НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

 

МОЗАИКА ВОЙНЫ

 

*   *   *

Непоколебимо решение фюрера сровнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов, которое в противном случае мы потом вынуждены будем кормить в течение зимы... Это будет “народное бедствие”, которое лишит центров не только большевизм, но московитов вообще.

Франц Гальдер,

начальник генерального штаба

сухопутных войск вермахта

 

...900 дней бились войска Красной Армии, Военно-Морского Флота и жители города за свой любимый Ленинград. Ни массовые жертвы, ни голод, ни холод не сломили дух и доблесть защитников города Ленина...

О героической обороне Ленинграда напи­сано много. И все-таки, мне кажется, о Ленин­граде в годы войны, так же как и о всех наших городах-героях, следовало бы создать спе­циаль­ную серию книг-эпопей... построенных прежде всего на фактологическом, докумен­тальном материале, написанных искренне и правдиво... пусть молодежь в образах героев узнает своих отцов и матерей...

Это стоило бы сделать, пока живы очевидцы и участники тех героических событий...

Г. К. Жуков

 

В Подмосковье, в городе Красногорске, живет удивительный человек: участник блокады и обороны Ленинграда, ветеран войны и труда, полковник медицинской службы в отставке, художник и скульптор, архивист и мемуарист Василий Михайлович Леонтьев. В свои 76 лет он продолжает работать врачом высшей категории в госпитале имени А. А. Вишневского.

Вот что писала о нем местная газета “Красногорский вестник” от 22 февраля 2001 года:

 

...его дед по отцовской линии служил в минном oфицерском классе в Кронштадте, а дед по линии матери был знатным кровельщиком в Питере. Сам Василий Михайлович родился в Поморье, на родине Ломоносова, куда родители приехали по заданию партии осуществлять коллективизацию.

 Помнит В. М. Леонтьев заливные луга, на которых паслись стада тучных коров, первую гидроэлектростанцию, которую его отец построил для колхозников в Холмогорах, и себя самого, не по годам солидного, шагающего рядом с отцом. Войдя в избу, малыш к изумлению всех присутствующих степенно здоровался за руку с хозяином и, задрав голову кверху,  говорил: “Иван Петрович, записывайтесь в колхоз!”

 A пoтом семья Леонтьевых уехала в Питер, и мальчик начал ходить в школу, которую успешно окончил в июне 1943 года.

 Выпускной бал для всех 70 выпускников школ блокадного Ленинграда и 200 гостей состоялся в Центральном дворце пионеров. Все было на том балу— музыка, танцы, сияющие молодые глаза, улыбки и блокадные пирожные из черного хлеба — по одному на каждого участника встречи. Вася свое пирожное принес домой — там ждали его младшая сестренка и мама, которая работала на Гознаке, отец же с первых дней войны был на фронте и в строительных частях дошел до самого Берлина.

 Когда мальчику исполнилось 14 лет, он завел дневник, который прятал от посторонних глаз. В дневник он старательно и откровенно записывал все, что происходило вокруг, о чем он мечтал, думал, что запало в душу. Есть в этом дневнике записи о начале Великой Отечественной, о днях, которые становятся все длиннее, холоднее и голоднее, о том, что хоть в их дом и попало три снаряда, ни одно стекло из окон в квартире не вылетело — Вася загодя заделал их снаружи фанерой. Писал он о любимых книгах, посвященных путешествиям и путешественникам, своих друзьях — таких же, как он, блокадных мальчишках, о том, как дежурили они в подъездах домов и на крышах зданий, как тушили “зажигалки”, и, наконец, о том, как пришло к нему решение идти на фронт в действующую армию.

 Кстати говоря, оказывается, до сих пор нигде ничего не было написано ни об учебе ребят в блокадном Ленинграде, когда сразу по три-четыре класса занимались одновременно в подвале какого-нибудь дома, согреваясь около печки-буржуйки; ни об их эвакуации, в частности в Кировскую область, когда на станциях по ходу следования состава детей обязательно кормили горячей пищей, по прибытии на место развозили на подводах по домам колхозников, а зимой на двоих-троих обязательно выдавали пару крепких валенок, чтобы попеременно ходить на занятия в школу...

Линия фронта, по воспоминаниям ветерана, в ту пору была совсем недалеко от Ленинграда, и однажды 17-летний выпускник школы сел со знакомыми офицерами в грузовую машину и отправился добровольцем на этот самый фронт, твердо веря в то, что война скоро закончится и он вернется домой.

 Поставили паренька замковым к 152-миллиметровой пушке-гаубице, а потом, когда выяснилось, что во Дворце пионеров он занимался не только в телефонном, но и в кружке фотодела, перевели в фотовзвод армейской разведки при штабе армии. А тут — сражение на Курской дуге. Сталин издает приказ о том, что кадры необходимо беречь, и выпускников школ-десятилеток начали отправлять с фронтов для продолжения учебы в высших учебных заведениях.

В 1948 году Василий Леонтьев окончил Военно-морскую академию.

Первую практику будущий врач проходил на крейсерской подлодке “Катюша-21”, торпедировавшей немецкий линкоp “Тирпиц”, которую немцы искали повсюду, чтобы отомстить. На этой подлодке В. М. Леонтьев был не только фельдшером, но и начпродом, и начфином. Об этом времени напоминает сейчас ветерану его картина “По “Тирпицу” — пли!”, которую он написал уже здесь, в Красногорске.

 Кстати говоря, будущий морской офицер еще учился заочно на биологическом факультете Ленинградского университета, мечтая в глубине души посвятить себя лабораторной диагностике, быть врачом-диагностом. И его мечта осуществилась.

Старший лейтенант медицинской службы попал служить в Советскую Гавань. Работал бактериологом, а затем в санитарно-эпидемиологической лаборатории в бухте Постовой. Затем местом службы стала бригада строящихся кораблей в Комсомольске-на-Амуре, где бактериологическую лабораторию ему, по сути дела, пришлось создавать с нуля; потом Главный госпиталь Тихоокеанского флота во Владивостоке, где молодой врач продолжал заниматься как лабораторными исследованиями, так и любимой диагностикой.

А дальше была служба в Германии и госпитале имени Вишневского в Красногорске, куда семья Леонтьевых переехала в 1967 году, да так и осталась навсегда. Жена Василия Михайловича Валентина Николаевна — выпускница ленинградского медицинского училища, которая 18-летней девчонкой отправилась с мужем к первому месту его службы в Советскую Гавань, была правой его рукой в бактериологической лаборатории, работая и с брюшным тифом, и с паратифами, и с дизентерией.

 Уже золотую свадьбу отпраздновали супруги Леонтьевы, а все не нарадуются друг на друга.

 Дочь Татьяна Васильевна родилась в Комсомольске-на-Амуре, поездила с родителями по белу свету и, закончив одну из красногорских школ, тоже стала медиком. Здесь же, в Красногорске, Татьяна вышла замуж за офицера-строителя Валерия Викторовича Гаврюченкова, трудами которого в госпитале имени
А. А. Вишневского возведено много новых корпусов, в частности диагностический и все терапевтические. По военной линии пошли и их дети —Дмитрий и Михаил, один из которых уже старший военный врач, а другой — военный переводчик...

Леонтьев — автор пятидесяти опубликованных в печати научных медицинских трудов по любимому делу.

 

Вернемся, однако, в прифронтовой Ленинград.

Надеемся, что страницы, отобранные нами для “Мозаики войны”, не оставят наших читателей равнодушными.

 

Блокадный дневник школьника

Светлой памяти мамы

Полины Дмитриевны

 

22 ИЮНЯ 1941 ГОДА. До этого дня много купались. Уже все загорели. И сегодня утром решили с сестрой Лидой пойти купаться. Попили чайку, и в этот момент по радио объявляют, что будет выступать Молотов. Я подумал, что он скажет о войне с Турцией, так как ходили такие слухи. Когда начал выступать Молотов, то у всех было какое-то нервное чувство. В этот день, который запомнился мне на всю жизнь, Германия совершила налет на Минск, Киев, Житомир и другие города. Молотов отдал приказ о том, чтобы отбить провокацию со стороны Германии. К вечеру сообщили, что немцы заняли три города на Украине. Вышло три постановления об объявлении военного положения почти на всей европейской территории СССР, о мобилизации мужчин 1905 года рождения и моложе.

26 ИЮНЯ. По Ленинграду началась охота за подозрительными личностями. Конечно, большинство пойманных оказались честными советскими людьми. Но бдительность! Нас предупреждали и раньше... Вечером мама проводила Лиду в эвакуацию с детьми Гознака в Тихвин.

8  ИЮЛЯ. В Ленинграде почти каждый день бывают тревоги, но самолеты не появляются над городом, их отбивают.

Нормы на хлеб установлены следующие: рабочим — по 800 граммов, служащим — по 600, иждивенцам и детям — по 400 граммов. Сначала за хлебом были очереди: якобы продавцы не привыкли быстро продавать по карточкам, потом очереди исчезли.

Наряду с обычными магазинами есть и “коммерческие”. Хлеб в них стоит 2 рубля 50 копеек, булка — 5-80, масло — 50 рублей. Мы “коммерческое” не берем — нам пока хватает нормы...

17 ИЮЛЯ. Папе пришла повестка — явиться в клуб Ногина на проспект Огородникова. Оттуда — на Обводный, в клуб Цюрупы. Послал маме записку, чтобы срочно ехала за Лидой в Тихвин. И мама уехала. Когда Ленинград оказался в окружении, мы все поняли, как папа был прав, послав маму за Лидой!

Вечером папу направили на Тучкову набережную. Я его провожал, шел рядом со строем. Там их посадили на баржу и ночью отправили куда-то по Неве. Я вернулся в пустую квартиру.

22 ИЮЛЯ. Месяц войны, а сколько событий! Как  немцы прут! Как меняются военные направления!

Мама рассказывает, какой трудный путь был до Тихвина, ведь в сформированные вагоны с эвакуированными провожатых не пускают! Ехала и на паровозе, и в тендере. Обратно, с Лидой, не легче. Попали в вагон товарняка, в котором возили то ли мазут, то ли солидол...

1—2 СЕНТЯБРЯ.   Какие мы умницы — взяли с огорода все, что смогли, что не успели еще разворовать: и картошку, и капусту... и даже зеленые листья капусты — ее называют “хряпа”. Да и папа молодец: оставил нам почти целый мешок сухарей, размочишь сухарик — и пей с ним чаек! Он не выбрасывал ни корочки белого, ни кусочка черного, сушил в газовой духовке, чтобы летом свезти на дачу хозяйке для коровы. А вот пригодились и нам!..

8 СЕНТЯБРЯ.   Слышал от солдат, что у нас есть такая сила, которая может все смести! Где-то под Ленинградом вроде бы ударили так, что на громадной территории земля горела, люди все бросились бежать, а некоторые даже сходили с ума! Это что-то похоже на тысячи термитных зажигалок. Такие вот слухи ходили по городу!*

15 ОКТЯБРЯ. Я стоял в подворотне с тетей Варей, управдомом и Крицким, соседом. Когда упали зажигалки, управдом побежала на чердак посмотреть, не попало ли что к нам. Я увидел, что у гаража горит зажигалка, побежал с Крицким, но у песка лопаты не оказалось. Крицкой побежал за ней. А я набрал руками песок в кубанку и стал тушить зажигалку, так и потушил. Полетела новая серия где-то поблизости. Прилег на тротуар рядом с домом. Новой порцией песка потушил зажигалку. Некоторое время я ходил, как пьяный и слепой, с черными кругами в глазах. Это меня ослепила зажигалка. Думал, что совсем уж ослеп, но через некоторое время все прошло. Новая серия зажигалок попала во двор казарм на углу Первой Красноармейской и проспекта Красных Командиров. Загорелись дрова и патроны. Через улицу долгое время был слышен треск патронов. Сева Давыдов живет там и рассказал, что кроме зажигалок их засыпали ржавыми гвоздями. Потом слышал, что немцы сбрасывают куски рельсов, шпалы, камни и бомбы с песком, а еще сбрасывают металлические стержни, как напильники. Это не для поражения ли людей, которые тушат пожары, не для устрашения ли? Они производят своеобразный свист и вибрирующий шум... В городе поговаривают о немецких листовках, якобы сбрасываемых с самолетов.

 

Советские дамочки,

Не копайте ямочки —

Пойдут наши таночки,

Зароют ваши ямочки.

Ленинградские матрешки,

Мойте окошки — не будет бомбежки.

 

А может, кое-что придумывают и внутри города.

В Ленинграде сохранились столовые, где можно поесть без карточек, там большие очереди. Готовят супы из соевых бобов и зеленой капусты (хряпы). Продают и дуранду (жмыхи), но за ней очереди с 5 часов утра.

20 ОКТЯБРЯ. Несколько дней не было тревог, но в это время немцы бомбили Москву, болею душой за Москву. Много читал о 1812 годе, о пожаре в Москве. У нас на улицах строятся баррикады на углах пересечения улиц, на первых этажах делаются амбразуры из кирпича (людей — жильцов — переселяют). Город готовится к боям за каждый квартал.

Выдали (выкупили) свинину, и вот на день у нас в рацион идет: 50  граммов свинины для первого, 200 граммов крупы, 1 кг хлеба. Добавка — немного картошки. К чаю по одному сухарику маленькому из папиного “фонда”, по кусочку сахара или конфетки. Это на четверых. Распорядок же таков: утром из самовара слабенький кофеек или чаек. Кусочек хлеба с маслицем или солькой. Часа в три обед. Бабушка варит суп на два дня. На обед небольшая тарелочка супа, треть дневной порции хлеба. На второе немного картошки или каши, когда киселек, когда ничего. В 7 часов вечера такой же чаек...

В городе многие уже начинают пухнуть, особенно те, которые отдают хлеб за табак.

23 ОКТЯБРЯ. Вечером натаскали с мамой кирпичей для печурки. Делать буржуйку железную не рационально. Мама заказала у кровельщика железную трубу.

9 НОЯБРЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ. Спали долго. Метет пурга. Был обстрел. Город обрел вид своеобразной крепости, даже большие окна в магазинах заложены мешками с песком и обшиты досками. Часов в 8 вечера на улицах почти нет людей. Иногда в темноте слышно: “Стой! Кто идет?” Это патрули из рабочих отрядов охраняют спокойствие города. Разрешается движение пешеходов с пяти утра и до десяти часов вечера. Мы ведь живем в нескольких километрах от фронта. И днем и вечером иногда слышны приглушенные канонада или отдельные выстрелы — воюют! Город рано погружается в темноту, не увидишь блеска купола Исаакия, шпилей Адмиралтейства и Петропавловки — закрашены. Не увидишь памятники Петру, Николаю Первому и другим — они обложены песком и обшиты досками. Увезли куда-то коней с Аничкова моста.

10 НОЯБРЯ. Встал пораньше, бабушки и мамы нет. Согрел самовар, сам попил чай с картофельными котлетками, с добавленным “меланжем”*. Оставил  и Лиде, проснется — сама себя обслужит. Пошел в школу...

12 НОЯБРЯ. И в школе изменения. Сегодня суп капустный уже продается с вырезкой талона на крупу в 25 граммов, хотя в тарелке не было ни крупинки. За 100 граммов вареных макарон вырезают 50 граммов крупы. На уроке математики можно ребятам дать задачу: на сколько дней их жизни хватит карточки, если вырезать у них, иждивенцев, в день по 50 граммов крупы? Без “вырезки” можно было купить только по одному стакану чая с конфеткой по 7 копеек (по два — нельзя).

По радио говорили, что Ленинград находится в немецкой блокаде и подвезти продукты никак нельзя. Но ленинградцы должны все претерпеть для достижения победы над врагом, как терпело и отстаивало город население в 1918 году, когда к нему рвался Юденич. Наши части стараются оттеснить немцев от города, для этого нужно делать больше снарядов, пушек и другого оружия...

13 НОЯБРЯ. Сегодня рабочим выдают по 300 граммов хлеба, всем остальным — по 150. Сходил в магазин и получил на два дня 1200 граммов. Хлеб теплый, сырой и очень тяжелый (получилось немного больше кирпичика). От папы давно не получали весточек. Где он, бедный? Мы-то хоть кучкой. Сначала он писал, что находится на трудовых работах в Смоленской области, в хозчасти, в связи с инвалидностью. Потом перевели куда-то под Москву. Мама хотела послать посылку, собрала теплое белье, носки, рукавицы, немного сухариков (пока это еще его сухари), шоколаду (из нашего резерва), папирос, чтобы угостил товарищей по службе. Но адреса нет...

14 НОЯБРЯ. Ночь была морозная и очень звездная, день ясный. По радио сообщили, что в городе обезвредили крупную шпионскую организацию. Она получала задания “разлагать” людей и устраивать диверсии.

16 НОЯБРЯ. Начал работать — электромонтером. Получил 40 рублей. Прикинул: сколько же на них можно купить хлеба? Сейчас все расчеты ведутся исходя из цены на хлеб. А я толком и не знаю, сколько стоит хлеб на черном рынке. В магазинах же цены пока неизменные, хотя  и идет война! Ни в одной стране мира такого не было! Цена на всё взвинчивались!..

20 НОЯБРЯ. Сегодня нормы на хлеб уже такие: маме — 250 граммов на день, нам с Лидой — 125. Итого — полкило!

21 НОЯБРЯ. Объявили нормы на третью декаду ноября.

На маму На Лиду На меня

Мясо 500 граммов 150 150

Конфеты 300 250 200

Крупа 500 400 200

Жиры 275 175 —

Сахар 50 100 50

Сухофрукты — 100 —

Шоколад — 100 —

 

7 ДЕКАБРЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ. Электричества нет, живем при коптилке. Трамваи не ходят — по этой же причине.

Мороз страшенный, как будто весь космический холод обрушился на Ленинград! Прямо дыхание захватывает. И что интересно: солнце яркое, небо голубое, весь город — как на ладони, а налетов вражеской авиации уже длительное время нет! Военные говорят, что у немцев нет касторового масла, которое необходимо для самолетов в сильные морозы*. Немцы не предполагали воевать в такой холод! А еще думаю, что они перебросили свою авиацию куда-нибудь к югу...

13 ДЕКАБРЯ, СУББОТА. Ура! Ура! Ура! Наши ожидания оправдались. Блестящая победа наших над немцами под Москвой! Немцы хотели окружить Москву и взять ее приступом, ведь везли даже гранит для установки там памятника Победы**. Немцы отступают и порой бегут, бросая оружие и технику. Освобождено несколько городов. Потери немцев в живой силе — более 85 тысяч...

15 ДЕКАБРЯ. Стоят сильнейшие морозы. На кухне замерзает вода. В комнате холодно, хотя разумно топим три раза. В школе продают суп или щи без выреза крупы. Дома попробовали соевое масло, раньше мы такого не знали, да и его мало. Поговаривают об олифе. Если ее прогреть, то она вроде бы избавляется от свинца. Не знаю, я не химик.

16 ДЕКАБРЯ. В городе большая смертность, только в доме № 14 из оставшихся умерло 7 человек мужчин.

 В больницах во дворах собирают трупы, хоронить многие не могут по экономическим причинам — плати хлебом! Складывают штабелями. Хоронят в братские могилы по 40—50 трупов...

Беспокоимся о папе. Но по-прежнему о нем нет никаких сведений. Ведь он ушел в бушлате. А здоровье-то подорвано еще на гражданской войне. Мама все время поддерживала его хорошим питанием....

25 ДЕКАБРЯ. Пошел в школу за справкой на карточки и узнал, что норму хлеба прибавили: рабочим — 350 граммов, остальным — 200. Слышал, что в  день по городу умирает около 2000 человек, это и видно по похоронным санкам и по валяющимся завернутым трупам у домов. Крепкий человек попадается редко.

В школе начались серии контрольных, дело к концу четверти. Думал закончить четверть на “хорошо”, но получил на контрольной случайно “пса”, и теперь он будет и в четверти.

31 ДЕКАБРЯ 1941 ГОДА. Этот Новый год будем встречать с пивом (продали для праздника!) и за чаем. Спать улеглись  в 10 вечера и слушали концерт до 11 часов. Карточки получены на третью декаду, но в магазинах ничего нет.

1 ЯНВАРЯ 1942 ГОДА. Думаем, что в этом году мы победим. Наши взяли Калугу.

5 ЯНВАРЯ. Развивается черный рынок.

350 граммов хлеба стоят 125 рублей,

100 граммов шоколада — 200 рублей,

коробок спичек — 7 рублей,

половина свечи — 30 рублей.

 

Положение с продовольствием все больше ухудшается. Очереди за продуктами громадные. Я не пойму — почему, не вредят ли где? Почти в каждый продукт добавлена дуранда — жмых. И в конфеты, и в повидло, и есть просто дурандная мука.

11 ФЕВРАЛЯ. Ура! Прибавка! Рабочим — 500 граммов, служащим — 400, иждивенцам и детям — по 300 граммов, да и хлеб не такой, как выдавали при минимуме в 125. Я сразу же пошел в булочную (очередь была небольшая) и выкупил на два дня 2 килограмма 200 граммов. Стоимость — 1 рубль                   25 копеек за килограмм. И сразу отметил: идет война, а цены на главное для народа не повышают, как было в истории при всех войнах.

13 ФЕВРАЛЯ. Прибавка прибавкой, но смертность велика, среди мужчин особо. А по радио объявляют, что тому или иному заводу требуются рабочие. Эти рабочие или уже в штабелях (писать мне об этом скорбно!), или дома, передвигаться не могут.

Люди на улицах закутаны, вглядишься в лицо и видишь явную дистрофию. На рынках — оживленная торговля, небольшие рынки и у магазинов. Вещи идут на продукты, продукты — на деньги. Хлеб стоит по 35—40 рублей за           100 граммов. За хлеб можно выменять от студня до вязанки дров. За пачку папирос дают 200 граммов хлеба (то есть до 80 рублей). Отдельно папироса — 5 рублей. Кусочек пиленого сахара — 25 рублей, конфета — 30 рублей. Спички — 10 рублей за коробок, плитка столярного клея — 25— 30 рублей.

1 МАРТА. Вечером мама поджарила хлеб на натуральной олифе, крестный сказал, что это можно, если олифу сначала прокипятить с солью, потом жарить. Получилось хорошо, никакого особого привкуса нет.

4 МАРТА. Карточки выдали с изменениями. Гознак, значит, не смог изготовить, кончилась целлюлоза? Карточки впервые без водяного знака!

27 МАРТА. Объявлено о выдаче-продаже детям сверх нормы по 50 граммов семги. Это подарок трудящихся Мурманской области. Радио сообщает о подарках ленинградцам от ряда областей, но мы что-то не замечаем их.

7 АПРЕЛЯ. Я глубоко убежден, что в  защите и спасении Ленинграда главная роль принадлежит женщинам. Заслуги групп МПВО просто неоценимы! Они везде: и трупы вывозят, и пожары тушат, и по квартирам пройдут — помогут немощным, ослабевшим... Не говорю уже о зенитчицах, прожекто­ристках, медичках — сплошь девчата! А мужчин совсем мало...

25 АПРЕЛЯ. Не могу не “обнародовать” предпраздничные выдачи (продажи):

  

                                                                 Рабочим       Служащим    Иждивенцам         Детям

                      

27 АВГУСТА. Большая новость: с сентября иждивенческие карточки будут выдаваться детям с 12 до 15 лет, мужчинам и женщинам с 55 лет и инвалидам 1-й и 2-й категорий! Все остальные должны работать! “Кто не работает, тот не ест!” Значит, мне — карточки нет! — работай!

30 АВГУСТА. Куда же устроиться на работу, хотя бы временно? На хлебозаводе мест нет. Зато в артели “Заказ-обувь” сказали, что примут учеником на строжку деревянных каблуков.

31 АВГУСТА, ПОНЕДЕЛЬНИК. Оформили на работу. Теперь у меня штамп о месте работы в паспорте. Выдали пропуск и рабочий номер: 2217. Завтра на работу к 8 часам.

1 СЕНТЯБРЯ. Первый день работы прошел так: сначала сходили и отточили ножи, от его остроты зависит результат и успех. Нож изготовлен из полотна пилы по металлу, отличная сталь. Потом учитель дал деревянные болвашки — грубая форма каблука. А еще каблучок-модель. Цех на четвертом этаже. Это большая комната. Около окон стоят верстачки. Работающие сидят на “липках”. Это специфические  сапожные четырехугольные табуретки; деревянное сиденье у каждой заменено на кусок кожи с мягкой подстилкой, с вогнутостью к полу. Сиденье удобное, “разработанное” десятилетиями сапожного мастерства. Вся работа сосредоточена в руках или на фартуке, прикрывающем колени. Настоящая ручная работа! Кое-что делается на деревянном упоре, помещенном на верстачке. Каблучок надо резать при постоянном сравнении с моделью, чтобы он не перегибался ни вперед, ни назад и, конечно, чтобы не косил в сторону. Примеряй и отсекай лишнее, снова примеряй. Выполненный отлично каблучок будет обтянут кожей и сядет на модельную дамскую туфельку. Высота каблучка — 6—8 сантиметров, да он еще и граненый! Не перевелись еще, значит, модницы в Ленинграде! Питание по карточке в столовой. Пока, скажу, — питание хорошее, но дороговатое — по 7—8 рублей на день.

2 СЕНТЯБРЯ. Сегодня уже сам начал резать каблучки. Пару каблучков сделал под наблюдением матери. Работу кончаем в 5 часов.

7 СЕНТЯБРЯ. Вторая рабочая неделя в артели. Уже режу по три пары каблучков. Начальник цеха Тося Иванова рассказала, что до войны каблучники очень хорошо зарабатывали — до двух тысяч в месяц. Но я не думаю остаться каблучником; к октябрю пойду в школу, если будут занятия.

Стало холодать, иногда бывают утренники-заморозки.

11 НОЯБРЯ. После завтрака в столовой пошел в школу. Занятия начи­наются в 9 часов. Было пять уроков. Занимаемся в кабинете естествознания. Отопление слабое, подтапливается через день. Умные руководители выбрали на весь большой район старинную школу, где осталось печное отопление. Ведь в школах советской постройки, просторных и светлых, отопление было водяное. Класс десятый существует практически символично, ведь в классе всего тринадцать учеников (вместе со мной). Ребят четверо: Велли, Алексей Костров, Славницкий и я. Остальные — девы. После учебы спустились во двор пилить дрова.

15 НОЯБРЯ. С утра ездил на Невский и купил за 15 рублей “Войну и мир” Л. Н. Толстого. Книг много в  магазинах. Продают и старые полные собрания сочинений. Книги — моя страсть. Но купить не могу, а ведь собрал бы все самое лучшее. Что может быть лучше книг и репродукций картин?

1 ДЕКАБРЯ. Несколько дней были снегопады, и довольно солидные. Снова комсомолки в ватниках и солдатских ватных штанах, в валенках проводят расчистку улиц и трамвайных путей. На некоторых улицах трамваи идут тихо, пробиваются с трудом. На трамваях подвозят населению дрова. Выгрузят часть у определенного места, обговорят, кто будет охранять по очереди, а другие на санках несколькими рейсами развозят по домам. Какой же у нас народ хороший!

30 ДЕКАБРЯ. В нашем классе двух ребят 1925 года рождения вызывали в военкомат. Перед ними встал вопрос: или дадут окончить школу, или заберут. Одного уже призвали. В этом году 1925 год призывают. В следующем — мой срок. Детям на праздник выдают (продают) 100 граммов печенья, 200 граммов яблочного соуса, 200 граммов клюквы и 90 граммов питьевого шоколада. Рабочие и служащие получают по 1 литру пива. Иждивенцам ничего не выделили (пусть работают).

31 ДЕКАБРЯ 1942 ГОДА. Вечером будем встречать Новый, 1943 год.

6 ЯНВАРЯ. А вот елка и для нас, старшеклассников, от города! Выдали билеты в Театр комедии около Елисеевского на спектакль “Фронт”. И дали даже подарки: по 10 грецких орехов, горсти три сушеных яблок, три конфеты, три печенья и по половинке плитки шоколада. Вот это, конечно, для Лиды. Были тревоги вечером и ночью. Били зенитки, но мы спали.

7 ЯНВАРЯ. Сегодня кончились наши каникулы, а младшим продлили еще на неделю.

9 ЯНВАРЯ. Сегодня включали ток с семи до 12 ночи.

10 ЯНВАРЯ. Ездил в Александринку на оперетту “Марица”. Место на третьем ярусе. Но все хорошо. Музыка и игра отличные. На третьем ярусе тепло, а вот в партере холодновато. Домой добрался к 9 часам. В связи с электрическим “удовольствием” не спали до 12 часов. Я рисовал акварелью.

19 ЯНВАРЯ. Много читаю — поскольку есть электричество. И вот уже к 12 часам сообщение “В последний час”. Наконец-то передали для всех нас долгожданную весть: НАШИ ВОЙСКА ПРОРВАЛИ БЛОКАДУ! А ведь я собирался спать и думал: хорошо было бы, если бы сообщили о Ленинграде. И вот оно — сбылось! И так радостно! Подумал теперь: ПОПАДУТ НЕМЦЫ И В КОТЕЛ ПОД ЛЕНИНГРАДОМ!

Сначала наши прорвались на другой берег Невы, а он высокий, продвинулись на 14 километров, а 18 января встретились части Ленинградского и Волховского фронтов, прорвали кольцо. Эти дни все должны запомнить! Шестнадцать месяцев город был в кольце, и не просто в  кольце, а в кольце смертей, голода, лишений. Теперь получили связь с Большой Землей, которая городу помогала и еще больше поможет. Целую ночь играло радио, передавали музыку, исполняли песни уже военных лет.

20 ЯНВАРЯ. В газете была перепечатка Приказа об изменении в форме одежды воинов армии и флота, покроя шинелей, мундиров; о новых знаках различия на рукавах, о введении погон.

25 ЯНВАРЯ. Продолжается сбор средств на самолеты, танки. Некоторые колхозники вносят по 100—200 тысяч рублей. Дают телеграммы Сталину, и от него получают благодарственные. И в школе начался сбор на танки “Ленинградский школьник”. Мы с Лидой внесли по 10 рублей, а одна девочка — 100 рублей и призвала других следовать ее примеру. Вообще в городе старшеклассников не так много. Сужу об этом по новогоднему сбору в Театре комедии.

21 ФЕВРАЛЯ. Всем прибавили хлеба по 100 граммов, а работающим — по 200 граммов. А еще мы узнали и опробовали американский прессованный фарш в металлических банках. Открываются они, когда начинаешь вращать специальный ключик, закрепленный на стенке.

23 ФЕВРАЛЯ. В райкоме комсомола документально оформили прием в комсомол. А я и так до этого жил и работал  по-комсомольски и даже, можно сказать, по-большевистски, как отец и мать и все русские люди.

6 МАРТА. Указ Президиума Верховного Совета о присвоении Сталину звания Маршала Советского Союза.

16 МАЯ. Ура! Еще одна победа! Пошли электрички с Московского. Не знаю, правда, до какого места. А ведь был работающим только Финляндский. Витебский молчит, Варшавский и Балтийский — пока ехать некуда. Сегодня день рождения у мамы. Собрались вечером и отметили.

10 ИЮНЯ. Сегодня — торжественный день: окончена школа! Получено среднее образование! Пригодится ли аттестат? Как пойдет жизнь дальше?

22 ИЮНЯ. Два года войны — и полное неведение о хотя бы приблизительном сроке окончания! Но мы все верим, что победим!

25 ИЮНЯ. Сегодня принял окончательное решение: не буду дожидаться призыва моего года, пойду на фронт раньше срока — добровольцем!

Швец, и жнец, и в дуду игрец

Нет, не перевелись еще таланты на Руси!

Публикуемые ниже любительские снимки прислал в редакцию журнала ветеран Великой Отечественной войны Виктор Королев. Свой ратный путь он начал в Прибалтике, потом были — Первый Украинский фронт, 3-я гвардейская танковая армия, штурм Берлина, освобождение Праги. После Чехословакии служил в Австрии, в Германии и лишь в 1947 году демобилизовался… Однако дальнейшая судьба фронтовика, по его собственному признанию, оказалась не менее сложной, чем в годы войны! Вот что нам стало известно из его письма: он подвергся репрессии — за то, что оказал сопротивление войскам МГБ в ограблении себя и других. Но не дал “пришить” себе 58-ю статью — изменника Родины — и через полтора года был освобожден, восстановлен в партии… В результате всех этих переживаний в борьбе за справедливость сказалась контузия, полученная в 1944 году на Висле, и ветеран стал пожизненным инвалидом 2-й группы.

С обидой и болью в душе пишет фронтовик о некоторых руководителях “разного пошиба. Когда я воевал, эти людишки под стол пешком ходили. Не нюхав пороха, они имеют о войне поверхностное представление и о нас, вояках, людях 1924 года рождения, которых осталось по всей России менее одной десятой процента, вспоминают лишь в Дни Победы… да и то наряду с мертвыми!”

“Теркин” — такое вот шутливо-уважительное “звание” было “присвоено” друзьями-однополчанами Виктору Королеву — человеку, безусловно, незаурядному, разносторонне одаренному, отнюдь не лишенному чувства юмора…

Чтобы не нарушать индивидуальности, самобытности авторского почерка, мы оставляем без изменений и “художественное оформление” фотографий, и подписи к ним.

3 мая 1945 года. Я и мои однополчане — солдаты мотопехоты — в Берлине. Виктор Ульянкин (стрелка № 1) и я с гитарой в руках (стрелка № 2) улыбаемся друг другу. Среди нас — немка, фрейлейн Эльза, которую мы спасли

из горящего дома. Здесь же и главный спасатель — Кушелев (стрелка № 3)

Моя первая встреча с Твардовским. Александр Трифонович
приехал к нам в полк,
чтобы отметить награждение
нашей 225-й Новгородской дивизии орденом Кутузова.

 

Прошу извинить за качество,
поскольку это — фотокопия со снимка
из армейской газеты военной поры

 

 

 

 

 

 

 

Посылаю вам эту фотографию
для представления моего общего вида. Такую вот новую форму
для контактов с мирным населением ввели нам как победителям
по приказу командующего Центральной группой войск оккупации Г. К. Жукова.

Перед моей поездкой
в американскую зону,
прежде чем сесть в машину,
я сфотографировался, —
как говорится, на всякий случай: мало ли что может случиться…

 

 

 

 

 

В 1946 году в Австрии
3-я гвардей­ская танковая армия проводила конкурс,
в котором я принимал участие…
в шести жанрах!
на лучшего худож­ника-оформителя сцены, живописца, певца, плясуна, поэта и аккордео­ниста,
за что был награжден
почетной грамотой,
премирован радиоприемни­ком “телефункен” и получил благодарности в приказе по армии, подписанном самим маршалом бронетанковых войск,
дважды Героем Советского Союза Павлом Семеновичем Рыбалко!

*   *   *

Александр Захарович Лебединцев родился 18 сентября 1922 года в станице Исправной Баталпашинского отдела.

В марте 1941 года поступил в 1-е Орджоникидзевское пехотное училище. Пройдя ускоренный курс обучения, в декабре получил назначение командиром взвода пешей разведки в 1135-й стрелковый полк 339-й дивизии Южного фронта, затем командовал стрелковой ротой, а летом 1942 года был назначен начальником штаба батальона.

Принимал участие в обороне Кавказа, в боях под Новороссийском, за станицы Эриванскую, Абинскую, Азовскую.

С лета 1943 года в должности начальника разведки 48-го стрелкового полка 38-й стрелковой дивизии, а затем — заместителя начальника штаба полка по оперативной работе участвовал в сражении на Курской дуге, в боях за освобождение Украины. В мае 1944 года был направлен на курсы усовершенст­вования офицеров пехоты. После их окончания в должности начальника штаба стрелкового полка принял участие в освобождении Чехословакии.

После войны окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе, служил в оперативном управлении штаба Закавказского военного округа, в Группе советских войск в Германии, старшим инспектором Главной военной инспекции в Центральном аппарате Министерства обороны. Уволился в запас в звании полковника.

Награжден тремя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды, многими медалями. Почетный гражданин трех сел Украины, которые были освобождены под его командованием.

Один из инициаторов создания и нынешний председатель Совета ветеранов 38-й дважды Краснознаменной Днестровской стрелковой дивизии. На основе разработанных им исторических материалов создано 50 школь­ных музеев боевой славы, посвященных родному соединению.

Живет в Москве.

Перу Александра Захаровича принадлежит весьма объемистая рукопись — история его жизни с рождения и до наших дней. Основной материал, конечно же, относится к годам войны. Автор надеется издать рукопись отдельной книгой, которая, несомненно, представит для читателя определенный интерес. Мы же публикуем лишь несколько фронтовых эпизодов — в том объеме, в каком позволяют нам рамки рубрики “Мозаика войны”.

 

Начальник штаба поставил задачу сделать засаду в водяной мельнице, стоявшей на нейтральной полосе, так как пехота якобы сообщала о посещении ее ночами немцами. Я в это не поверил, но решил проверить, устроив там ночную засаду. Примерно к полуночи послышался негромкий шорох у входной двери, мы приготовились к нападению, но показалась голова телка, который, видимо, не раз сюда заглядывал полакомиться отрубями и слизывать мучную пыль со ступенек и досок возвышения. Не хотелось ему уходить от кормушки, но пришлось с нами проследовать прямо в штаб, где проснулось все начальство. Передали бесхозную животину на мясное довольствие в комендантский взвод, ибо местных жителей в селе не было.

Начальство требовало “языка” и почему-то именно от нашего взвода. Конечно, совершать нападение на высоту 73.1 было безумием во всех отношениях. Мы решили изучить подступы южнее ее. Как оказалось, минных полей здесь не было с обеих сторон, проволочных заборов тоже. Только в отдельных местах была спираль Бруно внаброс. Конечно, вся эта ложбина простреливалась многослойным огнем с южных скатов высоты и северной окраины села Надежда. Мы уже тогда понимали, что немцы не любят зимовать в землянках и только  крайних случаях строят полевые сооружения долговременного типа. Можно было предполагать, что на высоте у них ротный или батальонный опорный пункт, усиленный минометами, противотанковой артиллерией и инженерными заграждениями. Через несколько дней после тщательных наблюдений мы решили сделать пробную вылазку в намеченном направлении. Нам, конечно, не хотелось оставлять своих следов, и мы наметили проход по мерзлому грунту без снега. Как всегда, немцы не жалели осветительных ракет. Все мы были одеты в белые маскхалаты, передвигались исключительно осторожно, за час мы продвинулись километра на полтора в глубь вражеской территории и обнаружили красный полевой кабель в полихлорвиниловой изоляции.

Мы решили на следующую ночь перерезать этот кабель и ожидать связистов-линейщиков, устроив им здесь засаду. Но такой, много раз использованный прием был известен и немцам, особенно порыв кабеля с помощью кусачек. Поэтому мы решили просить артиллеристов днем сделать пристрелку одним орудием, а ровно в полночь открыть по этому месту огонь. Мы должны были укрыться в лощинке в двухстах метрах и в этот момент нарушить связь в месте разрывов. Примерно через час появились два связиста. Они опасливо осмотрели все вокруг и, не найдя ничего подозрительного, начали устранять порыв, предварительно включившись в сеть и предупредив об этом своих. Очень трудно описать состояние разведчика, находящегося во вражеском тылу и наблюдающего перед собой противника, которого необходимо разоружить, затолкать в его рот “кляп”, заломить ему руки назад и связать веревкой. Все это делать в считанные секунды, бесшумно и нести чаще всего  на себе, когда враг брыкается ногами. Одного пришлось в рукопашной ударом ножа уничтожить, а второго несли вчетвером за руки и ноги, падая на него, когда вспыхивали ракеты. Опомнились мы только, когда оказались на восточном берегу реки. На нашу беду не было ни куста, ни рощицы. Только в траншее перевели дух.

“Язык” был доставлен в штаб…

 

Утро 10 марта было солнечным. После завтрака разведчики принялись чистить оружие. Я тоже протер канал ствола пистолета и смазал его ружейной смазкой. Командир второй группы лейтенант Маркелов ежедневно чистил свой пистолет пулей, то есть выстрелом преимущественно вверх. Мы вышли на крылечко, он вынул пистолет и, вместо выстрела в небеса, вдруг прицелился по стоявшей в отдалении деревянной уборной, сделал выстрел по ней и… выронил пистолет из рук, так как из дверного проема упал вниз лицом наш политрук на все четыре взвода по фамилии Гора Иван Дмитриевич. Во рту его была самокрутка “козья ножка”, а штаны, как положено, спущены. Маркелов сам доложил о происшедшем комиссару полка. Произведено было дознание, но мы все подтвердили неумышленность случившегося. Маркелов был переведен в другой полк, и ему задержали присвоение очередного звания…

 

Вспоминаю, как я искал злополучные курсы усовершенствования командного состава, куда меня послали в самый разгар отступления двух наших фронтов: Юго-Западного и Южного.

Мимо шла тракторная колонна. Дышать было нечем в сплошной непроглядной пыли, и я решил свернуть вправо, чтобы далее следовать проселочной полевой дорогой. Увидел балку, по которой протекал ручеек. В нем застряла полуторка железнодорожников, и они безуспешно пытались ее вытолкнуть. Я подбежал и помог им. Наконец, выехали на сухую дорогу, и они бросились в кузов. Я тоже с заднего борта попытался влезть, но получил удар по рукам, машина поехала, а я остался. Вытащив свой револьвер, я сделал три выстрела по колесам и прострелил одну шину, но они и тогда не остановились, только один из мужчин вскинул немецкую винтовку и пригрозил мне.

Я снова почему-то вернулся в колонну. Начальница тракторной тяги пригласила меня рядом на сиденье трактора, и мы пару часов ехали и вели разговор на злободневную тему нашего грандиозного бегства. Потом, поблагодарив ее за участие, я спрыгнул, и меня подобрал один ездовой. Вечером у ручья сделали остановку, чтобы подкормить лошадок. Сварили кашу перловую и подкрепились сами. Более всего мы дорожили нашими двумя лошадьми и охраняли их буквально с оружием на изготовку.

В наступившем рассвете мы увидели голубую ленту Дона и слева станицу Константиновскую, где был большой наплавной понтонный мост. Здесь, в начале спуска дороги, на обочине стоял один из наших попутчиков — лейтенант Петр. Мы взаимно обрадовались встрече. Ни он, ни я ничего не знали об остальных двоих из нашей команды. Я спрыгнул с повозки, и мы начали спускаться к реке, южнее станицы с ее мостом, который подвергался непрерывным налетам вражеской авиации и бомбежкам. Мы решили искать другой способ переправы и вскоре нашли. То была обычная рыбачья лодка, на которой ее хозяин перевозил на тот берег таких же беженцев, как и мы.

Следующим рейсом он доставил нас на противоположный берег. Пройдя с десяток шагов, мы увидели грядку с огурцами, собрали несколько штук и съели их без соли и хлеба. Затем, в изнеможении и усталости, немедленно уснули на лужайке. Проснувшись через несколько часов, решили продолжить наш путь в сторону хутора, показавшегося вдали.

В одном из более зажиточных дворов увидели старика на порожке дома и его старуху, хлопотавшую у летней печки во дворе. Зашли во двор без спроса, поздоровались и сели на ступеньки. Я сразу понял, что мой попутчик более моего стесняется начинать разговор о еде, поэтому я спросил прямо: у кого можно купить что-либо из продуктов? Но старик ответил: вы не первые с таким вопросом обращаетесь. Я вспомнил о вчерашней стрельбе из револьвера по колесам полуторки и решил перезарядить барабан. Вынул его и начал шомполом выбивать пустые гильзы и вкладывать боевые патроны. Я как-то даже не придал значения этому, а на деда подействовало. Он медленно поднялся, спустился в погреб и вынес полкаравая хлеба и шматок сала размером с кирпичик хозяйственного мыла и повелел жене налить нам по миске супа. Я оставлял им денег, но они не взяли, сославшись на то, что, может, и их сынов накормит какая-нибудь доброжелательная хозяйка. Мы поблагодарили сердечно, унося не только полбулки хлеба и сало, но и теплоту в сердце.

Нам нужно было выходить к железной дороге Кропоткинская, Сальск, Сталинград, чтобы разыскать пресловутые наши курсы в таком сплошном потоке отступления. Дед посоветовал нам держать путь на станицу Большая Мартыновская и далее двигаться на ближайшую станцию Кубырле. Мы с Петром так и поступили…

 

Расскажу о том, как мы встретили Международный женский день в 1944 году. Весной путь наш пролегал в основном в южном направлении — на железнодорожную станцию Христиновка, что северо-западнее Умани. 7 марта артиллерия и обозы отстали. Ночами были еще морозы, грунт замерзал, и проходимость улучшалась, поэтому без всяких указаний свыше мы использовали ночи для переходов. В Рубаном Мосту проходили ночью, и я почувствовал под ногами какую-то гать из бревен, упал и в темноте ухватился за руку мертвеца. После узнал, что отходящие гитлеровцы якобы заполняли лужи мерзлыми телами наших воинов, то ли погибших, то ли расстрелянных военнопленных. 8 марта сосредоточились в Антоновке. Тылы отстали, но полевые кухни догнали и повара накормили нас горячей пищей. Более того, замполит капитан Мищенко объявил штабу и подразделениям о том, что в полку покажут кинофильм под крышей бывшего коровника, чтобы немцы не сбросили ночью бомбу по тому “кину”. Представьте, пришли почти все. Смотрели мы фронтовую передвижку, показавшую нам предвоенный кинофильм “Мы из Кронштадта”. Так отметили мы женский праздник.

В городе Умань еще до революции были построены огромные бетониро­ванные подземные хранилища для армейских складов. Мы оставляли их в 1941-м невзорванными, и немцы во время оккупации использовали их в своих целях. Все они были заполнены продовольствием для немецкой армии. Вывезти такое огромное количество они не успели, поэтому в поспешности взрывали перекрытия сводов, и продовольствие оказалось под плитами бетона. После отхода немцев местные жители начали разбирать обрушенную арматуру и вытаскивать деликатесные продукты. Ринулись туда и обозники с тыловиками. Двое наших тоже поехали и сумели откопать ящик с металлическими банками консервированного винограда и слив, коробку с плавлеными сырками, каких мы и не знали в то время в нашей державе. Даже был сыр в больших тюбиках, вроде зубной пасты. Была тушенка и рыбные консервы. Только бутылки шнапса все под тяжестью бетона пропали безвозвратно. Пару дней мы не прибегали к еде из походной кухни, пользуясь немецкими трофеями. Но всему приходит конец. Остались только мятые металлические банки с виноградом. Смыв с них грязь, один из наших, писарь Борис Евдокимов, разложил их в вещевые мешки и взял в поход. Под городом Брацлавом остановились перед взорванным мостом. Вся пехота с пулеметами переходила по пешеходной кладке на металлических тросах. Питались мы теперь по “бабушкиному аттестату”: на десерт открывали железную банку, пробив в ней ножом отверстие. Но из-за вмятости стенок она фонтанировала до потолка. Научились быстро переворачивать над миской и таким образом спасать компот…

 

Примерно 25 или 26 марта мы прибыли в полночь в одно украинское село и остановились на постой до утра. Населяли его не украинцы, а чисто русские, давно выселенные еще императрицей Екатериной Великой за отстаивание своей веры. В комнате было чисто прибрано, хозяйка оказалась весьма любезной и предложила мне отдохнуть на кровати, но я не мог это сделать, поскольку давно не мылся и знал, что заимел много вшей. Поэтому в изнеможении сидел на лавке. В избе топилась печурка кукурузными кочерыжками, и их нужно было подкладывать регулярно. В дверь снаружи вошла телефонистка Дуся и спросила: “Товарищ ноль третий, тут будэ штаб?” Я ответил утвердительно, и она шагнула в комнату с катушкой провода впереди себя и телефонным аппаратом на лямке через плечо. Шагнула и — упала, зацепившись за порожек двери. Упала на живот с катушкой и не поднимается. Я подумал, что она ушиблась виском о металлическую катушку и потеряла сознание. Писарь Евдокимов подхватил ее под руки и усадил на лавку. Потом сам подсоединил телефон, проверил связь с комбатами и приспособил телефонную трубку Дусе у уха на тесемочной петельке. Телефонистка спала беспробудно, и Борис Евдокимов решил подшутить над нею, так как она все отрицала, что может спать на дежурстве.

Для этого он полез рукою в камин русской печки и смазал палец сажей, после чего подрисовал Дусе “усы” и “бородку”. Через минуту зазуммерил телефон, и она тут же ответила: “Сосна” — слухае”. Борис взял у хозяйки зеркало на столе и поднес к ее лицу. Увидев свое разрисованное отражение, телефонистка расплакалась и обратилась ко мне с жалобой: “Почему сержант Евдокимов издевается?..” Посыльные рассмеялись от души, хотя многие спали. Я приказал Борису подменить на телефоне Дусю, а ей посоветовал выйти во двор и там чистым снегом вымыть лицо. Вернулась она, раскрасневшись от снега, и принялась вполголоса “мурлыкать” песню. Одна из них была у нее особенно популярной. За время оккупации они многому научились у немцев, в том числе и немецким песням. Это была весьма известная песенка “Лили Марлен”. Пела она ее с успехом на трех языках: немецком, украинском и русском, чередуя куплеты…

1993 год. Ольховатский район Воронежской области. Здесь формировалась родная дивизия. Однополчане собрались по случаю 50-летия вручения дивизии боевых знамен. Четвертый справа во втором ряду — А. З. Лебединцев

*   *   *

О подвигах гвардейца Мальцева рассказывает наш постоянный автор, ветеран войны Владимир Павлович Виноградов.

 

За сорок дней пребывания Николая Мальцева непосредственно на передовой его наградили тремя орденами — Красного Знамени, Отечественной войны I степени и Красной Звезды — и двумя медалями “За отвагу”. В первый бой в воздухе он вступил в 17 лет, последний закончил чуть старше 18-ти.

Девятиклассник саратовской школы Николай Мальцев с 8 октября 1943 года, когда ему исполнилось 17 лет, с нетерпением ждал повестки из военкомата, хотя и отец, бетонщик военного завода, и мать, и сестра Мария встречали письмоносца с тревогой. Они уже получили извещение о гибели Колиного брата Анатолия, защищавшего Севастополь, но муж Марии, летчик, продолжал сражаться с фашистами. Николай же рвался на фронт защищать Родину и отомстить за брата.

Часть Анатолия Мальцева прибыла на Крымский полуостров из Ирана. Брат условно сообщил о месте новой службы: “Обязательно откопаю велосипед Николая, зарытый во дворе дома, где он жил с Марией до нашествия немцев”. Николай спрятал его от крымских татар, начинавших террор против русского населения. Овчарку Индуса подарил пограничникам.

5 ноября Николаю вручили повестку, и отец сказал: “Собирай, мать, сына на войну!” Его направили в Качинскую авиашколу. Однако два месяца спустя Сталин приказал: курсантов, не имевших десятилетнего образования, учить на авиамехаников. Что ж делать? Николай стал авиамехаником и через месяц был направлен на 1-й Белорусский фронт, в 96-й гвардейский отдельный авиаштурмовой полк, к самолетам Ил-2, “черной смерти”, как прозвали немцы грозный штурмовик.

Парня избрали комсоргом эскадрильи, а спустя две недели, когда в боях выбили большую часть воздушных стрелков, комэск, капитан Желтов, сказал ему: “Завтра летишь стрелком с Захаровым”. 16 апреля 1944 года состоялся его первый полет  на штурмовку врага в район Варшавы. Снизу по ним били зенитки, сверху и сзади налетали “мессершмитты”.

— Я начал отстреливаться, — вспоминает Мальцев. — Старший лейтенант Захаров кричит: “Коля! Стреляй короткими, впереди еще бои, не хватит патронов”. А я шуровал вовсю. Думал: не выпущу хоть одну пулю, немец взамен выпустит в меня. Мы сделали четыре захода, сбросили бомбы, стреляли из пушек по танкам и живой силе. Вышли из пике и взяли курс на аэродром. Поднялись на тысячу пятьсот метров, и тут снова набросились “мессеры”. Я стрелял остатками боезапаса. Фашист с хвоста пробил плексигласовый купол, патроны кончились, но пришли на помощь два Яка-3, завязали бой с “мессерами” и дали нам уйти. Этот бой я запомнил на всю жизнь. 22 апреля вылетели семью “Илами” на предместье Варшавы Прагу — разбомбить железнодорожный мост.

Высота пять тысяч метров. На нас набросилось десять “фокке-вульфов”. Мы заняли круговую оборону, но они разбили наш строй. Наши три самолета, звено, откололись от своих и пошли на снижение. Мы пикировали столь стремительно, что “ф-в” отстали. Первой бомбой Герой Советского Союза Филатов поразил мост, а мы его добивали и штурмовали автобронеколонну. За два захода с высоты сто—сто пятьдесят метров подбили три танка, восемь автомашин и расстреляли до сотни солдат. А 1 мая, после второй штурмовки за день, другой мой пилот, лейтенант Коробов, увидел “мессеров” и крикнул: “Коля! Береги патроны, пригодятся. А теперь дело за тобой!” Я поймал в прицел фашиста, нажал гашетку и стрелял, пока не увидел черный дым.

— Тут я поймал второго в прицел, — продолжал рассказывать Мальцев, — нажал гашетку, а патронов нет. Вдруг — удар по кабине! Купол слетел. Что-то кричит Коробов. Я потерял сознание от ранения в голову. Коробов посадил машину. Очнулся я в медсанбате, на санпоезде привезли меня аж в Пензу. За сбитый “мессер” Коробова наградили орденом Красного Знамени, а меня — Отечественной войны I степени.

В госпитале Мальцев пролежал 18 дней, немного подлечился и — рванул на фронт, вместе с авиамотористом, младшим сержантом Сергеем Коротковым. По дороге решили заскочить в Саратов, показаться родным Мальцева. Но в Ртищеве ребят сняли с поезда. Комендант: “Кто? Куда? Откуда?” Документов не было, посадили на гауптвахту, а на другой день под конвоем — в Татищевские лагеря.

Вели их по Рабочей улице Саратова. Мимо родного дома Мальцева. Конвоир не пустил ни на минутку. Николай пытался рассмотреть в окнах родителей, но не увидел. Привели на пересылку. Приезжали “покупатели” из разных родов войск, но ни одного из авиации. Кормили плоховато. Мальцев проел куртку и унты, силы истощались. Приехал капитан под хмельком. “Танкисты есть?” Отозвались трое. “Мне надо пятнадцать человек”. Мальцев с Коротковым пошептались. Капитан заметил и спросил: “Что ждете? Гитлеру скоро капут. Поехали со мной Берлин брать”. Ребята записались, погрузились в теплушки и на третий день оказались в Верхнем Уфалее, в 29-м учебном танковом полку. “Сколько будем учиться и когда на фронт?” — “Месяца через три”. Настроение унылое. “Прокантуемся с полгода, и кончится война”.

Жили в деревянных домиках, спали на трехъярусных нарах, умывались в реке, в ледяной воде. В Нижнем Тагиле, наконец, получили Т-34 и — на Киев. Всю Украину проехали. Разгрузились в Катовицах.

Маршевая рота капитана Моисеева прибыла в 56-ю гвардейскую танковую бригаду полковника Захара Карповича Слюсаренко 3-й гвардейской танковой армии генерала Павла Семеновича Рыбалко. Оба — Герои Советского Союза. Ребята испытали большую радость служить в подчинении у таких людей… Мальцев воевал до Победы. А Сергей Коротков погиб в Берлине при форсировании канала Тельтов от фаустпатрона.

16 апреля 1945 года Мальцева приняли в партию.

24 апреля бригада подходила к реке Шпрее. Бои шли плотные, тяжелые, немцы оборонялись отчаянно. Мальцев уже приобрел некоторый боевой опыт. Люк не закрывал на задвижку с пружинами. А через три дня танк подбили. Трое были ранены, в том числе и он — от минометного удара. Ранение оказалось легким, другой бы, воспользовавшись случаем, посачковал бы в тылу, но Мальцев в ночь с 28-го на 29 апреля вновь бежал из госпиталя и на попутке догнал свою бригаду.

— После взятия Берлина мы совершили стопятидесятикилометровый марш на Ризу с ударом на Дрезден, — продолжает Мальцев свои воспоминания. — Особенно мне запомнился один бой. Второй батальон майора Жабина шел впереди седьмого гвардейского танкового корпуса. Гитлеровцев была тьма-тьмущая. Вдруг из-за холма вынырнул новый отряд бронетранспортеров с пехотой и танков. Слюсаренко спросил Жабина: “Справишься?” — “Трудно, но попробую, — ответил тот, — у меня вышли из строя два танка”. Через несколько минут Жабин попросил помощи. “Держись, Жабин, будет еще жарче!” — сказал Слюсаренко, и мы увидели, как над его машиной заколыхалось знамя бригады. Водитель старшина Бабаян вел танк в гущу немецких машин. “Мальцев! — крикнул мне командир, младший лейтенант Петров. — Подстрахуй комбрига!”

Вдалеке горели два “тигра”. Валялись десятки убитых немцев.

Но перевес сил у них утроился за счет подходивших танков и бронетранспор­теров. И все — на танк комбрига. Комбат приказал идти наперерез “тиграм”. “Стрелять только подкалиберными, но экономно!” — приказал командир взвода. Петров от радости закричал: “Попал! Ребята, горит “тигр”, смотрите!” Но справа загорелся и один наш. Из Т-34 выскочили двое, один уже дымился. Другие не успели вылезти: взорвалась боеукладка. “Тигр” влепил снаряд в мой танк. Но снаряд, к счастью, срикошетил. “Тигр” навел свой хобот снова. Я успел развернуться, но командир замешкался с выстрелом; удар немецкой болванки угодил под башню и заклинил ее. К машине комбрига мчались другие наши танки и три “тигра”.

“Неужели пойдут на таран?” — мелькнул у меня вопрос. Тревожным голосом Петров спросил: “Что будем делать, Николай?” Он только что прибыл в Берлин, опыта не имел. “Давить! — ответил я и приказал экипажу: — Проверить люки. Замки сильно не затягивайте. Заряжающему во время тарана освободить казенник от снаряда. Проверить, свободно ли открывается десантный люк, ослабить фиксирующие запоры. Спокойствие, ребята, и выдержка!” И услышал: “Экипаж к тарану готов! — это доложил радист Павел Рябов и предупредил: — После тарана не спешите выскакивать. Пусть немцы первыми выскочат, тут мы их и положим”.

Три лучших немецких тяжелых танка (один из них — “королевский тигр”: 68-тонный, с лобовой броней в 150 и башенной в 180 миллиметров) шли на четыре средних советских танка Т-34, которые вдвое легче немецких. “Комбриг избрал своей жертвой левый танк, комбат — средний, — сказал Петров, — а нам достался “королевский”. Смотри!” Я ответил: “Вас понял. Все будет в порядке”. И стал набирать скорость. В таране это главное. Махина перед нами росла, давила своей величиной и мощью, до полного контакта оставалось двадцать-двадцать пять метров. И фашисты стали пятиться, не выдержали нервишки.

“Вперед!” — крикнул комбриг, и наши Т-34 вгрызлись в “тигров”, мой — в “коро­лев­ский”. Левым бортом я ударил немца в его левое ведущее колесо. Оно отлетело метров на двадцать. Оглушительные взрывы, и все танки задымились. Немецкие и советские танкисты посыпались из машин. Фашисты, спасая жизнь, бежали наутек, позабыв о нашем знамени. Слюсаренко и Жабин покинули свои танки последними. Танк комбрига получил семь пробоин, знамя — семь ранений. Сейчас оно хранится в Центральном музее вооруженных сил РФ. Слюсаренко присвоили второе звание Героя Советского Союза. А я был представлен к ордену Красного Знамени.

После войны Николай Мальцев служил в Прикарпатском округе, затем — в 277-м полку 32-й бомбардировочной авиадивизии, летал на Ту-2, Ил-28, на других само­летах. Был сотрудником газеты 57-й воздуш­ной армии “Крылья Родины”, воевал с банде­ровцами, с бывшими эсэсовцами дивизии “Галиция”.

С 1955 года Мальцев снова в танковых войсках. Защитил докторскую, стал профессором, заслуженным деятелем науки Российской Федерации, генерал-майором. Уволился из армии в 1988 году и с тех пор работает заведующим кафедрой общественных наук Строгановского университета. Он — председатель совета ветеранов 3-й гвардейской танковой армии. В 2000 году выпустил историю совета и “Очерки о Боевых Красных Знаменах” армии, посвятив книги живым и павшим гвардейцам-танкистам.

*   *   *

Лев Михайлович Игнатьев, житель города Кирсанова Тамбовской области, в своей книге “В памяти моей”, посвященной 60-летию победы под Сталинградом, вспоминает о своем отце, красноармейце Михаиле Семеновиче Игнатьеве.

Письма с фронта

Мне шел пятый год, когда отец ушел на войну. Писем от него приходило мало. Их читали, по праздникам перечитывали и бережно хранили в бельевом сундуке. В одном из первых писем отец сообщил, что он — артиллерист-пулеметчик, получил звание сержанта и направлен в действующий гвардейский полк.

С фронта письма вообще приходили очень редко. Это были торопливые треугольники из одного листика, написанные карандашом, и почтовые открытки на плотной желтой бумаге. Писал отец предельно кратко, выстраданными в боях фразами. Никогда чувство юмора, иногда горького, не покидало его и на передовой. “Для поднятия воинского духа и боеспособности, — писал он, — ночуем на свежем воздухе, дышим ароматом зимних лесов и полей. Пишу на рассвете, после физзарядки на бодрящем морозце. Ночью же приказано не баловаться кострами, а крепко спать”. Он прекрасно владел русской словесностью. Иногда прятал между строк иной подтекст. И родители понимали, что хотел сказать сын. Порой писал то, что хотел выразить, открыто, но на немецком языке. (Отец окончил курсы немецкого языка при Тамбовском пединституте.) И, к нашему удивлению, военная цензура пропускала недозволенное: “Фашистский бомбардировщик по  дыму обнаружил нашу походную кухню и разбомбил ее... Пришлось временно стать поваром. Варю кашу на постном масле по два раза в день”.

В последних письмах чувствовалась горечь: “Между боями выполняю обязанности переводчика с немецкого; приходится видеть, как после допросов расстреливают немецких солдат. Даже на войне это неоправданная мера: на смерть есть бой”.

“Из-за частых ближних боев по замыканию Сталинградского окружения немцев Михаил не расстается с пулеметом”, — сообщил нам его фронтовой товарищ. Он же написал об отце во фронтовую газету. Она и принесла нам последнюю весть о живом отце с огненного рубежа в январе сорок третьего года. Но это было уже после его гибели, о которой мы пока не знали. И более года считали его без вести пропавшим. Лишь летом сорок четвертого на отца пришла похо­ронка. Однако через горечь извещения он жил в наших надеждах до конца войны.

Пулеметчик

(по запомнившемуся тексту фронтовой газеты)

 

Шел декабрь 1942 года. В боях под Сталинградом 124-й гвардейский стрелковый полк за сутки отбил три вражеские атаки. Бойцы готовились к отражению очередной... Было приказано: подпустить ближе.

В четвертый раз враг шел короткими рывками, рассредоточенными звеньями в шахматном порядке.

Сигнал к бою — красная ракета. Пулеметчик Михаил Игнатьев прицельным огнем прижал немцев к земле. Но небольшими группами они срывались с мест и, пробежав 10—15 метров, снова залегали. И вдруг с расстояния пятидесяти метров немцы, открыв огонь, ринулись вперед. Пулемет Игнатьева грохотом заглушил треск немецких автоматов. Но в самый напряженный момент он неожиданно смолк. Неисправность! Опытный пулеметчик определил: перекос ленты. Не задумы­ваясь, открыл затвор, протянул ленту... На это ему потребовалось секунд пять.

Враг этим воспользовался и оказался в двадцати метрах от пулемета. Полетели гранаты: наши и немецкие. Они оставляли на жизнь три секунды. “Единственное, о чем я подумал, — рассказывал потом Игнатьев, — успеть бы дать очередь до взрыва”. И успел. Почти в упор расстрелял летевшую на него группу фашистов. Живые и мертвые, они пали ниц. Оглушенный взрывами, раненый пулеметчик продолжал яростно строчить. К счастью, осколки гранат серьезных ранений ему не нанесли. Наступление было остановлено. В секторе пулеметного огня старшего сержанта Игнатьева осталось шестнадцать вражеских трупов.

В числе имен на обелиске

В феврале 1971 года уметская районная газета (отец родился в селе Царевка Уметского района в 1917 году) опубликовала статью участника Великой Отечественной войны пенсионера-следопыта из-под Ростова Якова Ермолаевича Скидана “Дорогие имена”. В ней рассказывалось о суровых боях осенью и зимой 1942 года под Ростовом, в которых участвовал Михаил Семенович Игнатьев.

“В жестоких затяжных боях... было замкнуто кольцо Сталинградского окружения. 15 ноября немецко-итальянские войска... стали отходить на юг. Они прорвали кольцо наших войск и заняли село Арбузовка. В ночь с 21 на 22 де­кабря наши части, воспользовавшись снежным бураном, ворвались в село и в ожесточенной схватке выбили немцев.

25 декабря 124-й гвардейский стрелковый полк был направлен в сторону станции Шептуховка... После 40-километрового броска солдаты дошли до хутора Ходаков Чертковского района. Командование решило остаток ночи дать людям отдохнуть. Выставили заслон и разместили бойцов в домах по всему хутору.

Одним из часовых был старший сержант Mихаил Игнатьев.

В 4 часа утра на хутор внезапно нагрянули немцы. Это были части, спешившие на выручку находившимся в “котле”: восемь танков и рота автоматчиков.

В этом неравном бою пал смертью храбрых и Михаил Семенович Игнатьев. В результате длительных поисков установлены имена 35 павших воинов. Среди них уметец М. С. Игнатьев. Погибших воинов местные жители похоронили потом в братской могиле. Сейчас здесь высится обелиск. За могилой воинов ухаживают жители и учащиеся начальной школы хутора Ходаков”.

 

И еще одна
братская могила
с бессменным женским “караулом” возле нее.
К кому пришли они
на погост?
Кому ставят поминальную свечу
в церкви?
Отцу? Мужу?
Сыну? Брату?..

Низко, до земли поклонимся всем, павшим и живым, отстоявшим
свободу
и независимость
нашей
Великой Державы — Святой Руси!

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N5, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •