Надкушенные, они мгновенно пропи­тывались белым, как молоко, соком. Привстав на колени, быстро пособирали груши-падалицы и натрусили с дерева новых плодов, которые ливнем посыпались на наши головы и плечи. С ними тоже управились споро. Потом невдалеке нашли еще одно грушевое дерево, на котором плоды были даже покрупнее, чем на первой грушанке. Грушами-дичками наполнили до отказа все, что можно было наполнить. Все были очень довольны и оживлены, а пуще всех радовалась Валентина Родионовна, говорила, как нам повезло и какое особенное варенье будет из этих лесных груш.

Когда уже собирались отъезжать домой, я вспомнил о древнем городи­щенском кургане, находившемся совсем близко отсюда, в каких-нибудь двух километрах. Я давно держал в мыслях когда-нибудь показать писателю этот курган, называемый в наших местах “тарелочкой” из-за срезанной его вершины, и, помнится, не раз упоминал о нем в наших разговорах с Евгением Ивановичем. И как же можно было теперь упустить момент и не показать эту нашу достопримечательность, обросшую разными старинными преданиями!

Евгений Иванович и его домочадцы восприняли предложение побывать на кургане с живостью, хотя чувствовалось, что заметно приустали от лесной прогулки. И вот уже, повернув в другую сторону, катим мы верховым проселком между краем хлебного поля и увалистым полынным пустырем Городищенской горы, меловые отроги которой тянутся с северной стороны на юго-запад. Еще несколько сотен метров по пыльной дороге — и впереди, слева за бугром, скрывавшим горизонт, возникает вдруг, как видение, неожиданное и загадочное, вековечный курган с обрезанной плоской макушкой. Курган не округл, как конус, а слегка продолговат, вытянут с северо-запада на юго-восток, и я думаю, что мои земляки не совсем точно назвали срезанную его верхушку “тарелочкой”, поскольку таковая своею формой предполагает определенную округлость.

Оставив машины у края дороги, молча протопали по полынной траве к подножию кургана. По крутому его склону, поросшему жесткой выгоревшей травой с вкраплениями каких-то махоньких красноватых и желтоватых цветочков, какие не встретишь в обычных степных местах, поднялись мы на плоскую, тоже травянистую поверхность курганной “тарелочки”. Только взойдя на нее и повернувшись лицом в восточную сторону, увидели, что курганный холм неожиданно обрывается вниз жутковатой, почти отвесной меловой кручей высотой метров восемьдесят, а может, и больше. И какой же простор открывался отсюда! Прямо перед нами, распахнутая во всю ширь, простиралась зеленая луговая низина, по которой, синевато поблескивая, петляла узкая лента речки Рати в окоеме курчавых береговых лозняков и ольховых зарослей; наперерез ей, по той стороне, тянулась извилистая бороздка ручья, впадавшего в речку, а за ручьем, разделявшим надвое мою Карасевку, неясно виднелась сама деревня, непривычно маленькая, с игрушечными кубиками домов, едва различимыми в буйной ракитовой поросли. Мне хотелось показать Евгению Ивановичу нашу бывшую избу, но я и сам точно не отыскал ее и указал лишь приблизительное место.

А по обе стороны Карасевки тянулись вразброс окрестные деревни — Букреево, Мальцево, Воронцово и еще дальше — большое раскидистое село Беседино — наш бывший районный центр. А за селениями начинались желтеющие поля. Они полого тянулись кверху и там, на взгорье, упирались в сизую гриву Букреевской рощи. Если же смотреть правее, за Тимский шлях, можно различить в туманной дымке другую лесную гриву, более мощную и протяженную — Тугаринскую рощу.

На всю эту неоглядную панораму, открывшуюся с вершины кургана, мои спутники взирали молча и, как показалось мне, зачарованно... Потом, обернувшись, Евгений Иванович спросил:

— А где же твоя начальная школа, о которой рассказывал?

Деревянная школа, давно закрытая за ненадобностью, стояла особняком за чертой деревни, на выгонном взгорке, и я показал ее писателю. Он перевел взгляд в сторону маячившего вдали Беседино, скрытого наполовину выступом меловой горы, раздумчиво произнес:

— Да, далековато было тебе бегать в райцентровскую школу из своей Карасевки...

— Да не так чтобы и далеко... Три версты — не крюк, как тогда мы шутили, — ответил я с улыбкой. — А другие ребята и по семь верст топали. Только в ту пору это как-то не замечалось...

— Это так, — согласно кивнул Евгений Иванович.

Под нами внизу, пересекая зеленое луговое займище и затемняя травы, плыла, словно бы перетекала округлая сиреневая тень от белогрудого облака, и писатель проследил ее путь, пока не истаяла она за дальним меловым выступом.

— А что, эта площадка на кургане всегда тут была или макушку позднее срезали? — поинтересовался Евгений Иванович.

Этого я не знал, как, думаю, не знал и никто из местных старожилов, а вот разные любопытные истории, связанные с этим курганом, слышал от карасевских стариков еще мальчишкой. И об этом я стал рассказывать Евгению Ивановичу и его спутникам. Основная версия тех старинных преданий сводилась к тому, что на городищенском кургане находилась сторожевая крепость, охранявшая эти земли от набегов татар. Говорили, что вся наша ни­зин­ная округа в стародавние времена была сплошь под водой, подсту­павшей к самой горе, и что это море или огромное озеро не под силу было переплыть обычным лошадям, а вот татарские кони будто бы переплывали. И тогда защитникам крепости приходилось пускать в ход огненные стрелы и котлы с кипящей смолой...

— И с какой стороны приплывали татары? Что твои старики говорили? — спросил Евгений Иванович, до этого молча и, как показалось мне, очень серьезно слушавший мои россказни...

— Говорили, будто со стороны Беседино. Там полноводней всего было...

— Так, так...

Евгений Иванович задавал и другие вопросы, относящиеся к истории древнего кургана, но многого я, понятно, рассказать не мог: сам знал, и то мимолетно, лишь то, что от других слышал. Видя, с каким заинтересованным вниманием воспринимает писатель этот курган и все с ним связанное, я, признаться, в полной уверенности подумал, что все это необходимо Евгению Ивановичу для задуманного им большого повествования о древнерусских временах, о чем он как-то вскользь обмолвился в разговоре... Помнится, я тогда наивно спросил у писателя, а не боязно ли приниматься за старину, ведь придется тот древний уклад воспроизводить, а главное — язык той поры...

— Ну язык-то как раз не проблема, как-нибудь слажу, — уверенно отвечал писатель.

Надо заметить, что слово “сладить” было у него одним из часто употреб­ляемых. Бывало, зайдешь домой к Евгению Ивановичу, а он, нацепив очки, выстругивает какие-то деревяшки. “Да вот, — скажет, — хочу для Ромки сладить игрушку”. А то еще спросит: “Как там с твоим рассказом? Сладишь — покажи...”. И показывал не без тайной робости, зная, сколь требователен и строг мастер, и частенько приходилось выслушивать нелицеприятные, порой жесткие, но верные и точные суждения о своем сочинении... Но бывали редкие, правда, и радостные случаи, когда писатель сразу и почти безоговорочно принимал написанное тобой и, более того, сам способствовал его напечатанию. Так было у меня с рассказом о балалайке, который Евгений Иванович предложил для первой публикации в газету “Курская правда”, а затем отослал рукопись в столичный еженедельник “Литературная Россия”. И каким же праздником было увидеть полтора месяца спустя свой рассказ на страницах еженедельника с предисловием Евгения Ивановича! Преди­словие было совсем коротенькое, всего несколько теплых строк, но под ними стояла подпись самого Евгения Носова, а это дорогого стоило...

И сколько таких, как я, неоперившихся литературных птенцов, хотя и великовозрастных, обрело опору под могучим носовским крылом!.. Иван Евсеенко, Михаил Еськов, Владимир Детков, Игорь Лободин и многие другие, всех не перечесть, — все они вышли на широкую литературную дорогу под приглядом и попечительством Евгения Носова. И книжки с его предисловиями в разное время выходили у каждого из нас то в Москве, то в местных изда­тельствах. А скольким литературным новобранцам дал он свои рекомендации для вступления в писательский Союз, в их числе и автору этих строк.

Но я отвлекся от своего рассказа о нашем посещении древнего городи­щенского кургана... Постояв на обрезанной его макушке еще некоторое время, спустились вниз, сорвав на память несколько мелких былинок с красными и желтыми цветочками (Евгений Иванович назвал их реликтовыми), сели в машины и отправились домой в Курск. Во время всего пути Евгений Иванович, сосредоточенно думая о чем-то своем, не проронил ни слова, что еще больше утвердило меня в мысли, что посещение кургана, наверное, связывается у Евгения Ивановича с замыслом его будущего произведения о русской старине.

Однако я, как выяснилось много позже, в этих своих предположениях ошибался. Не о древности вовсе думал тогда писатель, а о временах совсем близких, связанных с началом минувшей войны. Но об этом узналось уже спустя больше года, после публикации в журнале “Наш современник” повести Евгения Носова “Усвятские шлемоносцы” — вершинного произведения писателя. Я к тому времени уехал из Курска в Йошкар-Олу, куда был направлен собкором ТАСС по Марийской автономной республике. Но жизнью родной Курщины, в особенности литературными новостями, живо интересо­вался и знал от друзей, что Евгений Иванович напряженно работает над “повестью о войне”, так они писали. А потом было анонсное сообщение в “Нашем современнике” о готовящейся к печати носовской повести. Легко понять, с каким волнующим нетерпением я ожидал журнальную публикацию нового произведения писателя.

И вот в руках носовская повесть, которая как бы и не совсем о войне, в том смысле, что не было в ней никаких батальных сцен и даже ни единого выстрела не прозвучало, а развертывалось неспешно, словно в замедленной киносъемке, эпическое повествование-сказание о жизни глубинного села Усвяты в первые дни после объявления войны, о том, как усвятские мужики, миролюбивые по самой крестьянской сути, психологически переламывали себя для ратного дела и духовно готовились к новой священной роли “шлемо­носцев” — защитников своего Отечества. Но как все это было художественно воссоздано, на какой пронзительной ноте велось повество­вание, от которого, без преувеличения, захватывало дух!..

Читал я повесть взахлеб, в какой-то нетерпеливой горячности, а когда дошел до последней главы, где рассказывалось, как усвятские мужики-новобранцы, покинув, может быть, навсегда свою усвятскую пажить, вошли в соседнее село и по пологому взгорью поднялись на крутые Верхи, с которых открылся неохватный простор, я невольно остановился, удивленный узнаваемостью места, описанного в повести. Перечитал текст еще раз, вникая во все подробности, и тут меня осенило: да ведь это же наша Городищенская гора, и курган со срезанной плоской макушкой — тоже наш!.. Ну конечно же, это так, и приметы по описанию схожи. Вот хотя бы такая: “... они все топали по жаркой даже сквозь обувь пыли, шубно скопившейся в колеях, нетерпеливо поглядывая на хребтину, где дремал в извечном забытьи одинокий курган с обрезанной вершиной. И когда до него было совсем рукой подать, оттуда снялся и полетел, будто черная распростертая рубаха, матерый орел-курганник”. Или вот это описание хребтины горы, на которой улеглись на короткий перекур усвятские новобранцы: “Как ни упехались мужики за долгий переход, но и пав ничком на жесткую траву, каждый все-таки лег не как попало, а все до единого головой на восток, куда крутым овражным обрывом метров на семьдесят, а то и на все сто неожиданно обрезались Верхи. И открывалась отсюда даль неоглядная, сразу с несколькими деревеньками, нанизанными на блескучие петли Выпи-реки...”.

И что меня особенно удивило и порадовало: не забыл писатель даже про то облако, которое он тогда вместе с нами мимолетно наблюдал с городи­щенского кургана. Но это только со стороны казалось, что мимолетно, а зоркий художнический взгляд четко схватил и зафиксировал в памяти эту картинку и, когда потребовалось, органично ввел ее в ткань повествования: “И еще было дивно, что над всем этим, казалось бы, вот оно, только дотянуться рукой, неслось по ветру невесть откуда взявшееся одинокое облако, будто белый отставший гусь-лебедь, и тень от него, пересекая долину, мимолетно темнила то светло беленые хаты, то блестки воды, то хлебные нивы на взгорьях”.

А вот еще один выразительный эпизод, напрямую связанный с нашим тогдашним разговором об истории городищенского кургана. На вопрос лейтенанта: “А что это за курган?” мудрый дедушко Селиван, сопровождавший земляков с подводами, на которых везли дорожные торбы новобранцев, так отвечает:

“— А он завсегда тут был. Спокон веку. Может, кто насыпал, а может, и сам по себе. На нем и стояла дорожная вежа. Вишь, макушка срезана? Для того, видать, и сравняли, чтоб вежу поставить.

— Ясно. Ну, а те откуда же шли? С какой стороны?

— Татары-то? Дак тамотка и шли, по заречью. Гляди, во-он на той стороне по хлебам пыль курится. Это и есть ихняя дорога. Муравский шлях... Тамотка и шли поганые”.

Тогда я откликнулся на “Усвятских шлемоносцев” большим взволнованным письмом, посланным Евгению Ивановичу. О кажущемся мне несомненном сходстве места, описанного в повести, с нашим Городищем я упоминать не стал, посчитал это неуместным. Но Евгений Иванович сам мне напомнил об этом во время нашей короткой встречи весной 1978 года в Курске, где я побывал проездом. Вручая мне изданную в Воронеже книгу “Усвятские шлемоносцы” с шутливо-трогательной надписью: “Нашему курскому соловью, залетевшему в марийские леса”, Евгений Иванович сказал: “А знаешь ли, в повести я описал твои городищенские места и курган, на котором тогда стояли. С него увиделись мне дороги, по которым должны двигаться колонны новобранцев из разных окрестных сел”.

Видимо, те наши городищенские окрестности и примыкающий к ним лес надолго запали в душу писателя. Я могу судить об этом по упоминанию их в письмах Евгения Ивановича, которые периодически приходили из Курска. “А мы часто вспоминаем всей семьей ту твою грушу в овраге... В этом году так ничего и не заготовили впрок — ни грибов, ни груш”, — писал он спустя год после нашей поездки в Городищенский лес. А вот из письма, полученного от Евгения Ивановича еще через два года: “Частенько наезжал в твои родные места, облазил все тамошние поля и проселки, овражки и деревеньки. Какая величавая была нынче осень! Сколько яблок и груш по лесам! И какие стояли нынче сами леса! И какие травы! Нет, все-таки прекрасны наши средне­русские места. Были и на твоем Городище и всякий раз вспоминали тебя”.

И вновь обращается писатель к нашим бесединским местам в письме, которое я получил в июне 1980 года. На этот раз и повод был конкретный. “Недавно были у меня московские телевизионщики, они готовят передачу в рубрику “Родом из детства”, — сообщал он. — Я возил их в Беседино на твой земляной курган. Они поснимали с него планы, твою Карасевку, стада, речку Рать. Так что последи за программой, и в результате ты, возможно, будешь вознагражден тем, что увидишь (в цвете) свои родные места. А это было действительно красиво: начало мая, цвели по лесам груши, в том числе одна дикарка у подножия кургана, и буквально все вокруг желтело, золотилось от одуванчиков”.

Конечно же, я не пропустил ту телевизионную передачу и с понятным волнением всматривался и в телевизионные картинки наших карасевских окрестностей, и в экранный облик самого Евгения Ивановича, жадно вслуши­вался в неторопливую его речь...

А та наша давняя поездка на Городищенскую гору не изгладилась из памяти и поныне, как навсегда будет памятен и тот древний курган, с вершины которого автору “Шлемоносцев” увиделись финальные сцены его замеча­тельной повести.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N6, 2003
    Copyright ©"Наш современник" 2003

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •