НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

 

МОЗАИКА ВОЙНЫ

 

Разве не милосердие Христово двинуло весь народ наш “на дело трудное” и в прошлом и в нынешнем году? Кто станет это отрицать? Этот народ, эти солдаты, взятые из народа, не знающего хорошенько молитв, подымали однако же в Крыму, под Севастополем, раненых французов и уносили их на перевязку прежде, чем своих русских: “Те пусть полежат и подождут: русского-то всякий подымет, а французик-то чужой, его наперед пожалеть надо”. Разве тут не Христос, и разве не Христов дух в этих простодушных и великодушных, шутливо сказанных словах?..

Ф. М. Достоевский,

“Дневник писателя”

 

В сорок пятом году я имел звание младшего сержанта, — вспоминает Сергей Павлович Ревин, кавалер орденов Отечественной войны, Красной Звезды и двух медалей “За отвагу”. — После взятия Берлина, пятого мая, наша 16-я Краснознаменная ордена Суворова 2-й степени Перемышльско-Берлинская самоходно-артиллерийская бригада 3-й Гвардейской танковой армии получила приказ выступить на Прагу.

Шли мы по приказу командующего армией генерал-полковника танковых войск Павла Семеновича Рыбалко. Я был в разведвзводе старшего лейтенанта Номана Ахунова, уроженца Самарканда...

Помню, увидели как-то на обочине дороги машину-фургон, осевшую задним правым колесом в воронке. Решили сдвинуть ее к кювету. Осторожно проверив, нет ли проволочек от мин, в кабине под сиденьем обнаружили миниатюрную кирку. Сбили ею замок на фургоне и нашли в нем несколько чемоданов и ящиков. С краю лежали в коробках рыбные консервы, галеты, шоколад, шампанское, сигареты, сливочное масло, в ящиках — по четыре-пять килограммов конфет. Удача! Трофеи — лучше не придумаешь!

Быстро перегрузили добычу в БТР и оставили полакомиться другим ребятам. Как раз подъехали мотоциклисты и тоже отоварились...

В одном из населенных пунктов увидели здание с флагом красного креста. Немецкий госпиталь. Немцы в форме, но без оружия. Ждали нашего приближения. Мы подошли к воротам. С нами заговорил человек, оказавшийся из Ташкента, но в немецкой форме. Завхоз госпиталя. Сказал, что старший по госпиталю офицер — в своем кабинете на третьем этаже.

Когда шли по госпиталю, немки с опаской смотрели на нас в холле, сидя на чемоданах, а немцы поспешно ложились на койки. В кабинете нас встретил крупный интеллигентный мужчина в белом халате. Под халатом — форма офицера с новой портупеей и пистолетом в кобуре. Я забрал у него маленький никелированный револьвер и через завхоза сказал: “Вас никто не тронет. Продолжайте лечить, как лечили, раненых, но... не здоровых”. Офицер был главврачом, после моих слов он размяк, заулыбался, а завхоз быстро куда-то сбегал и вернулся с бутылками вина, разлил его по фужерам. Врач предложил выпить за мир, а я добавил и завхоз перевел: “За нашу победу!” Врач охотно выпил. С улицы донеслось урчанье нашего БТРа. Мы с ребятами ушли из госпиталя. Ахунов одобрил наши действия, сказав, что с госпиталем разберутся без нас...

Рано утром вошли в Прагу. Мимо нас двигалась техника к центру города, а на улицах появилось много чехов, даже их партизаны в синих комбинезонах с красными звездами на груди. Радостные крики, объятия, разговоры. На всех домах — национальные флаги. Кто-то из наших заиграл на трубе: “Утро красит нежным светом стены древнего Кремля...” И вдруг с чердака четырехэтажного дома раздались выстрелы.

Ахунов приказал уничтожить огневую точку врага. Мы, шестеро разведчиков, на глазах у горожан ворвались в дом и на чердаке вступили в перестрелку с фашистами. У нас оказалось превосходство на одного человека. Бой шел от одной трубы до другой, с перебежками, пока мы не уничтожили четырех вражеских солдат, а пятый немец, майор, выбросил из-за трубы парабеллум и поднял руки.

“Чехи могут отнять майора, — сказал кто-то из ребят, — надо его доставить в штаб бригады”.

Мы вышли, и действительно, чехи нас окружили и пытались отнять немца и расправиться с ним. В схватке даже был легко ранен в голову разведчик Стамгалиев. Мы его сами перевязали, но немца отстояли.

Штаб бригады и разведка расположились недалеко от Троицкого моста. Стрельба из орудий и автоматов между тем доносилась из центра Праги. Я отпустил своих ребят побриться и умыться, а сам остался с майором. Он рассказал, что еще в 1919 году был в Киеве и Шепетовке. У него было много наград. Воевал и в первую мировую войну, и эту прошел.

Мне сильно захотелось пить, и я решил опробовать трофейное шампанское. Но пить одному на глазах у немца было как-то неудобно, и я предложил выпить и ему. Он оживился и сказал, что совсем не против составить компанию мужественному врагу, добавив, что уже бывшему. Я достал галеты, кильки, сигареты и, конечно, бутылку шампанского. Откупорил, стал пить из горла и передал ему. Он не стал обтирать горло бутылки — не брезговал.

Час назад он мог убить меня. Сейчас я как бы простил его, этого уже немолодого человека, профессионального военного, фронтовика, который отдал приказ оставшимся у него четырем солдатам сражаться до последнего патрона. Он мог убить меня и моих товарищей, хотя война уже кончилась. Меня поразила его тупая верность вермахту и рафинированной офицерской чести. Но он еще и отдал приказ стрелять в безоружных людей на площади перед этим домом. И были убиты его солдаты. Зачем? Ради какой идиотской цели?! И он не пустил себе пулю в сердце. В каменно-холодное сердце! Конечно, он был виноват...

Мы прикончили бутылку, передавая ее из рук в руки, и я отшвырнул пустую посудину подальше, потому что услышал шаги. Появились начальник разведки капитан Чайков и мой командир Ахунов.

Я доложил капитану, что задание выполнил, четырех солдат убили в бою, а пятого, майора, взяли в плен. И спросил: “Куда и кому сдать пленного?” Капитан сказал, что я молодец, задумался на минутку-другую и решил: “Война закончилась. Майор теперь нам не нужен. Чехи просят отдать его им для наказания? Ну и отдай”.

Меня удивило решение капитана, странное и даже в некотором роде роковое. “Он же — пленный!” — хотел я сказать, но промолчал. Тут подошли мои разведчики, умытые и побритые. “Посидите в БТРе”, — сказал им. И дал чехам знак, что они могут взять немца. Выпитое шампанское — не водка, крепким не было, но в голове стало мутно. Откровенно говоря, я не думал, что чехи убьют майора, может, дадут волю кулакам, но не более того.

Они схватили его, толкнули на булыжную мостовую и стали избивать, даже ногами.

Пока я ходил умываться, они посадили пленного, сильно избитого, в большое корыто с высокими бортами, уже раздетого, в одних кальсонах. Он сидел, склонив голову, которая еле держалась на плечах, а тело было все в кровоподтеках и ссадинах. Из ушей, носа и рта шла кровь. Удивила одна молодая девушка, хорошо одетая и с виду интеллигентная. Узнав у мужчин, за что они били майора, девица сняла туфлю с высоким каблуком, продралась к нему сквозь толпу и сильно ударила ею его по голове, которая и так была вся в крови. И вышла из озверевшей кучи людей довольная, что отомстила. Честно говоря, я не понял, за что конкретно.

Невдалеке пленные немцы копали яму. Суетились и командовали партизаны. Затем принесли ведро с хлорной известью и опрокинули на майора. Облили и закопали в яму живым.

Заметив меня и зная, что это я со своими бойцами поймал немца, партизаны принесли нам две немецкие пилотки, полные наручных часов. Мы отказались от такого подарка, добытого мародерством. Все это произошло около Троицкого моста, примерно в полукилометре справа, если ехать в центр Праги...

 

В 1981 году по туристической путевке я проехал по фронтовым дорогам от Берлина к Праге и до Будапешта. В Праге 1 мая нас почему-то никто не встретил на аэродроме. Прождали до обеда и убедились, что кормить нас и не собираются. Я пошел в отель “Интернационал” узнать причину такой нетеплой “встречи”. Заодно спросил у работников гостиницы, есть ли у них в Праге Троицкий мост.  “Зачем вам мост?” — ответил один из них вопросом на вопрос. “В сорок пятом я освобождал Прагу”. — “Сколько же тогда вам было лет?” — “Двадцать... Мы еще поймали немца, майора, и передали вашим товарищам, а они его избили и закопали живым в землю”. Тут женщина, старшая из работников, вскричала восторженно: “Да я ж там была! Это мы закопали его!”

Вот и натолкнулся на свидетеля зверской расправы с пленным. Впрочем, тогда было чехов более тысячи человек. У меня хранился снимок, на котором есть и перевязанный Стамгалиев. Хотел я еще раз сфотографировать то место, но не прошел по берегу — его обкладывали гранитом...

 

Обратимся вновь к Федору Михайловичу Достоевскому, к его проро­ческим словам:

“Распространяться не буду, но знаю, что нам отнюдь не надо требовать с славян благодарности, к этому нам надо приготовиться вперед. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь... именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покрови­тельство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, “имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени”. Долго, о, долго еще они не в состоянии будут признать бескорыстия России и великого, святого, неслыханного в мире поднятия ею знамени величайшей идеи...” (“Дневник писателя” за 1877 г., С.-Пб., издание А. Ф. Маркса, 1895, “Одно совсем особое словцо о славянах, которое мне давно хотелось сказать”, стр. 375).

“Могуча Русь, и не то еще выносила. Да и не таково назначение и цель ее, чтоб зря повернулась она с вековой своей дороги, да и размеры ее не те. Кто верит в Русь, тот знает, что вынесет она все решительно... и останется в сути своей такою же прежнею, святою нашей Русью, как и была до сих пор, и, сколь ни изменился бы, пожалуй, облик ее, но изменения облика бояться нечего... Ее назначение столь высоко, и ее внутреннее предчувствие этого назначения столь ясно... что тот, кто верует в это назначение, должен стоять выше всех сомнений и опасений...” (там же, “Разговор мой с одним московским знакомым...”, стр. 213).

*   *   *

В 2002 году в Калуге, в “Издательстве Н. Бочкаревой” крохотным тиражом (всего 15 экземпляров!) вышла тоненькая книжечка под названием “Записки о жизни, или Житейская повесть”. Автор ее — Николай Архипович Тютерев, инвалид Великой Отечественной войны 1-й группы, специалист по нефтяной и газовой разведке, работавший в различных областях Советского Союза и — позже — России, а также представлявший нашу страну в Монгольской Народной Республике, в Афганистане...

Хотя “горячо любящий отец, дедушка и, может быть, и прадедушка” писал “свои впечатления от прожитой довольно большой жизни” в основном для “дорогих детей, внуков и, если будут, то и правнуков” (как явствует из авторского предисловия к повести), нам, однако, думается, что литературный труд Николая Архиповича представит интерес и для многих других читателей, в том числе и “Нашего современника”.

 

 

БОЕВОЙ ПУТЬ УЧАСТНИКА
ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

1941—1945 гг.

Под таким названием Калужский обком ВЛКСМ пытался, по-видимому, создать монографию об участниках войны. Но раздав эти тетради, забыли их собрать.

И лишь спустя много лет, на исходе жизни, у меня появилась мысль закончить эти записи.

Я был призван 6 октября 1941 года по партийно-комсомольской мобилизации как доброволец в городе Куйбышеве и направлен в Казань на формирование. Вначале из нас, молодежи, предполагалось подготовить зам. политруков, но в связи с тяжелым положением под Москвой нас распределили по частям. Я попал в 908-й артполк 334-й стрелковой дивизии 4-й ударной армии, которая принимала участие в параде 7 ноября 1941 года. Боевые действия начали под Москвой. С боями продвинулись от Москвы до озера Волго Калининской области и здесь в январе 1942 года начали наступательные бои.

Был я разведчиком-наблюдателем во взводе управления штабной батареи. Потом — ординарцем у ответственного секретаря партбюро полка старшего политрука товарища Никонова. В мае 1942 года меня послали в училище в Белорецк Башкирской АССР, которое я окончил в 1943 году в звании лейтенанта. Училище было 2-е Ленинградское Краснознаменное артилле­рийское.

По окончании училища меня направили в 1430-й легкоартиллерийский полк 17-й артдивизии 7-го корпуса прорыва Резерва Главнокомандования. В этом соединении пришлось участвовать в боях на Волховском фронте, Орловско-Курской дуге, форсировать Днепр и брать Киев. 2 ноября 1943 года при подготовке к взятию Киева я был тяжело ранен и эвакуирован в госпиталь, где пробыл до апреля 1944 года, после чего демобилизован как инвалид по ранению...

Комиссовали меня из госпиталя города Гурьева. Одновременно дали отпуск на 10 суток лейтенанту Никифорову, которому и поручили наблюдать за мной, поскольку я был очень слаб. У этого лейтенанта был чемодан из корпуса патефона. Этот чемодан помог нам сесть на поезд на пересадке на какой-то станции. Поезда проходили мимо, но никого в вагоны не сажали, ссылаясь на перегруженность, и проводникам помогали ехавшие в этих вагонах военные, сажавшие гражданских за водку и закуску. И вот из одного вагона вылезла на перрон группа подвыпивших военных. Увидев в руках у лейтенанта Никифорова чемодан, спрашивают: “У тебя патефон?” Он ответил: “Да”. Тогда они закричали: “Давай в наш вагон”. Он говорит: “Я не один, сопровождаю раненого друга”. Они нас загребли обоих и посадили в свой вагон. И там лишь обнаружилось, что вместо патефона был всего лишь чемодан. “Ну ты, лейтенант, нас надул”, — вскричали солдаты, ждавшие музыки, но поезд уже был далеко от той станции, откуда мы почти сутки не могли уехать. Так чемодан сослужил нам добрую службу. Приехав в Куйбышев, я явился к своему родному дяде по отцу Федору Николаевичу, который в это время служил в отделе “Смерш” ПРИВО. Увидев, в каком  обличье явился с фронта офицер, он был шокирован. За время скитаний по госпиталям мой вещмешок с обмундированием пропал, и меня из Гурьева отправили в солдатской форме х/б, кирзовых залатанных сапогах, с некрашеным вещевым мешком, в солдатской зимней шапке из искусственного меха, без погон, в солдатской шинели с пробитыми полами, брезентовым ремнем. В общем, карикатура на офицера. Светлая память Федору Николаевичу, который с помощью своих связей добился, что мне выдали якобы по несоответствию ростовки со складов ПРИВО из фонда Героев Советского Союза.

Костюм был бостоновый, цвета хаки (подарок мадам Рузвельт нашим офицерам), погоны, планшет, крой на сапоги, поскольку готовых не оказалось, фуражка, английская шинель большого размера. Все это я потом дома перешил и стал этаким франтом...

С будущей женой Ниной я впервые встретился на работе в “Райгосстрахе” в марте 1945 года. Она пришла к моему главному бухгалтеру за кон­сультацией.

Меня поразила ее красота, и она мне сразу запала в сердце. Но разумом я понимал, что для такой красавицы я как мужчина не представляю интереса — худой, одна рука не работает, одет в невзрачную одежду, не беру стройностью фигуры и своим суровым, строгим взглядом. Однако через несколько дней одна из молодых сотрудниц райфо мне передала, что эта самая красивая девушка не прочь сходить со мной в кино, и назвала и время встречи, и кинотеатр, так как в городе их было два.

Я очень сильно взволновался и был, что называется, на небесах. Но в то же время червячок сомнения меня мучил, что такая красавица не будет со мной дружить. По сравнению со мной Ниночка была одета шикарно. На ней было пальто с серым волчьим воротником, белые фетровые боты на каблуках. Кино я не помню, так как смотрел и любовался только Ниночкой, ибо в сердце сразу зажглась любовь, которая не погасла за все 56 лет и 3 месяца совместной жизни. Встречи наши продолжались до 24 апреля 1945 года, когда мы зарегистрировались в загсе. Я в это время работал заведующим горсберкассой. Началась наша совместная семейная жизнь. Свадьбы никакой не было. Просто собрались отец Нины с другом, моя мать, сослуживица Нины и мы, молодожены.

Как приданое невесты я принес на квартиру своих родителей (в наш собственный дом) Нинин матрац и сундучок с ее одеждой, а она — два своих пальто. Вот с такого “богатства” мы начали свою жизнь. У меня была только односпальная железная складная кровать, даже без матраца, на которую и уложили матрац моей молодой жены. Нам в то время хватало этой кровати на двоих, так как мне был всего 21 год, а моей красавице Ниночке 24 с половиной года. Семья увеличилась: мать, брат Валентин и мы вдвоем. Не хватало посуды. Я поехал в Куйбышев и купил там на рынке два алюминиевых ведра, вилки, ложки (все б/у), а у солдата из эшелона на станции — белую трикотажную мужскую нижнюю рубашку для Ниночки, из которой она, переделав немного, сделала себе красивую (по тем временам) теплую кофту... Так началась наша совместная семейная жизнь.

 

ПОБЕДИТЕЛИ

К 40-летию битвы за Днепр и освобождения Киева

 

Осенью сорок третьего армии 1-го Украинского фронта подошли к Киеву и стремительным ударом освободили столицу советской Украины от гитлеровских захватчиков. Пехотинцы и артиллеристы, танкисты и авиаторы в тесном взаимодействии нанесли фашистам сокрушительное поражение. В историю Великой Отечественной войны была вписана новая славная страница.

И вот недавно в наш город приехали его освободители, воины 17-й артил­лерийской Киевско-Житомирской орденов Ленина, Красного Знамени и Суворова дивизии прорыва Резерва Главнокомандования. От Ленинграда до Берлина прошла она. Ее полки участвовали в обороне Москвы и Сталинграда. Освобождали Орел, Белгород, Харьков, Полтаву, Брянск, Киев... И теперь, спустя четыре десятилетия, съехались на встречу солдаты-победители. Мало их осталось. Небольшой зал окружного Дома офицеров был заполнен наполовину, хотя приехали почти все оставшиеся в живых. Поседевшие, они узнавали и не узнавали друг друга. Ведь многие из них не виделись почти полвека... Возле памятника В. И. Ленину, могилы Неизвестного солдата в парке Вечной славы, возле памятника командующему 1-м Украин­ским фронтом Н. Ф. Ватутину, где ветераны возложили цветы, их приветливо встречали киевляне.

Неумолим бег времени. Но и оно бессильно перед человеческой памятью. Что вспоминают сейчас ветераны?

МЕЛЬНИКОВ М. Н., подполковник в отставке, бывший начальник штаба 50-й гаубичной бригады, председатель совета ветеранов 17-й арт­дивизии, участник освобождения Киева.

— Так вышло, что на мою солдатскую долю выпали и защита, и освобождение Киева. В далеком 41-м после кровопролитных боев нам пришлось оставить его. Как тяжело сдавать врагу родной город, знают только те, кому довелось испытать это. Но, уходя, я твердо верил, что скоро вернусь. И этот час пришел. В конце сентября 1943 года наша дивизия вышла к Днепру южнее Переяслав-Хмельницкого и вступила в бой на Букринском плацдарме. А 26 октября командование приняло решение перебросить нас к Лютежскому плацдарму. Под проливным дождем побригадно снимались мы со своих позиций и рассредоточенно двигались к понтонной переправе. А переправлять нам было что. В дивизии насчитывалось более 500 орудий и минометов, столько же машин и тракторов. Вместо снятых боевых орудий мы оставляли макеты, чтобы гитлеровцы не смогли обнаружить передислокацию наших войск. На Лютежском плацдарме в полосе наступления 38-й армии, наносящей главный удар на шестикилометровом участке прорыва немецко-фашистской обороны, было сосредоточено свыше двух тысяч орудий и минометов. Вечером 2 ноября был отдан приказ о начале наступления. Атака началась в 8 часов 40 минут 3 ноября. В этот день вся мощь артиллерии обрушилась на противника. Артподготовка длилась 40 минут. В первый же день наступления первая линия обороны врага была уничтожена. Мы продвинулись вперед на 10 километров. Этот огненный смерч запомнился мне на всю жизнь.

ТРУНОВ А. А., бывший политработник, гвардии капитан, участник освобождения Киева, участник Парада Победы.

— Перед нами была поставлена задача: в кратчайший срок освободить Киев и не допустить его полного разрушения. И мы спешили. В течение всей ночи с 4-го на 5 ноября шли ожесточенные бои. Некоторые бригады нашей дивизии наступали совместно с 7-м гвардейским танковым корпусом в направлении Святошино. Другие, в частности 37-я бригада, в составе 51-го стрел­кового и 5-го гвардейского танкового корпуса на левом фланге 38-й армии развернули бои непосредственно за Киев. В эту ночь после артналета наши танки пошли вперед с зажженными фарами, прожекторами, включенными сиренами, ведя огонь из пушек и пулеметов. Не выдержав натиска, фашисты в панике стали отступать. А утром 5 ноября мы совместно с пехотой и танкистами вошли в Киев.

Весь день бои продолжались на улицах города. Наша бригада прямой наводкой уничтожала огневые точки врага на Крещатике, и во второй половине дня мы достигли улицы Кирова. Фашисты подожгли много домов. Каждую улицу, каждый дом приходилось брать с боем. Дым пожарищ застилал горизонт. Поздно вечером 5 ноября мы вышли на юго-восточную окраину Киева в район Телички и перерезали дорогу на Васильков. 6 ноября в 4 часа утра мы узнали, что город полностью освобожден от фашистских захватчиков. За эту операцию дивизия была награждена орденом Красного Знамени и получила наименование Киевская.

РУЗИЕВ Т. А., бывший наводчик 1251-го полка, рядовой.

— С 1942 года до Победы я прослужил в 17-й артдивизии. Кто подсчитает, сколько километров прошел я за это время? Многое осталось в памяти навсегда. Но больше всего запомнилось освобождение Киева. Почему? Легких, конечно, боев не бывает, однако битва за Днепр и Киев была особенно ожесточенной. Когда мы стояли на Букринском плацдарме, висел густой туман. Но два вражеских танка мне удалось все же подбить. А всего за войну уничтожил 17 танков. Сейчас вот хожу по обновленным, красивым улицам чудесного города и испытываю гордость, что принимал участие в его освобождении, и теперь чувствую себя чуть-чуть киевлянином. Давно закончилась война, но и сейчас рассказываю в школе детям о том, как прекрасен мир, который необходимо отстаивать и сегодня.

МЕРЗИКО М. С., бывший техник-лейтенант.

— Больше всего мне запомнилась переправа. Для 92-й бригады мы должны были доставить 152-миллиметровые снаряды. Десятки вражеских самолетов непрерывно бомбили нас. Закипала вода от снарядов, и много товарищей-однополчан погибло тогда. Но с заданием справились. Кстати, из двух орденов Красной Звезды один я получил за форсирование Днепра. В Киеве после освобождения впервые. Не город — сказка. И я рад, что мне выпала честь быть его освободителем.

БОНДАРЧУК П. М., бывший связист, ефрейтор.

— Кто такой связист? Это не просто солдат, таскающий на себе кабель. Это солдат, который носит на спине огромную ответственность. От его сноровки, мужества, выносливости зависит успех любой операции. Какая координация войск без связиста? Вот и шли мы в огонь и в воду. Особенно тяжело было на Днепре. Река-то широченная, а гитлеровцы вовсю палят по переправе. Пришлось вплавь, держась за две бочки, прокладывать связь. Но прошел, проложил. А сейчас у меня профессия мирная. Сады развожу. И, поверьте, занятие это самое прекрасное. Зацветут весною яблони, и вся земля до горизонта в бело-розовом цвете. Вот бы всегда так было, чтобы не чернела земля от разрывов снарядов, а цвела, чтоб все люди мирно жили. Ведь много дел сделать-то еще нужно.

“Пусть будет мир на планете”, — говорят ветераны, потому что знают цену войне и миру. За него они сражались и умирали.

С. Орункаев,

газета “Вечерний Киев”

 

 

 

Кстати, осенью этого года исполнится 60 лет со дня освобождения Киева от немецко-фашистских захватчиков.

 

 

*   *   *

Алексей Маркович Коломиец — кандидат технических наук, заслу­женный геолог России, академик Российской академии естественных наук, генеральный директор Федерального государственного унитарного геоло­гического предприятия “Волгагеология”, расположенного в Нижнем Новгороде.

Предприятие было основано 1 октября 1930 года. Сейчас в нем работает около полутора тысяч человек.

“Волгагеология” занимается укреплением минерально-сырьевой базы Поволжья, поисками и разведкой рудных и нерудных полезных ископаемых, пресных подземных и минеральных вод...

В настоящее время предприятие является самостоятельным хозяйственным субъектом и, подчиняясь Министерству природных ресурсов Российской Федерации, осуществляет свою деятельность на территории семи областей и пяти республик.

За период с 1930 по 2002 год коллективом предприятия произведена огромная работа по картографированию значительной части Восточно-Европейской платформы.

Кроме того, специалистами “Волгагеологии” были решены или решаются те же проблемы в зарубежных странах, таких как Алжир, Афганистан, Гана, Замбия, Ирак, Куба, Мавритания, Монголия, Эфиопия и другие.

Война не могла не коснуться детства многих мальчишек той уже далекой, но по-прежнему незабываемой поры, однако у каждого это происходило по-своему. Коснулась война и Алешкиного детства.

События того времени, — пишет Алексей Маркович, — были настолько сильными и необычными для меня — ребенка, что производили очень мощные эмоциональные удары по чутким струнам детской души. Поэтому отраже-ние их ложилось в не заполненные еще закрома памяти накрепко — навсегда.

Теперь, на склоне лет, я прекрасно понимаю, что обстоятельства жизни и люди тех лет очень сильно, если не решающим образом, повлияли на формирование в последующем моего духовного и нравственного облика.

Я низко кланяюсь тем добрым, простым людям, с которыми свела меня Судьба, и тем местам нашей Родины, в которые она меня забросила в далекие-далекие сороковые годы.

Обращение к нашему прошлому, к “суровой и ясной, к завидной судьбе” великой Державы (вспомним слова замечательной советской песни) могут помочь, как мне кажется, понять, чего недостает нам нынче — в наше жесткое, меркантильное время начала третьего тысячелетия.

Наверное, не в материальном достатке, не в технократических взлетах цивилизации скрывается смысл существования Человека на планете Земля. Ведь правда?..

Расскажу об удивительном случае из моего детства, когда я нечаянно попал на... Финский фронт.

 

Алешкина война

“Боевое крещение”

Алешка, в легких сандаликах, трусах и большой длинной рубашке “на вырост”, играл на улице около песочной горки. Летний день клонился к вечеру, зной уже спадал, но было еще очень тепло.

Улица, на которой они с мамой и сестрой жили, — вся зеленая, в кустах и деревьях, с разбитой грунтовой дорогой посредине. Она застроена одноэтаж­ными домами, потому что находится на окраине поселка Парголово — при­города Ленинграда. В таком же одноэтажном деревянном доме — в несколько квартир — жила и их семья. Папа недавно перевез ее сюда из Костромской области, где семья была в эвакуации.

Алешка заметил еще издалека, что по ухабам их улицы, натужно завывая, едет грузовая машина.

Когда она остановилась около Алешкиного дома, он очень обрадовался, потому что увидел: в кабине сидит его папа, который приезжал домой вообще крайне редко — ведь шла война, а папа был заместителем командира полка!

Папа выскочил из кабины, быстро поднял Алешку на руки, крепко поцеловал:

— Как дела, сыночек? Чем занимаешься?

— Хорошо, папочка! Вот играю.

— Ну и хорошо, играй. — Папа еще раз поцеловал его и передал в руки молодому разбитному шоферу, которого Алешка уже знал, а сам вошел в дом. Шофер несколько раз подбросил мальчика в воздух так высоко, что у того каждый раз дух захватывало, а потом спросил:

— Что, мужичок, будешь мне помогать?

— Конечно, буду!

— Тогда полезай в кузов, будешь чурочки подавать, пора мне печку подтопить. — И он ловко подсадил Алешку в кузов машины, где впереди — у кабины — валялось много маленьких, аккуратно расколотых деревянных чурок.

Алешка знал, что эта автомашина работает не на бензине, а на дровах и называется — газогенераторная. У нее рядом с кабиной, позади нее, с левой стороны находится печка, которую надо все время топить, тогда машина будет ездить.

Весело, с удовольствием выкидывая чурочки на траву, Алешка наблюдал, как шофер заталкивает их в дверку печки.

— Ну все, хватит. Спасибо, малец, ты мне здорово помог. Теперь давай слезай!

— А можно, я здесь еще побуду? — Алешке было так интересно с высоты кузова наблюдать за их улицей.

— Хорошо, малыш, посиди пока. — И шофер куда-то исчез.

Алешка не пробыл в кузове и десяти минут, как из дверей дома появился отец. Он, подбегая к машине, увидел, что водителя нет, и сердито, громко закричал:

— Сашка, Сашка! Где тебя черти носят?! Ехать пора!

Из соседнего дома с виноватым видом выскочил шофер, папа еще раз крепко, по-мужски выругал его, они сели в кабину, и машина двинулась.

В этот момент на крыльцо выбежала мама, она начала было прощально махать руками, но вдруг увидела сына в кузове, рванулась за машиной, что-то отчаянно крича, но та уже набрала ход.

Алешка растерялся. Он подумал сначала, что его подвезут до конца улицы и там высадят, но потом понял, что в спешке о нем просто забыли. В заднее стекло кабины он видел, как папа что-то сердито выговаривает шоферу, но назад они не оглядывались, и Алешке стало обидно и тоскливо. Он сел на дно кузова, потому что ему было неудобно ехать стоя, и обреченно заплакал. Он понял, что ему остается лишь ждать, когда его обнаружат.

Уже смеркалось, и Алешка здорово замерз. Когда машина остановилась, шофер полез в кузов, видимо, за дровами, и замер. Лицо его вытянулось. Он охнул и сконфуженно закричал:

— Т-товарищ капитан, в кузове ваш сын!

Растерянный отец, с круглыми глазами, выскочил из кабины:

— Боже мой, сынок, как ты здесь оказался? Иди сюда — ко мне!

Алешка упал ему на руки прямо из кузова и снова — от той же обиды, что о нем так вот нехорошо забыли, — заплакал. Отец накинул на него свой китель.

— Ох ты, Сашка, и мерзавец, что ж ты натворил?! — гневно закричал он на водителя и угрожающе двинулся на него.

Тот шарахнулся от отца:

— Товарищ капитан, я думал, вы его высадили из кузова!

— Я тебе покажу — “думал”! Ну-ка, быстро за руль, опаздываем. Я с тобой в полку еще разберусь! “Он думал”, — понемногу остывая, но все еще с остатками гнева сказал отец.

В полк приехали уже вечером. Штаб располагался в лесу, где росли высоченные старые ели вперемежку с редким березняком. Между ними вразнобой стояли большие, высокие палатки, горело два-три костра, стучал движок электростанции.

К отцу подбежал рослый, ладный солдат лет двадцати пяти:

— Товарищ капитан, вас тут заждались!

— Вася, отдаю тебе на попечение сына. Забыл его этот растяпа в кузове, — погрозил отец кулаком явно робевшему шоферу и убежал.

— Ну, здравствуй, малец. Как тебя зовут?

— Алешка.

— Вот и хорошо, а меня зовут дядя Вася, я ординарец, то есть помощник твоего отца. Будем дружить?

— Будем, — вяло ответил Алешка. Он очень устал от свалившихся на него событий, от длинной дороги, от непрошедшей обиды и беспокойства за маму. Как она там, небось плачет? Ему самому снова очень захотелось заплакать, но он крепился.

— Есть хочешь?

Алешке, конечно, хотелось есть, но он пока стеснялся Василия, да еще у него было желание куда-нибудь забиться — передохнуть от всего с ним проис-шедшего:

— Я спать хочу.

— Ну хорошо, пойдем тогда спать.

Дядя Вася завел Алешку в папину палатку, которая освещалась тусклой электролампочкой, приготовил постель на раскладушке:

— Будешь раздеваться?

— Нет, я так полежу.

Алешка долго лежал в постели, но никак не мог заснуть — и от всех своих переживаний, и от стука электростанции, а еще — от чувства голода, которое стало мучить его все больше и больше.

Зашел Василий:

— Ты что не спишь?

Алешка пересилил себя и сказал:

— Дядя Вася, а я кушать захотел.

— Ну вот, давно бы так! Сейчас соорудим тебе ужин, — и Василий выбежал из палатки.

Алешка тоже вышел наружу, ему захотелось подышать воздухом... а заодно и справить малую нужду. Возле палаток сновали военные. Ночь была лунная, звенели комары над головой. Алешка с интересом наблюдал, как туча наползает на луну, постепенно заглатывая ее.

И вдруг он увидел, как небо полыхнуло ярким пламенем. Ему показалось, что оно раскололось, потому что раздался страшный грохот.

Алешка онемел от небывалого ужаса. Что это такое?! А небо продолжало раз за разом раскалываться с грохотом и всполохами огня. Мальчик не мог сдвинуться с места, ноги его будто приросли к земле.

Прибежал Василий, увидел ошеломленного Алешку, схватил его в охапку:

— Не бойся, сынок, это артподготовка началась, скоро наступать будем!..

И тут Алешка вдруг понял, что с ним приключилась большая неприят­ность.

Вскоре грохот, однако, так же внезапно прекратился, как и начался.

Василий постоял, повертел головой, видимо, раздумывая, что делать, потом участливо посмотрел на несчастного Алешку, прижал его голову к себе, погладил и сказал:

— Ничего, сынок, не убивайся, сейчас что-нибудь придумаем. Да от такой музыки не то что дети, а и взрослые мужики порой оскандали-ваются!

Он осторожно поднял мальчика и отнес его на берег лесной речушки, которая неторопливо струилась рядом, метрах в двадцати от палаток.

Беззлобно ворча на Алешку, ругая войну и фашистов, Василий снял с него одежду, помыл его в речке, завернул в свою гимнастерку, а потом тщательно выстирал с принесенным мылом Алешкины трусики и рубашку.

Алешка немного успокоился, но ему было неудобно и стыдно за свой конфуз:

— Дядя Вася, не говори никому, пожалуйста, про это, ладно?

— Да ты что, сынок! У нас, у солдат, не положено языком болтать. Ты у меня как за каменной стеной, не подведу. Это ведь твое боевое крещение, а оно всегда такое тяжелое бывает.

Алешке стало совсем хорошо, он съел кусок хлеба с густо намазан­ной сверху тушенкой, запивая горячим сладким чаем, и вскоре крепко заснул.

Вот и закончился, наконец, уже спокойно, его первый день на войне. Вернее, первая ночь.

Только после такого вот “боевого крещения” Алешка стал немножечко заикаться. Вскоре, правда, это прошло.

 

Служу Советскому Союзу

Наши войска наступали на Финляндию без серьезных боев, но отец боялся отправлять Алешку с кем-то другим домой, потому что в лесу еще пошаливали неразоружившиеся финские снайперы — “кукушки”. Но жене он сообщил с оказией, что сын у него, все в порядке.

Алешка отца видел редко, а в основном все дни проводил с Василием, который раздобыл для него кой-какую одежду.

С Алешкой часто забавлялись разговорами солдаты, вырезали ему дере­вянные игрушки — мишку-кузнеца, кувыркающегося клоуна на ниточке, и даже соору­дили для него маленький зоопарк: в деревянных клетках сидели горлица, два кролика и лисенок. Алешке поручили их кормить и ухаживать за ними.

А однажды пришел пожилой грузный старшина из интендантов-снаб­женцев, матерчатым портняжным метром обмерил Алешку и сказал, уходя:

— Ты, сынок, на фронте, в действующей армии, и потому должен носить военную форму.

Через пару дней он пришел и на глазах улыбающихся солдат одел Алешку в галифе, гимнастерку, пилотку, обул его в маленькие хромовые сапожки, которые тоже сшили ему, как он сказал — “стачали”, солдаты. Потом подпоясал Алешку широким ремнем поверх гимнастерки и отдал ему честь:

— Ну вот, товарищ рядовой, приступай к несению службы.

Алешка очень гордился своей военной формой. Солдаты при встрече с ним печатали шаг и лихо — с отмашкой — отдавали ему честь, и Алешка тоже научился “козырять”.

Вскоре, через несколько дней, произошло еще одно взволновавшее Алешку событие. Папин ординарец Василий построил в шеренгу с десяток штабных сержантов и солдат, поставил Алешку перед строем, вручил ему маленькую — как раз впору — офицерскую фуражку и прикрепил к гимнастерке офицерские погоны с одной маленькой звездочкой на каждом.

— Поздравляю вас с присвоением звания младшего лейтенанта!

Шеренга дружно прокричала:

— Ура, ура, ура-а-а!

Василий шепнул Алешке на ухо:

— А ты должен сказать: “Служу Советскому Союзу!”

И Алешка торжественно и громко произнес:

— Служу Советскому Союзу!

Такая вот война

Штаб полка в очередной раз переехал на новое место — как говорили, произошла передислокация.

Штаб расположился в негустой березовой роще на опушке леса, недалеко от добротного финского хутора.

Алешка с дядей Васей пошли прогуляться — осмотреть брошенный хутор. Жилой кирпичный дом, двухэтажный, просторный, был совершенно пуст. Вся мебель была вывезена, дом залит солнечным светом, поэтому комнаты казались огромными и высокими.

Единственное, что Алешка нашел в доме — это куклу, без руки и без волос. Позднее дядя Вася сделал ей руку, сшил военную форму и пилотку, и она надолго стала любимой игрушкой Алешки.

В большом кирпичном сарае дядя Вася, сам колхозник, перебирая и рассматривая инвентарь, только вздыхал и приговаривал:

— Эх, вот живут люди, вот живут!

Алешке надоело быть в сарае, и он вышел на улицу. Хутор расположился на пригорке у леса, на краю поляны, которая расширялась с одного края, переходя в большое поспевающее хлебное поле.

Алешка вдруг увидел невдалеке, метрах в пятидесяти, какой-то округлый серый бугорок, торчащий из высокой травы, и решил сбегать туда, посмотреть, что это такое. А было это какое-то бетонное сооружение, углубленное в землю. Вниз, к полуоткрытой железной двери, вели ступеньки.

Алешка с большой опаской спустился по ступенькам, робко заглянул, а потом и вошел в небольшое, невысокое помещение с узкой длинной прорезью под потолком. В помещении, после солнечного дня, стоял полумрак, и когда Алешка огляделся, то увидел такое, что сразу остолбенел. Он даже не испугался, а просто был невероятно удивлен, поражен: на полу лежали, как ему показалось сначала — спали, двое мужчин в военных мундирах. Один, дальний, лежал лицом вниз, а другой, как рассмотрел Алешка, молодой русоголовый парень, лежал как-то странно на боку.

И тут Алешка увидел под его грудью небольшую красную лужицу.

“Мертвый!” — пронзило его. Алешку охватил дикий ужас, смешанный с чувством какой-то огромной щемящей жалости к этому молодому солдату. Кожу на голове у Алешки как будто стянуло, волосы встали дыбом, и он почти в беспамятстве метнулся вверх по ступенькам.

— Дядя Вася, дядя Вася! — захлебываясь слезами, кричал он, стремглав убегая от этого жуткого, страшного места.

Василий бежал от хутора навстречу Алешке. Он подхватил его на руки:

— Что с тобой, сынок?!

— Дядя Вася-а-а, там убитые лежа-а-ат! — рыдая, показывал он пальцем на серую шапку в траве.

Василий поставил мальчика на землю и быстро спустился вниз.

Через короткое время он выскочил оттуда, поднял Алешку на руки, прижал его к себе и, целуя его мокрое лицо, взволнованно запричитал:

— Ах я, дурак, дурак, недоглядел! Ты прости меня, сыночек, не сообразил я, оставил тебя одного по недомыслию. Ну, не убивайся ты так, успо-койся!

Он вытирал Алешкины обильные слезы ребром своей широкой ладони, качал его на руках, снова и снова крепко прижимая к своей груди, пытаясь унять неукротимую дрожь маленького тела.

— Ну, успокойся же, хороший мой, успокойся!

Потом Василий, глубоко вздохнув, тихо сказал:

— Финны там в доте убитые лежат, сынок. Страшно это, конечно, и жалко их, понятно. Такая вот война.

Помолчав, он добавил:

— И еще подумай, наших-то людей сколько фашисты побили — и гражданских, и военных. Всех жалко, так жалко, что просто сил не хватает. Лучше бы ее и не было, этой войны. Да не мы ее начали.

Алешка стал немного затихать на крепких руках Василия, и тот понес его к опушке леса — в штаб.

— Вот что, сынок, рано тебе еще об этом помнить, постарайся забыть все, как плохой сон. Понял?

— Понял, — тихо ответил Алешка.

Да разве такое забудешь?..

 

Товарищ мама

Наступление завершалось. Отец получил разрешение на короткий отпуск, и они с сыном поехали домой, в Парголово, к маме.

Алешка — в наглаженной гимнастерке с белоснежным подворотничком, в зеркально начищенных сапожках, в офицерской фуражке. Он очень хотел увидеть свою маму, потому что сильно соскучился по ней, но кроме того, ему так хотелось, чтобы она увидела и оценила его внешний вид — бывалого фронтовика, младшего лейтенанта пограничных войск!

Отец придирчиво осмотрел его и сказал:

— Порядок! Вот что, товарищ младший лейтенант, увидишь маму, не забывай, что ты — боевой офицер! Не торопись вешаться маме на шею, сначала подойди и доложи по форме, как положено...

Машина как-то очень быстро довезла их до Парголова, да Алешка и неплохо подремал на руках у отца по дороге.

И вот — родной дом с зеленой лужайкой перед крыльцом! Отец и сын вылезли из кабины, водитель протяжно посигналил несколько раз, и из дверей выбежала взволнованная мама.

Папа вдруг остановил ее:

— Маруся, постой! — И — Алешке: — Ну, докладывай!

Тот, как-то по-особенному волнуясь, чеканя шаг, направился к маме.

Подойдя к ней, он молодцевато, как учили, отдал ей честь и четко “доложил”:

— Товарищ мама, младший лейтенант Коломиец после прохождения службы в ваше распоряжение прибыл!

Он мгновенно оказался в теплых, нежных маминых руках и увидел ее влажные, но такие счастливые, смеющиеся глаза!

 

*   *   *

Дорогие товарищи! Надеемся, что вы прочитали в нашем журнале материалы, посвященные 60-летию Сталинградской битвы. Однако мы не собираемся, как говорится, закрывать тему, поскольку для всех нас — для людей, любящих Россию, — дата победы на Волге священна и вечна! Как и все даты и юбилеи, связанные с патриотическим движением, с многотрудной и славной историей родного Отечества!

Мы не впервые обращаемся к страницам московской районной газеты “Ветераны Фили-Давыдково”. На сей раз ее гость — герой Сталинграда Аркадий Мартынович Сычев (ноябрь 2002 года).

 

Жизнь каждого человека отмечена вехами испытаний. Только преодолев их, можно строить свою жизнь дальше. Великая Отечест­венная война стала суровым экзаменом для целого поколения нашего народа.

Аркашу Сычева война настигла семнадцатилетним курсантом Одесского артиллерийского училища. С учебной скамьи — сразу на фронт, под Харьков, в 38-ю армию Юго-Западного фронта. Жестоким боем встретила офицерская служба “зеленого” командира взвода. Немцы вели беспрерывный обстрел, не давая поднять голову. Сутки пролежав на морозной земле, обмороженный и контуженный, он свою задачу — выявить систему расположения вражеских огневых средств — выполнил. Лиха беда начало — в вихре сражений, в крови и лишениях понеслись боевые будни. Взрослеть приходилось не по дням, а по часам. С марта по 10 июня служил начальником разведки дивизиона в 300-й дивизии.

— Аркадий Мартынович, почему именно эта дата осталась в памяти?

— 10 июня 42-го... До сих пор не могу говорить об этом спокойно. Стоит вспомнить, и полыхнет в душе боль, словно все было вчера. В этот день немцы захватили Харьков и начали наступление на Сталинград. С боями приходилось отступать за Дон. Дивизию так потрепало, что ее остатки влили в 21-ю армию Сталинградского фронта. Наши части заняли оборону по восточному берегу. Задача стояла одна на всех — не дать врагу прорвать оборону. С Западного фронта немцы перебросили сюда 25 дивизий. Бились не на жизнь, а на смерть. Кругом стрельба, грохот. Меня ранило в ногу,  моего командира отделения разведки — в спину. Казалось, спасения нет. Где взять силы, чтобы остановить мощного, разъяренного врага? И тут девчонка, санитарка. Выскочила откуда-то из огня: чего разлеживаетесь? Перевязала, приказала ползти в медсанчасть. Куда там! Если девчата такие боевые, что уж о нас говорить. Раненые, покалеченные продолжали вести бой, точно зная, что это последний бой в нашей жизни. Немцы начали окружать с флангов, и тут откуда-то — раскаты громкого “ура”. Это подошли сибирские дивизии. Врага с плацдарма отбросили и продолжали удерживать позиции.

В августе я снова был в строю. 21-ю армию включили в состав Юго-Западного фронта. 19 ноября началось наступление по окружению немецкой группировки под Сталинградом.

— Молодое поколение знает о беспримерном героизме наших солдат в этой битве по книгам, кинофильмам. Но вы — живой свидетель этих событий. Расскажите, что наиболее запомнилось из пережитого?

— Вспоминается случай. Наша разведка удерживала плацдарм на Дону, в районе станицы Вешенской. С разведчиком и телефонистом я выдвинулся перед пехотой для ведения разведки. Внезапно связь прервалась. Посылаю телефониста по линии проверить, в чем дело. Его долго нет. Посылаю вслед разведчика. Связь восстанавливается. Потом разведчик докладывает: видимо, линия была перебита, телефонист ранен. Чтобы стянуть два оборванных конца провода, он зажал один  зубами, другой — подтягивал рукой, сколько хватило сил. Так и умер. Мы гордились этим парнем, брали с него при-мер.

Итак, 19 ноября в 7.30 началась артподготовка перед финальным сраже­нием Сталинградской битвы. Стоял густой туман, и авиации невозможно было развернуться. Поэтому главная роль в начале боя выпала на долю артиллерии. Тяжело было, но на радостях мы вышли к хутору Советский и окружили вражескую группировку, отразили контрудар Манштейна, который по приказу Гитлера должен был освободить из окружения  немецкие части. Страшный был бой, но Бог миловал и на этот раз, я остался жить.

— Вы верите в чудо, в судьбу?

— Скорее да, чем нет. Я был трижды контужен и ранен. Участвовал в боях на Курской дуге. Затем брали Запорожье, освобождали Молдавию. Чего только не было! Как-то шел в атаку, в телогрейке, с пистолетом. И тут сильнейший удар в грудь. Ну, думаю, и мой час пришел. Расстегиваю телогрейку, а оттуда осколок выпадает: ударил в медаль за Сталинград, погнул ее, а я целехонек. Столько сил мы положили за Сталинград, вот он и отвел от меня смерть. Разве это не чудо?

— Как складывалась ваша дальнейшая судьба?

— Из Молдавии перебросили под Варшаву. За участие во взятии Берлина награжден орденом Красного Знамени. После войны до 1950 года служил в Германии, затем был переведен в Северный военный округ. Затем Москва, академия имени Фрунзе. По окончании ее был направлен в Прикарпатский округ. Преподавал в Коломенском ракетном училище, в военной академии в Сирии, в Университете дружбы народов. Служил в Министерстве обороны. С 1994 года — “вольный казак”.

— Аркадий Мартынович, как кадровый офицер, какой главный урок вы вынесли из кровавых, но победных военных лет?

— Знаю одно:   м ы   с л у ж и л и   Р о д и н е  (разрядка наша. — Ред.) — защищали родную землю. На этих позициях стою до сих пор: армия должна воспитывать патриотов.

 

*   *   *

“Последний бой — он трудный самый...” — поется в известной военной песне из кинофильма “Освобождение”. Однако, думается, эту строчку автора слов и музыки, народного артиста России Михаила Ножкина, фронтовики вправе отнести к каждому бою, когда приходилось подниматься в атаку навстречу неизвестности — навстречу смерти. И действительно: разве на войне легкие бои бывают?! Ведь идя в атаку или в разведку, штурмуя какую-нибудь безымянную высоту или держа ее оборону, ни один воин отнюдь не застрахован ни от смерти, ни от ранения, ни от плена...

Вспоминает автор нашей рубрики Иннокентий Солодунов.

 

Мой первый бой —

он трудный самый

Товарищи красноармейцы и красно­флотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! Великая осво­бо­дительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой мис­сии — громите полчища немецких захватчиков!

Из лозунгов ЦК ВКП(б)
к 1 Мая 1942 г.

 

Первый свой бой я хорошо помню. Задолго до рассвета заняли мы огневую позицию у среза глубокого, поросшего ивняком оврага. За оврагом — мелколесье с низким серым горизонтом. Первым делом вырыли орудийный окоп. Затем — землянку и нишу для снарядов. Копать тяжело. Волглая, вязкая глина налипает на лопату, на подошвы ботинок. Закапываемся основа­тельно, будто готовимся к длительной осаде или обороне.

В расчете нас шестеро с командиром орудия старшим сержантом Комаровым. Комаров — матерщинник, каких мало. Матерился так, что у рядом стоящих “уши в трубку сворачивались”. И еще трепач отменный, особливо по части женщин. “Я этих баб как морковку дергал!” По его хвальбе выходит, что окромя шатания по бабам других забот у него и не было. Бахвалился, цену себе набивал, а по внешнему виду так себе. Среднего роста, с невыразительной физиономией. Надо сказать, в расчете, как на подбор, собрались одни “насекомые”, кроме нас с Фомой Сидо­ровым. Тараканов — верзила, в форме он выглядит смешно, она ему маловата. Мухин — помельче, но силушкой не обижен. У него какое-то смешное лицо с торчащими, как крылья, ушами. Клопов — невысокий, плотный, с кулаками-кувалдами и квадратной головой. Самый старый из расчета — Фома Сидоров, штрафник, как он себя называл. Я — самый молодой, мне и восемнадцати нет. Несмотря на разницу в возрасте, у нас с Сидоровым дружба. Я для него сынок. Он так и звал меня — “сынок”.

На полигон пушку тянем на себе, на лямках, как бурлаки на Волге. Для противовеса я сажусь на ствол, как наездник. На стволе от меня больше пользы, как говорит Комаров. Тараканов однажды сел, так чуть пушку на себя не опрокинул. Сидоров на ствол не годится, стар и неловок. Значит, я оседлал орудие, подложив под зад пилотку. Пилотка постоянно выскальзывает, падает, вызывая недовольство товарищей.

— Ты ее сунь в штаны, поднимать надоело, — ворчит Тараканов.

— Садись сам, — огрызаюсь я, манипулируя задом, сбитым до крови на двухкилометровом песчаном пути. Когда колеса вязнут в песке, распрягаемся и, изрядно попотев, вытягиваем пушку и едем дальше. На полигоне не стреляем. Учимся окапываться и отрабатывать команды. Только раз обыкно­венную винтовку закрепили на стволе. С расстояния триста метров надо поразить движущуюся фанерную мишень танка. Общебатарейные стрельбы оказались неутешительными.

— М-да-а, товарищи наводчики, в первом же бою вас сомнут с потрохами “тигры”, как лягушек, — удручающе сетовал комбатр (командир батареи) Зыков перед строем. — А вот он — молодец, — хвалил меня. — У него из четырех возможных три в цели. Опозорились мы, товарищи бойцы. Конечно, на теории не преуспеешь: бах, бах, я попал, вот и вся практика.

В нескольких шагах от орудийного окопа — индивидуальные ровики. Земляные работы выполнены в соответствии с боевой обстановкой. “Смешно, какая может быть боевая обстановка, — думал я, — когда безжизненная пустота вокруг батареи и тишина”. Только где-то по ту сторону оврага, далеко за лесом, слышны пулеметные или одиночные выстрелы. Да еще мутные огни разноцветных ракет, пружинисто взлетающих над лесным горизонтом. Впечатление такое, будто находимся на мирных полевых учениях.

“А раз такое дело, — подумалось, — так зачем  мне в “мирной” обста-новке индивидуальный ровик, как положено по инструкции?!” Ну и сварганил — не ровик, а ямку курам на смех. Очистив обувь и лопату от налипшей глины, я двинулся к кухне, где аппетитно брякали котелки.

И тут слышу требовательный, грозный зов командира взвода лейтенанта Кабецкого. “Откуда он взялся?!” — неприязненно подумал я.

Помню, как он появился перед взводом: в шерстяной паре, с орденом Красной Звезды на кармане гимнастерки. “Я Кабецкий, — отрекомендовался он, пытаясь казаться более строгим, чем был на самом деле. — С сегодняшнего дня я ваш командир. — Вскинул голову, шествуя перед строем на негнущихся ногах. — Будем учиться воевать”, — категорично заявил он, останавливаясь почему-то напротив меня. Я машинально подтянулся, одергивая гимнастерку под ремнем.

Сейчас лейтенант стоял над моим куцым окопчиком, заложив руки за спину, поигрывая планшеткой. Вот так стоять, играя планшеткой, означало: будет разгон.

— Принеси лопату! — приказал он, убивая меня взглядом. Выхватив ее из моих рук, он остервенело стал засыпать мою ямку. Планшетка постоянно путалась у него под ногами. Не выпуская лопату из рук, он раздраженно забрасывал планшетку за спину. Я стоял и глядел, как уничтожается плод моего труда. Через пять минут от него остался лишь бесформенный бугорок, словно могила. С силой всадив лопату в глину, Кабецкий произнес:

— Я научу тебя жизнь любить, балбес! Чтоб наперед не гадил, отроешь по новой, в полный профиль! — Каблуком кирзового сапога он очертил контур ровика на новом месте. Еще раз ожег меня взглядом и отвернулся.

В голодном нетерпении я поглядывал в сторону кухни.

— Товарищ лейтенант, разрешите после завтрака...

— Что-о? — взревел он, резко повернувшись ко мне, будто хотел уда­рить. Вскинув руку к виску, отчеканил, исключая всякий компромисс: — Товарищ ефрейтор, выполняйте приказ! Через десять минут проверю.

Меня заело: “Не командир, а псих какой-то. Сказал бы вежливо: “удлинить”, “углубить”, так нет же, засыпал сдуру”. Но как бы я ни ругал лейтенанта, приказ надо выполнять, и я усердствую по “полному профилю”. Орудийный выстрел не отвлек меня от работы. Только заставил вздрогнуть от неожиданности и осмотреться. Я уже был на дне окопчика: подчищал, выравнивал края. Тут прозвучали еще два выстрела кряду. И вдруг: “Батарея, к бою!” — раздалась команда. Я бросился к орудию. Торопливо расчехлив ствол и казенную часть, стал лихорадочно накручивать поворотный механизм. Папаша Сидоров ловко загнал снаряд в ствол. Прозвучал очередной залп, а мое орудие все молчит. Тут уж я окончательно потерял самообладание. “Где этот распроклятый репер?” — ворчу про себя, сбитый с толку. Стрельба продолжается, а я не могу совладать с точкой наводки. Комаров матерится, пытаясь мне помочь, но только усугубляет обстановку.

Мне бы в первую очередь надо было подготовить орудие, как только его закатили в окоп: расчехлить, сверить точку наводки с перекрестием панорамы, обозначить сектор обстрела. Но этот разнесчастный ровик и моя беспечность только осложнили дело. Чтобы как-то оправдаться, я выстрелил наугад. Окуляром панорамы, когда пушку осадило назад, меня ударило в глаз, возле переносицы. Взвыв от нестерпимой боли, я окончательно отключился. Подбежал Кабецкий, в ярости отшвырнул меня от орудия.

— Я тебя под трибунал упеку, теленок! — нажимая на гашетку, выкрик­нул он.

У меня болела не только переносица, но и вся голова. От залпового огня звенело в ушах. Отвратительно, до тошноты, пахло перегаром пороха и серы.

— К телефону, к телефону! — кричал связист, называя мою фамилию. Он сунул мне трубку полевого телефона, и я скорее почувствовал, чем узнал резкий голос комбатра.

— ...Трибунал!.. в штрафную за трусость! Ты мне сорвал атаку, мерзавец! Немедленно ко мне! — В аппарате звякнуло и стихло, а я сидел на корточках, сжимая окостеневшей рукой трубку. “Прощайте, тятенька, маменька и сестрички. Не выполнил я ваш наказ, не убил ни одного фашиста!” За всю свою жизнь я не испытывал такого смятения, как сейчас. Жил себе в маленькой деревушке, где протоптанные днем тропинки за ночь успевали зарасти травой. Дальше этого никому не ведомого мирка никуда не заглядывал. И вот, кто бы мог подумать, что мне когда-нибудь придется решать судьбу войны! Может быть, покажется странным, но призыва в армию я ждал с нетерпением, и этот день настал. На сборный пункт меня провожали родители. Пришли первыми, когда январская ночь пугала темнотой да морозом, уступая место дню. Так как я пришел первым, меня назначили дежурным. Отец с мамой сели на обшарпанный деревянный диван, карауля мой баул с провиантом на неделю. Дома остались мои сестрички: Саня, Аня, Маня...

Почти весь короткий день, с чувством исполняемого долга, я стара-тельно нес дежурство. Но за суетой сборов обо мне забыли. Мой заряд энергии кончился. Обратившись к первому попавшему на глаза командиру, я ляпнул:

— Товарищ командир, мне надоело дежурить. Назначьте Петьку, моего дружка, он согласен.

— Надоело, Петьку предлагаешь...

— Ага, его; видишь, он сухарь гложет.

Командир построжел и как-то странно вперился в меня:

— За такое обращение будешь дежурить до конца! — И ушел.

 

Батарейный санинструктор Громов провожает меня на НП. У него квадратная голова с широким стриженым затылком. Толстенные в икрах ноги в линялых обмотках при широких галифе. Новенькая телогрейка защитного цвета кое-где заляпана глиной.

— Даст тебе капитан прикурить! — очень серьезно пригрозил Громов, обернувшись ко мне.

— Я не курю, — пытаюсь отшутиться, но сам думаю: “Трибунал мне обеспечен”. Я знаю понаслышке про эту “буку” от Фомы Сидорова. Страх сурового наказания вывел меня из душевного равновесия. Если бы не Громов, я б застрелился. Автомат с полным диском при мне. Вдруг Громов что-то крикнул, прервав мои мрачные размышления, и упал, увлекая меня за собой. С диким воем чухнулся снаряд, обдав нас брызгами мокрой грязи.

— Эта зона пристреляна немцами, — пояснил он и, согнувшись в три погибели, побежал. Я за ним. Мы еще несколько раз припадали к земле, пока миновали опасный участок.

— Гад, снарядов не жалеет, по одиночкам лупит! Вот так, Кеша, убьют, и никто не узнает, где могилка твоя, — произнес Громов. Ему под тридцать. Он среднего роста, но против меня — глыба. — До темноты бы мне успеть обратно. Тебя, Кеша, упекут за милую душу, — пугал он, закидывая автомат за спину. — Мне-то какой резон топать с тобой, лишний раз подвергать себя опасности, — не унимался батарейный санинструктор, шагая впереди меня. — Ты набедокурил, так и отвечай за себя, вот что — иди один.

— Я тебя не просил, чего раскудахтался. Без тебя тошно! — не выдержал я, злясь на самого себя.

Осенний день тонул в тоскливом однообразии фронтовой полосы. На всем ее видимом пространстве лежал отпечаток происходящего трагизма. Изрытая, исковерканная, выжженная, изгаженная земля, но не утратившая своей извечной жизни. Голова у меня идет кругом. На душе беспокойно до безысходности.

Сейчас бы домой, в теплую духоту избы. Не выдержал я, мои дорогие, экза­мена на жизнь. Не справился с порученным мне делом. Струсил, как сказал Зыков. Я никогда, ни перед кем не трусил, хотя человек мирный, спокойный. В соседней деревне Нокшино, бывало, перепадало по праздни­кам — из-за девчат. Пустое, конечно, ну, потанцуешь с деревенской кралей, для того и ходил в Нокшино. А ейные парни уже кулаки точат: “Не трогай наших девчат!” Хулиганье стоеросовое, где вы теперь?

Неожиданно я угодил в воронку. Громов прыгнул вслед за мною. И правильно сделал: пучок трассирующих пуль пролетел над нашими головами.

Командир батареи, кадровый военный, капитан Зыков разговаривал по телефону, когда мы с Громовым буквально закатились в его блиндаж.

— Товарищ капитан, по вашему вызову...

Зыков махнул рукой. Я понял и замолчал, оставаясь стоять по стойке “смирно”, с чувством неотвратимого наказания. В блиндаже тепло и даже просторно. В торцовых стенках — нары. В центре блиндажа — печка-бур­жуйка. Грубо сколоченный стол с коптилкой и телефоном. Вход закрывает плащ-палатка. Коптилка горит ярко, с малой копотью. Но вот капитан положил трубку на аппарат. Долго и внимательно, как мне показалось, изучал меня.

— Это кто так тебя разукрасил? Ты, что ли, Громов?

— Никак нет, товарищ капитан. Это он сам себя при неосторожной стрельбе.

В самом деле, вся левая сторона моего лица превратилась в сплошной синяк с затекшим глазом.

— За кого воюешь? — строго спросил Зыков.

“За красных”, — хотел было ответить я, но капитан не оставил мне ни малейшей паузы для оправдания. Собственно, мне и оправдываться-то было нечем.

— Твой поступок равносилен предательству, а за предательство в военное время, тем более на фронте, расстреливают! — спокойно заявил Зыков, отчего душа моя ушла в пятки. — Немцы лезут, не считаясь с потерями, а он, видите ли, расслабился, а еще комсомолец!

Громов сидел в уголке на каком-то ящике и, казалось, дремал. Вошел командир взвода разведки, старший лейтенант Китаев. Громов стоя попри­ветствовал его обычным “здравия желаем”.

— Ну что, вояка, еще не наигрался? Все еще опилки в голове вместо моз­гов? — с ходу принялся Китаев за меня. Старший лейтенант в нашу батарею пришел за полтора месяца до отправки на фронт. У бывшего геолога форма сидела меш­ковато на его длинной фигуре. — Товарищ капитан, по исходным данным...

— Потом, разведчик, попроси-ка кого-нибудь дровишками разжиться.

Зазуммерил телефонный аппарат. Зыков снял трубку.

— Да, я. — Он кого-то долго, внимательно слушал с непроницаемой физиономией. — Ну хорошо, понял, понял, говорю. В шесть ноль-ноль даем уголька, хотя и мелкого, но много. — Улыбнулся, положил трубку на место. — Сейчас не сорок первый, а сорок третий год. Не они нас, мы их колотим. — При этих словах он даже взбодрился. — Однако с такими вояками, как ты, — глянул на меня, — успешно не навоюешь. Это не маневры, а фронт, где убивают, понимаешь? — При этих словах он шагнул к выходу, приказав мне следовать за ним. Громов тоже выскочил, но комбатр приказал ему остаться. Мы с капитаном пошли вдоль траншеи. — Ты напакостил мне сегодня своим разгильдяйством, поступил безответственно, скверно, — не унимался Зыков. Оттеснив от стереотрубы разведчика-наблюдателя, он покрутил ею туда-сюда, замер, не отрываясь от прибора. — Ага, вот, оказы­вается, где они! Подойди, — позвал меня. — Взгляни-ка сюда, Аника-воин.

Я глянул и тотчас отпрянул от окуляра. Меня охватил озноб страха.

— Что, не нравится картинка?

Действительно, испугаться было отчего. Прямо передо мною, совсем как будто рядом, стояло несколько танков “тигр” темно-зеленого цвета. Осенний лес хотя и маскировал их, но плохо. В прибор танки четко просматривались. Особого же страху нагнал на меня танк, выстреливший, как мне показалось, прямо в меня.

— Вон видишь, — указал мне капитан на жалкие лачуги в глубине нашей обороны. — То остатки от некогда приличной деревни. В ней имелось сорок семь домов. Осталось пять. Сорок семь и пять, чувствуешь пропорцию? Страшная пропорция войны, товарищ...

Я стоял, внимательно слушая комбатра. Мне было радостно сознавать, что он назвал меня “товарищ”.

— Там, где война, ничего святого — все растоптано, раздавлено, убито, — продолжал Зыков. — Страшная эпидемия нагрянула на нашу землю, эпидемия, имя которой  ф а ш и з м!  — Зыков говорил спокойно, сурово, по-военному чеканя каждое слово, будто командовал: “огонь! огонь! огонь!”. — На сегодня мы задачу не выполнили, не овладели рубежом. Впереди перед нами триста метров ничейной земли, или, по-нашему, нейтралка.

— Какая же она ничейная и нейтралка, когда она наша, — осмелился заметить я.

— Это нам предстоит сделать ее нашей, с твоей, кстати, помощью, — пошутил он. Отпуская меня, справился, получаю ли я письма из дома, от невесты.

— Из дома да, получаю. От невесты нет, не успел обзавестись, товарищ капитан.

— Ладненько. Давай дуй на батарею!

Обратно шлось легче. Даже опасное место проскочили без приключений. Громов не преминул поинтересоваться, куда водил меня комбатр и какое я получил взыскание. Когда услышал ответ, огорчительно сказал:

— Легко ты отделался, парень. Мог бы загреметь, не будь капитан таким добрым.

Остальную дорогу шли молча.

 

В полночь, когда я стоял на посту, на батарею обрушился огневой налет, мощный и жестокий. Немцы засекли батарею и теперь, видимо, решили стереть ее с лица земли. Первый снаряд, просвистев у меня над головой, упал за окопом третьего орудия. Меня ослепило фонтаном пламени, разорвавшим темноту. Второй снаряд упал возле первого орудия. Третий — посреди батареи. Я успел заскочить в свой окопчик, когда гул и огонь перемешались, не оставляя никакой надежды на спасение. Сквозь эту гибельную карусель мигали слабые звезды на вздрагивающем, опрокинутом небе. Вот, оказывается, какая она, война!

Близким взрывом развалило край моего окопа. Отвалившийся кусок сырой, тяжелой глины шлепнулся на меня. Дышать стало тяжелее, словно бы перекрыли мне кислород или кто-то наступил на горло. Только сейчас до меня дошло, почему Кабецкий так сурово обошелся с моим куцым окопчиком. После минутной паузы затишья я выскочил наружу, к товарищам, лишь бы не оставаться наедине со смертельным страхом. И тут новая огневая волна опрокинула меня обратно в ровик. “Выберусь ли я отсюда живым?!” Земля не стонет, не плачет. Она молча сносит все, но сейчас мне казалось — она плакала от боли, от бессилия, что не может ответить за муки свои, за дикое и злое варварство, самое страшное, какое пришлось на ее долю на вечном пути своем! Но разве не вечность для меня сегодняшний день?! Какой путь, измеренный не возрастом, не временем, а сгустком взрыва, оплачиваемого жизнью, прошел я! Все, что было до сегодняшнего дня, не повторится, так как прошлое сгорело в огненном смерче безрассудства! Теперь и тишина обманчива, и жизнь короче вздоха. Только ведь за это надо сражаться, чтобы выжить и победить!

Я не заметил, как наступила тишина. С запада полз скользкий, холодный туман.

И вдруг в этой еще не совсем устоявшейся, дребезжащей тишине слышу чей-то зовущий крик:

“Сидоров убит!”

“Папаша Сидоров! — промелькнуло в моем сознании. — Как же так? Мы с ним расчет зачинали. Первыми к орудию приставлены были...” Вот лежит он на сырой земле, пробитый осколком насмерть! Вчера еще отправил письмо домой: “жив, здоров, слава Богу, помаленьку бьем фашистскую нечисть...” Письмо придет в город Нижнеудинск с заверением в любви к родным, когда его отправитель уже упокоится на широком поле посреди России! Фома Сидоров, сорокатрехлетний солдат...

Избитая артобстрелом глина почернела от копоти. Пахло кислым, тошнотворным зловонием серы.

— Жить батя не хотел. По своей глупости погиб, — резюмировал медбрат Громов. — Мы бежали вместе в укрытие. Он увидел разбросанные снаряды, кинулся собирать их. Тут его и пришило.

— Снаряды дороже жизни, это ни в какие ворота! — возмущенно отозвался Комаров.

— Только с такими солдатами и можно побеждать, — откликнулся лейтенант Кабецкий. Красная ракета взмыла в воздух. — Батарея, к бою!

 

Я глянул в стереотрубу, и вновь озноб ужаса сковал все мое существо: прямо на нас, а точнее — на меня, как мне показалось, двигалось неисчислимое количество “тигров”...

*   *   *

“Никто не забыт, и ничто не забыто!”

Для некоторых “деятелей”, в особенности для так называемых “демократов” и нынешних продажных СМИ, девиз этот стал пустым, заезженным, а порой и ненавистным штампом.

Истинных же патриотов Отечества эти слова подвигают не только на те или иные высокие духовные свершения, но и нередко на практические каждодневные дела.

Борис Григорьевич Самсонов — москвич, 1931 года рождения, гидро­геолог по образованию, кандидат наук, в настоящее время занима-ется проблемами экологии и продолжает разъезжать по городам и весям...

В нашу рубрику мы включили один из его очерков.

 

Героический рейд

В селе Братково Старицкого района, возле церкви, на обочине шоссе Ста­рица — Берново в окру­жении сосенок стоит скульптурная фигура скорбящего солдата. Могиль­ный холм в ограде выложен плитами белого камня с фамилиями павших воинов: Горобца Степана Христофо­ро­вича и еще не­сколь­ких десятков человек. Большин­ство дат — год 1942-й.

На фотографии — парень в буде­новке, черные ромбики петлиц на воротнике шинели. За могилой при-сматривают, летом сажают цветы.

В этих местах в 1942 году не было боев. В братской могиле села Брат­ково лежат умершие в медсанбатах. Здесь, в ближних тылах Калинин­ского фронта, в течение полутора лет рабо­тали медсанбаты, принимавшие по­токи раненых с недалекой передовой. Был медсанбат и в деревне Избихино в наскоро подготовленном коровнике. Умерших от ран хоронили поблизости, но в пятидесятых годах останки павших перезахоронили в братских могилах в придорожных и других видных местах.

Находясь в командировке в Киро­во­граде, я забрел в краеведческий музей. Оставалось порядочно време­ни до отлета домой, и я, не торопясь, переходил от стенда к стенду, бегло озирая небогатые экспонаты...

Перебирая портреты на стенде Героев, уроженцев здешних мест, я увидел знакомую фотографию и не сразу сообразил, где я ее видел. Буденовка, черные ромбики петлиц. Тверское село Братково как-то не вязалось в памяти с украинским городом Кировоградом. Разобравшись наконец, я сказал дежурной старушке, показывая на портрет: “Я знаю, где его могила”. Она встрепенулась, попросила обождать и привела научную сотрудницу. Та пригласила меня в рабочую комнату и сказала: “На Горобца у нас мало чего есть”. Попросила помочь.

На обороте листка отрывного календаря от 19 червеня 1973 года она набросала, что требуется: фотография надгробья, желательно с надписью, адреса родных и близких, а также лиц, посещающих могилу. Там же, на листочке календаря, стоит и адрес музея: УССР, Кировоград, ул. Ленина, д. 40, Коляда Эмилия Александровна, зав. отделом советского периода.

К розыску фактического материала я подключил жителя деревни Избихино Черногорского Василия Михайловича, бывалого старика, прошед­шего огонь, воды и медные трубы, а также места не столь отдаленные и немецкий плен. Брат Василия Михаил сделал фото, а сам Василий вскоре прислал письмо:

“Борис, посылаю сведения о Горобце С. Х. Дал мне их учитель Андреев, а в остальных местах только и есть, что никто не забыт, а помнить не обязательно.

Приезжал на могилу Литовченко Федор Иванович — водитель танка, адрес: Днепропетровск, ул. Цимлянская, д. 31; генерал-майор Витрук Андрей Авксентьевич, бывший начальник политотдела 21-й отдельной танковой бригады, адрес: Москва, И-41, проспект Мира, дом 68, кв. 106; однополчанин Волков Сергей Ильич, Горьковская обл., Галинский р-н, п/о Кокино, с. Батенёво. Есть разговоры, что Литовченко Горобцу родственник. Отец Горобца Христофор тоже приезжал, но он уже умер.

Борис, я считаю, нелишним было бы зайти в Москве к генералу Витруку. С моей стороны — сделал все, что мог.

12.06.74.

Приезжайте, ждем.

Василий”.

 

Добытые данные я отправил в Кировоград, Витруку же написал открытку. Эмилию Александровну попросил поблагодарить стариков письменно. Ответов я не получил, а поиск сам собой захватил и повел дальше.

 

Итак, Горобец Степан Христофорович — старший сержант в начале описываемых событий и младший лейтенант в их конце, командир танка Т-34 с бортовым номером 03. Танк был в составе отдельного танкового батальона капитана М. П. Агибалова, Героя Советского Союза. Батальон входил в 21-ю танковую бригаду. Командир бригады — полковник А. Л. Лесовой, военком — полковник А. А. Витрук. Экипаж танка: командир Горобец С. X., механик-водитель Литовченко Ф. И., башнер Коломиец Г. В., стрелок-радист Пастушин И. И.

 

21-я танковая бригада прибыла и выгрузилась на станции Решетниково в полосе 16-й армии Западного фронта 14 октября 1941 года. Выгрузились благополучно, погода была нелетная.

Прибытию бригады предшествовали следующие события: немцы, всеми силами нацеленные на Москву, неожиданным маневром повернули на север и к исходу 14 октября заняли Калинин. Потеря города и открывшиеся направ­ления для дальнейшего продвижения немцев толкали к срочным мерам. 17 октября приказом Ставки был создан Калининский фронт, командующим назначен И. С. Конев, ранее командовавший Западным фронтом. Экстренные меры командования сводились к тому, чтобы не дать немцам развить успех. Следовало отбить город, пока они не выстроили оборону. 17—18 октября наши войска, какие были под рукой, начали наступление с разных направ­лений. Действия 21-й танковой бригады в этих условиях были определены в приказе командующего 16-й армией К. К. Рокосcовского от 15 октября 1941 года. В задачу бригады входило — перехватить коммуникации Калининской группировки немцев, наступать на город с юга и совместно с 5-й стрелковой дивизией отбить южную часть города в районе вокзала. Задача, как потом окажется, ставилась не по силам.

16 октября 1941 года бригада пошла в рейд от Завидова — Решетникова, имея в своем составе двадцать семь танков Т-34 и восемь танков Т-60. По другим источникам, было тридцать девять танков. Оборону немцев на южном участке держали пехотная и танковая дивизии. По Волоколамскому (Воло­ко­ламск — Калинин) и Тургиновскому шоссе шли резервы немцев к Калинину. Бригада следовала южным берегом Иваньковского водохранилища через Козлово, Синцово на Тургиново, форсируя реки Ламу и Шошу.  17-го утром бригада разделилась на три группы, которые действовали  в   направлении населенных пунктов Панигино, Пушкино, Покровское. Общее руководство было возложено на командира первой группы, Героя Советского Союза майора М. А. Лукина.

От Тургинова танки пошли с боями: громили на марше подтягивающиеся   к Калинину фашистские резервы, преодолевали сопротивление немецких опорных пунктов. После первых боев танковые группы накрыла вражеская авиация.  С приближением к городу давление возрастало и с воздуха и на земле, немцы успели выставить заслон.

У села Трояново погиб Лукин, у села Напрудное убит капитан М. П. Аги­­балов, командир второй группы. Третья группа — И. И. Маковского — была остановлена у села Володино, сам Маковский тяжело ранен. Восемь танков Т-60 прорвались к вокзалу, где все вместе с экипажами и погибли. Оставшиеся боевые машины группы Лукина и группы Агибалова вышли к аэродрому Мамулино, и после боя те, что уцелели, под командованием комиссара Закалюкина соединились со своими.

Потери бригады в этом рейде — одиннадцать танков Т-34 и  восемь танков Т-60, убито восемьдесят девять танкистов и бойцов десанта. Потери немцев в танках, автомашинах, самолетах, орудиях и живой силе значительно больше (в разных источниках цифры немецких потерь существенно разнятся). Братская могила погибших находится у села Аксинькино, здесь похоронен и Герой Советского Союза капитан М. П. Агибалов. Имя командира полка 21-й танковой бригады, Героя Советского Союза майора М. А. Лукина стоит на мраморной плите братской могилы на площади Ленина в Твери. Тело его перевезено из Троянова.

Танк Горобца действовал в составе группы Агибалова. Известно, что он оторвался от основной группы и ушел в сторону Калинина по Волоколамскому шоссе. Возможно, это произошло во время бомбежки. Когда уже был виден город, они взяли от Волоколамского шоссе влево и оказались у деревни Мигалово. Здесь был аэродром, и немцы уже успели его освоить.

Действия экипажа 03-го в городе стали известны со слов Литовченко и Пастушина после войны; упомянуты они и в разных других источниках. На аэродроме в Мигалове расстреляли два самолета и зажгли цистерну с горючим. Отсюда проскочили в город на проспект 50 лет Октября, затем на проспект Ленина, проспект Калинина, оказались во дворе “Пролетарки”. Здесь где-то наткнулись на колонну мотопехоты.

“Федя, давай прямо на них!” — прозвучала команда Горобца в шлемо­фоне Литовченко.

Раздавили несколько машин с пехотой, уцелевших проводили до центра под пулеметным огнем. У моста через реку Тьмаку зажгли машину с боеприпасами. Вышли на Советскую, влепили два снаряда из пушки в здание комендатуры и подбили стоящий около танк.

Их расстреливали в упор из орудий, забрасывали гранатами. Они горели, заклинило пушку. Вышли на Московское шоссе. Здесь немцы перегородили дорогу своим танком.

“Иду на таран! Башня!” — успел крикнуть Литовченко. Развернули башню. От удара заглох мотор. Федор Литовченко потерял сознание. Очнулся. Запустил мотор. А по броне уже стучали немцы. Выскочили и на этот раз. На окраине города раздавили батарею. Здесь их встретили артогнем: сзади — немцы, спереди — свои. И вновь уцелели, добрались до наших. Вылезли — обгорелые, закопченные, оглохшие.

— Откуда вы?! — крикнули им.

— С того света! — отозвался Горобец.

К своим вышли у села Власьево, на участок обороны нашей 5-й стрел­ковой дивизии.

Итог подводит наградной лист на младшего лейтенанта Горобца Степана Христофоровича, командира танка 1-го отдельного танкового батальона 21-й танковой бригады:

“...17.10.41 провел свой танк через весь Калинин, уничтожая живую силу и технику противника, и вывел танк к своим частям.

 

...7.02.42 после восстановления танка получил боевой приказ выйти для действия в район с. Петелино... 8.02.42 в атаке там же погиб геройской смертью. Село Петелино в результате действий Горобца было занято нашими войсками.

 

5.05.42 присвоено звание Героя Советского Союза посмертно”.

 

Как видно, звание Героя присвоено по совокупности двух эпизодов — за калининский рейд и за бой в с. Петелино. Остальные члены экипажа были ранены в с. Петелино, но все они остались живы и воевали до Победы.

Села Петелино на картах нет, возможно, оно не уцелело.

Но есть село Тимонцево, а на старой дореволюционной карте село Петелино стоит на речке Кокше, левом притоке Волги, как раз напротив Тимонцева на левом берегу. Речка же Кокша впадает в Волгу примерно в полутора-двух километрах ниже устья реки Сишки, правого притока Волги. Село Петелино стояло, таким образом, на левом берегу Кокши в двух километрах от ее устья, то есть от Волги.

От села Петелино, места гибели Горобца, до села Братково, где его могила, по прямой — сорок пять километров.

Не совсем ясно, как тело С. Х. Горобца оказалось в братской могиле села Братково. Сведения о том, что он убит в бою за село Петелино достоверны. Тело было вывезено из зоны боевых действий и похоронено в тылу фронта, в селе Бели, у старой школы, похоронено с воинскими почестями, в отдельной могиле, в гробу. Гроб с останками позднее был перезахоронен в братской могиле села Братково.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N5, 2003
    Copyright ©"Наш современник" 2003

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •