НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

 

ПРИВАТИЗАЦИЯ + ПРОВОКАЦИЯ = КРОВЬ

Беседа Александра КАЗИНЦЕВА
с председателем партии национального возрождения “Народная воля” Сергеем БАБУРИНЫМ

 

Александр КАЗИНЦЕВ: Несмотря на то, что со времени октябрьских событий прошло 10 лет и о них опубликовано множество статей, книг, у широкой публики остается ощущение некой непроясненности, даже двусмыс­ленности. Узнав, что я отправляюсь на встречу с Вами, один из членов общест­венного совета “Нашего современника”, человек опытный и инфор­миро­ван-ный, сказал: спросите у Бабурина, что же  н а  с а м о м   д е л е  произошло в 93-м… В самом деле, Сергей Николаевич, что же тогда произошло?

Сергей БАБУРИН: Юридическая оценка тех событий однозначна: имел место государственный переворот. Президент Ельцин во имя спасения своей личной власти грубо нарушил Конституцию Российской Федерации. Верховный Совет и Съезд народных депутатов как высший орган государственной власти подавляющим большинством выступили против переворота.

Если говорить о нравственной оценке — а она, как всегда на Руси, имеет определяющее значение, — то картина не столь однозначна. В начале противостояния ко мне в Дом Советов пришел старший офицер  “Альфы”. Он предупредил, что накануне подписания печально знаменитого Указа 1400 Ельцин три часа беседовал с председателем Верховного Совета Хасбулатовым и они о чем-то договорились. Мой гость предложил сделать из этого определенные выводы. Пятьдесят на пятьдесят — это могло быть правдой, а могло — дезинформацией.

Как бы то ни было, двусмысленность ситуации придавал тот факт, что во главе Верховного Совета стоял человек, который вместе с Ельциным крушил Советский Союз и расправлялся с ГКЧП. Масло в огонь подливали и средства массовой информации. Помните гнусные газетные альтернативы: “Лучше русский алкоголик, чем чеченский наркоман”?

Надо сказать, что к осени 93-го благодаря ожесточенной кампании в проза­падных, антинациональных СМИ позиции парламента были сильно подорваны. Того самого парламента, который начал “демократические перемены”, как это называлось в 90—91-м годах. Когда люди, которые все это начинали, во многом прозрели и осознали последствия развала СССР, ломки экономики — процесса, жестко ориентированного на внешние требования, тогда это парламентское большинство, уже готовое отправить Ельцина в отставку, подверглось целенаправленной моральной дискредитации.

Ситуация осложнялась тем, что и по ту, и по эту сторону баррикад произошла, так сказать, путаница людей. У нас, в Верховном Совете, в кольце осады были люди, только приходящие к патриотическим взглядам. А с другой сто­роны — те, кто находился вовне, часто больше симпатизировали Верховному Совету, но либо оказались в ситуации, поставившей их по ту сторону, либо лично не воспринимали Руцкого или Хасбулатова. Прямо скажу: нас, защитников Дома Советов, спасло наличие таких людей среди штурмовавших. А ведь у солдат был приказ стрелять на поражение  по  в с е м, кто находился в Доме. Об этом мне рассказал в 1994 году бывший Генеральный прокурор России Алексей Казанник.

Между прочим, интересна и сама история его расследования. Ему не разрешали допрашивать штурмовавших. В конце концов он сказал Ельцину, что прокуратура вынуждена будет прекратить уголовное дело за недоказан­ностью, ибо не может основываться на показаниях только одной стороны — защитников Дома Советов. Ельцин сначала категорически отказывал в разрешении, но потом сказал: “Хорошо, Вам позвонит министр обороны”. Представьте, в правовом государстве президент решает, кого можно допра­шивать, кого нет! Грачев позвонил и сказал, что разрешает допрашивать рядовых, но не офицеров (опять правовая абсурдность!).

Было допрошено 2000 солдат, и каждый показал, что был получен приказ стрелять на поражение по всем находящимся в здании.

Нас спасли тайные доброжелатели, а еще… Русский Учитель. Учителя, воспитавшие солдат на закате советской власти — и все-таки в русских традициях бережного отношения к жизни, когда человека не могли так вот, запросто, убить. И солдаты не стреляли! Я убежден, что основная масса погибших — жертвы третьей силы, а не тех солдат, кто стоял в оцеплении, а потом по приказу шел на штурм.

А. К.: Как случилось, что во главе оппозиции оказались не Вы, не другие лидеры Фронта национального спасения — организации, объединившей убеж­денных оппонентов Ельцина, а его вчерашние приближенные — вице-президент, представитель Верховного Совета, только что отставленные министры?

С. Б.: Эта слабость защитников Конституции прямо связана с их силой. Наша сила заключалась в опоре на закон. А по закону после прекращения полномочий Ельцина высшим должностным лицом становился вице-президент Александр Руцкой. Независимо от того — нравился он кому-то или не  нравился. А Верховный Совет возглавлял Руслан Хасбулатов. Я и тогда не скрывал опасений, что нахождение Хасбулатова на этом посту сводит шансы защитников Конституции на победу практически к нулю. Я предлагал — вместе с группой депутатов, а затем с делегацией руководителей областных советов — Руслану Имрановичу добровольно уйти в отставку, чтобы  выбить у ельцинской пропаганды античеченские козыри. Но Хасбулатов не такой человек, чтобы уйти добровольно, а большинство депутатов бросились на его защиту. Мне говорили: а, ты сам хочешь на его место! Я отвечал: речь не обо мне, пусть это будет Воронин — первый зампредседателя Верховного Совета. Изберем любого русского, чтобы нейтрализовать чеченский фактор. Ведь мы все помнили, что в 91-м году на защиту ельцинского Верховного Совета и для борьбы с советским правительством п е р в ы м и   п р и ш л и   ч е ч е н ц ы из тейпа Хасбулатова. Вторыми были брокеры Борового, который закрыл товарно-сырьевую биржу и приказал всем идти на Краснопресненскую набережную. И лишь потом к ним присоединились случайные зеваки и искренние борцы за демократию. Роль Хасбулатова в 91-м однозначна. И это бумерангом било по Верховному Совету в 93-м. Но юридически Хасбулатов оставался для нас председателем. Роковую роль в тот момент сыграла роскошная публикация в газете “День”. Я до сих пор сожалею об этом поступке талантливых Александра Проханова и Эдуарда Лимонова. Лимоновская статья на полосу была озаглав­лена “Мятежный Белый дом”. Защитники Конституции были названы мятежниками! Понимаю: ассоциация с лермонтовским белым парусом, который “просит бури”, — красиво. Но публикация нанесла колоссальный ущерб. Когда мы в Верховном Совете увидели газету, то при всем добром отношении к автору статьи и главному редактору волосы встали дыбом — все священное для нас было перевернуто с ног на голову!  Мятежниками были не мы, а Ельцин и его команда.

Подведу итог: во главе обороны оказались люди, которые  по  д о л ж н о с т и были  первыми лицами, на самом деле лидерами они не являлись. Я никогда не скрывал, что нашей ошибкой было то, что мы не предприняли  шагов по смене руководства сразу после того, как они отказались действовать энергично в первые два дня.

А.К.: То, что Вы сказали о публикации в газете “День”, наводит на раз-мышления. И все же рискну предположить, что двигало коллегами. Многие тогда (сейчас тем более) сомневались не только в энергичности, но и в искренности Хасбулатова и Руцкого. Образ мятежного парламента — и динамичный, и для многих привлекательный — призван был, скорее всего, мобилизовать массы.

С. Б.: Привлекательный для узкой радикальной группы московской интеллигенции. Общество у нас может только говорить о революции, но не собирается ее делать. Люди готовы тихо-мирно умирать, но не выходить на улицы,  защищая свои права и борясь за собственное благополучие. Поэтому этот литературный образ вызвал негативную реакцию общественного мнения. Большинство в обществе всегда осторожно, боится резких шагов.Статья объективно сыграла на руку проельцинской пропаганде, кричавшей, что мы преступники.

А. К.: Придя к Дому Советов на следующий день после выступления Ельцина, я обнаружил, что там собралось не так уж много народу. Конечно, пришли тысячи. Но Хасбулатов, несомненно, преувеличивал, когда, выступая с балкона, восклицал: “Какое множество народу!”.  Мне кажется, он успокаивал сам себя, во всяком случае он с явной тревогой оглядывал площадь. Тогда я подумал: а москвичи не спешат защищать депутатов… Была ли у вас социальная база? Могла ли оппозиция рассчитывать на победу? Мы говорим — неудачные лидеры. А были бы удачные?..

С. Б.: Даже при этих лидерах мы могли победить! Но надо было действовать. Уже 21 сентября, сразу после решения об отстранении Ельцина, я призвал срочно распределить между депутатами министерства, учреждения, заводы и ехать туда в качестве своего рода комиссаров, чтобы обеспечить выполнение решений парламента. Отстраняя от власти всех, кто саботирует их — будь то командир части или директор завода. Делать это надо было немедленно: всё решали первые сутки. Но председательствующий сказал мне: “Сергей Николаевич, Вы правы. Мы поручаем Вам подготовку доку­ментов, а здесь будут люди, которые займутся остальным”.

Первые дни приходили командиры частей, которые готовы были привести войска на защиту Дома Советов.

А. К.: Так это не легенды?

С. Б.: Я трижды приводил к Руцкому таких командиров. Дважды при  мне это делал генерал Ачалов. Представьте, приходит полковник и говорит: я такой-то, командир такой-то части, готов привести свою часть, разбить палатки, развернуть походные кухни. Товарищ, исполняющий обязанности президента, дайте приказ! На что “исполняющий обязанности” на матюгах кричал: “Вон отсюда! Не втягивай меня в провокацию. Мы решим это всё политически...”. Это продолжалось несколько дней, до инцидента у штаба СНГ, когда при загадочных обстоятельствах был убит один офицер и убийство “повесили” на Союз офицеров и лично на его руководителя Терехова. После этого у Дома Советов появилось милицейское  оцепление и его стали изображать очагом бандитизма и мятежа.

Насколько в первые дни нужно было действовать быстро, настолько после этого эпизода следовало действовать аккуратно и полагаться на помощь извне. Помощь всей системы власти Советов. Ультиматум Сибирского согла­шения истекал 4 октября. Регионы заявили, что им настолько надоела ситуация в Москве, что, если стороны не придут к согласию, они будут добиваться отставки и Съезда, и Ельцина и проведения досрочных выборов. Грозили перекрыть Транссибирскую магистраль, блокировать Москву. Чтобы не допустить консолидации регионов, власти предприняли серию провокаций. 3 октября из окна кабинета я видел, как спецназ отходил, открывая безоруж­ным демонстрантам дорогу к Дому Советов. Верховный Совет по этому сцена­рию должен был сделать ошибку. И, к сожалению, он ее сделал.

А. К.: Какие ошибки оппозиции Вы считаете роковыми?

С. Б.: Когда я уйду из большой политики, я дам развернутый ответ на этот вопрос. Потому что, если я расскажу все, что знаю, мне будет очень трудно с моими союзниками.

Ограничусь несколькими штрихами. Первые три дня я спал по полтора часа — больше и не хотелось! Ночью я обходил костры. А ведь дождь (зная нынеш­ние технологии, можно предположить, что дождь был “хорошо организован”, чтобы не было скопления зевак, чтобы люди по домам сидели). У костров меня спрашивали: Сергей Николаевич, вот Вы к нам приходите, а где Руцкой, Хасбулатов?.. И мне приходилось объяснять — они же руководители обороны, они работают, решают. А когда возвращался, оказывалось — Руцкой спит, Хасбулатов спит. Захожу к Баранникову: в его апартаментах ни души.

А. К.: Сергей Николаевич, читатели, наверное, уже забыли, кем был Баранников.

С. Б.: Баранников был министром госбезопасности. Незадолго до событий уволенный Ельциным с этого поста и вновь назначенный на него решением Верховного Совета по представлению Руцкого. На следующую ночь его опять нет. Днем работает как ни в чем не бывало, а ночью исчезает. Стал выяснять. Мне говорят: “А он отдыхать на дачу ездит”. Как?! В обстановке государствен­ного переворота министр безопасности, который не рискует ехать к себе на Лубянку (он говорил, что не контролирует там ситуацию), запросто уезжает на дачу, зная, что его там могут легко захватить, изолировать… У меня по Баранникову вопросы! Считаю, что его безвременная смерть — вскоре после тех событий — оборвала многие ниточки и похоронила информацию, которая могла бы по-новому высветить происходившее.

A. K.: Между парламентом и Ельциным проходили переговоры под патронажем патриархии. Была надежда на компромисс. Что помешало благополучному исходу?

С. Б.: Я думаю, прежде всего то, что в благополучном окончании этих переговоров не было заинтересовано окружение Ельцина. Многие уже сожгли мосты и считали, что все должно идти так, как идет. Они боялись, что Верховный Совет может завершить ревизию приватизации, которая прохо­дила в тот момент. Там ведь открылась история поистине детективная.

Съезд, к моему глубочайшему сожалению, наделил Ельцина полномочиями принимать указы в сфере экономической реформы сверх своей компетенции — с последующим вынесением их на утверждение Верховного Совета. И если в установленный срок ВС не рассмотрел указ, то он вступал в силу. Безусловно, Верховный Совет не допустил бы вступления в силу указа, явно противоре­чащего действующему закону о приватизации. Этот закон предусматривал наделение граждан и м е н н ы м и инвестиционными счетами. Человек не ваучер, не бумажку получал, а номер счета, все контролировалось, в том числе как идет распределение. Указ Ельцина обезличивал процесс, а значит, выводил из-под контроля.

Чтобы Верховный Совет не успел ничего предпринять, указ был спрятан господином Филатовым и утаен от Верховного Совета до того момента, пока не вступил в силу. Приватизация была осуществлена  в о п р е к и  з а к о н у. Не в правовом вакууме, когда не хватало “хороших законов”, как утверждают сегодня, — именно вопреки закону.

Поэтому в окружении президента усилия Церкви не поддерживали…

A. K.: Сергей Николаевич! Как Вы пережили штурм? Насколько верны сведения о том, что тысячи убитых защитников Дома Советов были тайно вывезены и похоронены за городом? Что много людей сгорело в верхних этажах и было расстреляно на пресненском стадионе?

С.Б.: Полтора года тому назад я встретился с моим бывшим коллегой, и он мне сказал: “А ведь была ситуация, когда мы оказались по разные стороны баррикад”. Я спрашиваю: “В каком смысле?” Отвечает: “В 93-м году, служа во внутренних войсках, я участвовал в штурме Верховного Совета”. И, помолчав, добавил, что после штурма ему было поручено контролировать загрузку барж телами погибших. Только во время его дежурства была загружена одна баржа. Другую готовились загружать. У меня нет оснований сомневаться в рассказе этого человека. Для меня несомненно: официально заявленное количество погибших не соответствует реальности.

А. К.: Ходят легенды о том, что Вас вывел из Дома и освободил некий офицер-патриот. Насколько они соответствуют действительности?

C. Б.: Поскольку люди, которым я обязан жизнью, может быть, еще служат, я не хочу комментировать этот вопрос. Но я хочу выразить им призна­тельность. То, что меня, выполняя приказ, поставили к стенке и два спецна­зовца спорили за честь расстрелять Бабурина, и то, что меня от этой стенки оттащили и, чтобы спасти, отправили в тюремную камеру, — это факт.

Я благодарен моему небесному покровителю преподобному Сергию Радонежскому, ибо его именем меня спасали. Один из старших офицеров, к которому, радостно гогоча, меня привели спецназовцы, улучив момент, наклонился к моему уху и сказал: “Помните Куликово поле?” А я в 92-м году с группой писателей и скульптором Вячеславом Клыковым ездил туда в связи с 600-летием со дня кончины преподобного. Отвечаю: “Помню”. Он говорит: “Так вот, мы там были вместе. Не волнуйтесь. Все будет нормально”. Дальнейшие подробности вспоминать не стану.

А. К.: В оппозиции поговаривали, что действиями Ельцина руководили из-за рубежа. Иностранцев якобы видели среди штурмовиков, осаждавших Дом Советов. Можете ли Вы подтвердить факт иностранного вмешательства?

С. Б.: Я могу с абсолютной уверенностью сказать, что в этой ситуации присутствовала  т р е т ь я  с и л а. Ее характер — это второй вопрос. Когда про-куратура — ельцинская прокуратура! — завершила осмотр и экспертизу всего оружия, которое было в Верховном Совете, она дала официальное заключение, что из этого оружия не был ни убит, ни ранен  н и  о д и н   ч е л о в е к.Возникает вопрос: кто же убивал наступавших? Кто стрелял в спину офицера “Альфы”, чтобы заставить группу пойти на штурм? Здесь наличие третьей силы несомненно. Стремились стравить русских людей с той и с другой стороны.

А теперь несколько слов о влиянии внешних сил. Эпизод, относящийся к 92-му году. Впервые рассказываю о нем для прессы. 22 июня. Прилетев в Москву, я узнаю, что в 4 утра был разогнан пикет у Останкина, а демонстрация протеста заблокирована в районе Рижского вокзала.

А. К.: Я там был.

С. Б.: Вот об этом дне я вспоминаю. Побывав на месте, беру в машину депутатов Исакова, Саенко, Павлова, и мы мчимся в Кремль. Нужно было как-то выводить людей. Ельцина в Москве не было и за главного оставался Руцкой. Надо отдать ему должное — он нас принял сразу. Посадил за стол, принесли чай, а он в это время разбирался с ситуацией в Приднестровье. Помните, какой там был конфликт. Руцкой дает жесткие указания: если полетят самолеты бомбить мост в районе Бендер — орудия на прямую наводку, сбивать к такой-то матери. Говорит звучно, играя на публику. Потом приказал соединить его с президентом. Доложил о ситуации, о принимаемых мерах. И говорит: Борис Николаевич, надо срочно звонить Бушу, чтобы нам разре- ­шили  занять твердую позицию в Приднестровье...

Дословно, Александр Иванович! Мы сидим, глаза вытаращили. Посмот­рели по сторонам — вроде в Кремле, вроде вице-президент России  перед нами. Который говорит: надо срочно звонить Бушу, чтобы нам  р а з р е ш и л и…  А он сам даже не обратил внимания на эту формулировку.

А. К.: Каковы, на Ваш взгляд, последствия национальной катастрофы 93-го года?

С. Б.: Последствия трагичны для социальной системы, которая существо­вала в течение XX века. Была уничтожена система Советов народных депутатов, нанесен удар по местному самоуправлению. Пошла тотальная приватизация уже без контроля Верховного Совета. Что касается русской нации, то я бы не сказал, что последствия могут быть сведены только к государственному пере­во­роту. Был завершен этап советской истории, когда национальное предавали забвению. И в этом отношении — я убежден — был дан новый импульс для возрождения русского национального самосознания. Разумеется, не по воле Ельцина и его окружения. Вопреки им.

Не могу не вернуться к заявлению X Съезда, которое депутаты одобрили по моей инициативе в последние наши минуты в Верховном Совете, где мы сказали: нам нечего стыдиться — мы защищали Конституцию. Мы сделали все, что могли. Мы выходим с гордо поднятой головой, побежденные, но не сломленные. При этом мы призываем не к гражданской войне, а к тому, чтобы политическими средствами преодолевать последствия государственного переворота.

Может быть, кто-то скажет, что это мои конституционные иллюзии. Но я убежден, что мы не должны поддаваться на провокацию, когда русский человек стреляет в русского человека. Слишком многие мечтают о том, чтобы мы сами себя уничтожили. Наоборот, мы должны объединяться против той компрадорской олигархии, которая после 93-го года захватила страну. Это тоже последствие 93-го года — компрадорская олигархия стала  п  р а в я щ е й  с и л о й  в России.

А. К.: Сегодня Вы возглавляете партию национального возрождения “Народная воля”.

С. Б.: “Народной воле” удалось объединить до того разрозненные патриотические организации — Российский общенародный союз, движение “Спас”, Союз реалистов, православную часть Русского национального единства, часть национально мыслящих представителей “Духовного наследия” и ряда других организаций. Мы создали новую полити­ческую партию, потому что наступила новая эпоха. Она требует новых методов работы, новых ответов на новые вопросы.  Билет номер один у нас выписан на имя Льва Александровича Тихомирова, который был, с одной стороны, создателем “Народной воли” в XIX веке, чья программа и тактика действий хорошо известны, а с другой стороны — стал оплотом русской державности. Ориентирами для нас являются идеи, изложенные в трудах Льва Тихомирова, Ивана Ильина, митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна и других наших великих соотечественников, которые исповедовали национальные ценности и придерживались национальных традиций.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N10, 2003
    Copyright ©"Наш современник" 2003

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •