НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

К 65-летию поэта Вячеслава Богданова

(1937—1975)

 

СЛОВО О друге

Если бы судьба дала Вячеславу Богданову пожить еще десять-пятнадцать лет, он стал бы, несомненно, очень крупным поэтом.

Поэты, вышедшие из рабочей среды, должны приобретать знания и литературный опыт по дороге к заводской проходной. А знания и опыт, приобретенные в цехе и помноженные на знания и опыт духов­ного мира, безусловно, дают писателю то, чего не даст ему ни одна аудитория.

Вячеслав Богданов быстро шел к своему призванию, зорким глазом оценивая пространство, которое он был обязан “обжить” вдохновением и словом:

 

Горела степь багряным цветом

И наплывал закатный мрак.

Стекали травы в буерак,

Перепела рыдали где-то.

 

Посмотрите, какая осторожная тревога художника выразилась в строфе!.. Он словно бы готовит себя, душу и сердце к чему-то сильному и большому. Имя этому — природа, дарование, совесть... Главное в поэте — чуткость к музыке жизни, к ветру Родины.

 

Камыш и тот, заслушавшись, притих.

Звала меня таинственная сила.

Но песня глуше,

Глуше каждый миг,

Все дальше уходила.

 

Вячеслав Богданов все больше и больше “прирастал” к синеве и раздолью не только потому, что он пришел на завод из деревни, но и потому (даже вероятнее всего, потому), что, рано познав железный труд, железный огонь, железное дыхание мартенов и домен, не мог не припасть на колени перед бессмертным бегом грозы, перед блеском и шумом моря.

Все, что создал человек гуманного на земле, — все на благо земли, а не на ее разрушение. И железо добыл человек — на благо жизни!

 

Я свой путь продумываю снова.

Как весенний улей — голова...

Все ошибки переплавлю в слово

На огне кровей и торжества!

 

Такое не скажешь походя. Такое надо сначала завоевать длинными годами, протекшими по огненным желобам домен и мартенов... На труде замешана человеческая воля, на труде восходит и талант человека. Вячеслав Богданов был очень трудолюбив. Прекрасный слесарь. Настоя­щий, без бахвальства и “чумазости”, рабочий. Ныне — рано ушедший русский поэт...

На Урал он приехал из черноземной Тамбовщины. Худой, тихий, совестливый. Отец его погиб на фронте. Мать — день и ночь на колхозной работе. Встретились мы с ним на пороге школы ФЗО № 5 в 1953 году в Челябинске. Сразу подружились, похожие друг на друга биографиями, любовью к стихам, к свету...

      Пришли в литературное объединение Челябинского металлур­гического завода. Ныне — это одно из самых сильных литературных объединений, из которого вышли двенадцать членов Союза писателей СССР. Мы уважительно и любовно относились к творчеству Людмилы Константиновны Татьяничевой и Бориса Александровича Ручьева. Постоянно встречались с Михаилом Львовым. Гордились своими земляками.

      Многие годы укрепляли и берегли дружбу с Василием Дмитриевичем Федоровым, чье непосредственное влияние на наши судьбы и на наше творчество — несомненно.

Нельзя брать слово неверными руками. Вячеслав Богданов был верен призванию, верен жизни. Он отлично понимал, что призвание — нечто большое и значительное — по труду, по необходимости учиться и растить в себе личность.

Его стихи стремительно набирали высоту. Особенно — после учебы в Москве на Высших литературных курсах. Казалось, появился новый Богданов: чуточку злой, иронично настроенный к самому себе, к тому, о котором бойко писали “многотиражные” критики...

Не пресловутую “рабочесть”, а рабочее достоинство хотел петь Вячеслав Богданов, не псевдооптимизм, а глубокую веру в судьбу и предначертание человека.

 

Я так давно не слышал соловья,

Мной эта птица издавна любима,

Как никогда,

Теперь необходимо

Мне навестить родимые края, —

Я так давно не слышал соловья.

 

Вячеслав Богданов понимал, что быть поэтом — дело чрезвычайно нелегкое. И журчащий родник, и журавлиные крики, и летящее зарево завода — все должно войти в углубленную душу. Только трезвая и беспо­щадная память, только храбрая совесть поэта смогли подсказать ему такое:

 

Расцвела агава в южном парке,

Цвет фонтаном заструился ярким.

Тридцать лет всего живет агава

И цвести лишь раз имеет право.

Только раз —

Цвести высоким цветом,

Увядая навсегда при этом.

Как ее возвысила планета —

Умереть от собственного цвета!

 

Валентин Сорокин

 

 

РОДИМЫЙ ДОМ

Н. Тряпкину

 

К дверям забитым я зимой приеду,

Замочный ключ до боли сжав в горсти.

И улыбнусь хорошему соседу,

И попрошу мне клещи принести.

Я в дом родной вернусь не блудным гостем!

И, как любовь,

Я ключ к нему сберег.

И под рукой

Застонут длинно гвозди

И упадут, как слезы, на порог...

И тишина мне бросится на плечи,

А голуби забьются под стреху.

Трубу открою в стылой русской печке

И, словно память, пламя разожгу!

Где Бог сидел — снежок набила вьюга.

И, осмотрев на карточках родство, —

Я вместо Бога

Сяду в правый угол,

Огонь в печи приняв за божество!

Дыши высоким пламенем, солома!

Пускай деревня видит наяву,

Как мой поклон —

Дымок над отчим домом —

Всему, чем я страдаю и живу!..

                                                               1966

 

В СТРАДУ

Заглушен крик перепелиный

С рассветом солнечного дня.

Колосья движутся лавиной,

О крылья хедера звеня.

 

Грузовики без остановки

Спешат к комбайну по гудку,

И тарахтелки-сортировки

Не умолкают на току.

 

Когда закончится работа,

Когда замрет моторный гуд,

За темной шторой горизонта

Передо мною вновь встают

 

Хлеба, шумящие, как море,

Рябины горькие плоды

И кровью пахнущие зори

Военной памятной страды.

 

У кузни сломанные жатки,

А в кузне гайки не найдешь.

И молчаливые солдатки

Вручную убирают рожь.

 

Дождями их согнула осень,

Но так работают сплеча,

Аж усталь золотом колосьев

В глазах вскипает по ночам.

 

Но от судьбины непокорной

Никто не охнул, не поник.

И только рожь роняла зерна,

Как будто плакала за них.

      1962

ДОРОГА

Веселых птиц степные голоса

Над головой висят как озаренье.

По дымным строкам вешнего овса

Легла моя дорога до селенья.

Я городской,

Пешком ходить отвык,

По чернозему все ж легко идти мне.

Веду с полями разговор интимный,

С надеждой жду попутный грузовик,

Ко мне пристал в дороге важный шмель,

Его полет и золотист и шелков.

Я лег в траву,

Под головой портфель,

Проходит мимо женщина с кошелкой.

В ее глазах усталость и весна,

А за плечом в кошелке — повилика.

Повеяло вдруг древностью великой,

Когда взглянула на меня она.

Я тихо встал.

Отвесил ей поклон,

Она, слегка седые вскинув брови:

— Несу траву теленку и корове,

Вот жду сынка,

Подумала, что он... —

Пошла она, не замедляя шаг,

В негромкое село свое степное.

Но слышатся и слышатся в ушах

Ее шаги,

Тяжелые от зноя.

Иду ей вслед,

Мой новенький портфель

Заигрывает с солнышком полдневным.

И привязалась дума,

Словно шмель,

О женщине с ее заботой древней —

О сыне, о корове, о телке...

И я скажу словами очевидца:

— От матерей живущим вдалеке,

Нам это и ночами не приснится!.. —

День ликовал на всем моем пути.

Был мир овсяный под лучами шелков...

А я всего лишь видел впереди

Ее — простую женщину с кошелкой...

                                                                   1974

ПАМЯТИ БОРИСА РУЧЬЕВА

Гляжу на могильные плиты.

И все же не верю в беду!..

Бывало, приеду в Магнитку,

К Борису Ручьеву приду.

Откроет он дверь. По привычке

Спокойно продумает речь.

В любом разговоре обычном

Любил цену слова беречь.

Он брал свою кровную книгу.

...Я знаю стихи наизусть,

Но снова таинственным мигом

Душа моя полнится пусть!

Глядел я на смуглые руки,

Их жесту спокойному рад.

...Как смог пронести через муки

Ты свой голубеющий взгляд?!

Как смог ты с индустрией спеться,

Сбрататься с Магнитной горой...

Как смог ты

Ранимое сердце

Высоко поднять,

Как герой.

Я знаю,

Мы все не из стали,

И всех поджидает черед...

Но слышу —

Твоими устами

Магнитка,

Россия поет!

            1974

ПАМЯТНЫЕ ВЕРСТЫ

От Смоленска до Брянска

Путь наш лег по весне.

По могиле по братской

Здесь на каждой версте.

Дышат дали устало,

Тает радушно снег...

На литых пьедесталах

Пушки — дулами вверх.

И бежит наш автобус

Дням обугленным вслед, —

В бесконечную пропасть

Жерлов пушек

И бед...

Вдруг слова,

Словно порох:

— Здесь сражался наш полк. —

И товарищ к шоферу:

— Тормозни-ка, браток?! —

И сошел по ступеням.

За чертой большака,

Опустясь на колени,

Землю взвесил в руках...

Завязал он в платочек

С украинской каймой

Той землицы комочек,

Видно, детям

Домой...

А над пашнею грустно

Плыл весенний туман.

Я налил белорусу

Горькой водки стакан.

Вновь бежал наш автобус

Дням обугленным вслед, —

В бесконечную пропасть

Жерлов пушек

И бед...

      1969

 

ЖЕЛАНИЕ

В. Сорокину

 

За какими делами захватит

Час последний в дороге меня?

Я б хотел умереть на закате,

На руках догоревшего дня.

Я с рожденья не верю в беспечность.

И за это под шум деревень

Впереди будет — тихая вечность,

Позади — голубеющий день...

Вам на память оставлю заботы,

Я не шел от забот стороной.

И покой на земле заработал —

День последний остался за мной!

И за мной — отшумевшие травы

И железных цехов голоса...

А  во мне эту вечную славу

Приютили душа и глаза.

Приютили, взрастили, согрели

Всем, чем мы и горды и сильны...

И вплели в полуночные трели

Соловьиной сквозной тишины.

По дорогам нетореным,

Тряским

Из-под рук моих песня и труд

Далеко уходили,

Как сказки,

И как сказки со мной уйдут!..

               1974

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N9, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •