НАШ СОВРЕМЕННИК
Книжный развал
 

 

“ЗА ЧТО ВЫ МЕНЯ ПРЕСЛЕДУЕТЕ?”

 

“Страна философов” Андрея Платонова: проблемы творчества. М., “Наследие”,

вып. 3, 1999; вып. 4, 2000

 

Андрей Платонович Платонов. Жизнь и творчество.
Библиографический указатель произведений писателя на русском языке, опубликованных в 1918 — янв. 2000 г. Литература о жизни и творчестве.
М., Пашков дом, 2001

 

Первые две книжки “Страны философов” составлены по материалам третьей и четвертой между­народных платоновских конференций.

Третья конференция была посвящена “Счастливой Москве”, его самому пушкинскому роману. (По Платонову, Пушкин решает “истинные темы” не логическим, сюжетным способом, не действием персонажей, “конфликтом”, а всей музыкой, организацией произведения, создающими еще и образ автора как главного героя сочинения.)

“Самбикин выбегал на московскую улицу; трамваи уже не ходили, по асфальтовым тротуарам звучно стучали высокие каблуки женщин, возвращавшихся домой из театров и лабораторий, или от любимых ими людей” (“Счастливая Москва”, глава 5). Вот это “или” и вводит нас в мир Платонова.

Во вступительном слове, обращаясь к участникам конференции, С. Залыгин говорит: “общество Честновых” (Москва Честнова — героиня романа), мир изолгавшихся, мир рабов, противостоит здравому смыслу. Нелепость героев “Чевенгура”, “Котлована”, “Счастливой Москвы” доведена до крайности и заключена, по его мнению, в том, что у них искажено сознание. Залыгин сожалеет, что и в наше время еще не утеряны рецидивы этой “честности”.

Платонов же пишет, что его герои “красивы от природы или от воодушевле­ния”. Он рисует подробную картину этого “искаженного” сознания: “И вот когда они уселись, тридцать человек, то их внутренние живые средства, возбужденные друг другом, умножились, и среди них родился общий гений жизненной искрен­ности и счастливого соревнования в умном дружелюбии. Но остро-настроенный такт взаимных отношений, приобретенный в трудной технической культуре, где победа не дается двусмысленной игрой, — этот такт поведения не допускал ни глупости, ни сантиментальности, ни самомнения. Присутствующие знали или догадывались об угрюмых размерах природы, о протяженности истории, о долготе будущего времени и о действительных масштабах собственных сил” (глава 6).

Об угрюмых размерах природы писал учитель Платонова, Николай Федоров: “Взять ведро воды и, обратив его в пар, заставить работать — это не значит победить природу, это не значит одержать победу и над ведром воды. Нужно видеть, как эта побежденная сила рвет пальцы, руки, ноги у прислужников машины, чтобы поумерить свои восторги”. На “шахтерку” Москву Честнову наскочили вагонетки, зажали и размяли правую ногу; число наших погибших на афганской войне в семь раз меньше, чем в автокатастрофах, — за те же годы.

О действительных масштабах собственных сил Платонов знал сам. Электро­станция в Рогачевке, которую строили под руководством Платонова 34 коопера­тивных крестьянских товарищества, была сожжена рукой человека здравого смысла, не скрывавшего своей ненависти к Платонову. “На окраине слободы, где еще вчера было новое саманное здание электростанции, теперь стало пусто”, — в рассказе “Афродита”, который ему так и не удастся опубликовать, он описывает мертвые металлические тела сгоревшей станции.

Пока герой рассказа Назар Фомин на прежнем месте строил новую станцию, от него ушла жена. Она полюбила другого человека. (“Должно быть, это бывает потому, что каждое сердце разное с другим”.) Однако ему явилась тогда странная мысль, оставшаяся необъяснимой: настоящей причиной была та же самая сила, от которой сгорела электростанция. Назар приходит к заключению о протяжен­ности истории и о долготе будущего времени: мир “более велик во всех направлениях и сразу его нельзя обозреть — ни в душе человека, ни в простом пространстве”.

Читая доклады конференций, чувствуешь нарастание “здравого смысла”, подобно тому, как можно угадать перемену погоды по небу.

Исследовательница из Екатеринбурга Эйдинова, вслед Залыгину, слышит в “Счастливой Москве” пафос “искалеченных, уродливых, аномальных проявлений мира и человека”: Платонов творит “образ мира и человека, готовых на любые сдвиги и повороты”. В доказательство приводит строчки Платонова: “И молодая женщина сразу меняла свою жизнь — прерывала танец, если танцевала, сосредоточенней, надежней работала, если трудилась, закрывала лицо руками, если была одна”. В них она видит готовность идти на любые сдвиги и повороты.

“За что вы меня преследуете? — восклицал Платонов, — вы, вы все?” (из донесения старшего оперуполномоченного отделения 3 отдела 2 управления НКГБ от 5 апреля 1945 г.)

Некоторые исследователи утверждают, что Москва — это прежде всего “Баба-Яга в ее амбивалентной сущности”, другие — что она “советская Лолита”. Здравый смысл им подсказывает: не нужно бороться с Платоновым. Проще его игнори­ровать.

На Бродского ссылаются, как на авторитет. Несмотря на то, что сам облик Бродского (“поймите простую вещь — и это самое серьезное, что я могу сказать — у меня нет ни принципов, ни убеждений”, “никакой другой язык не вобрал в себя так много смысла и благозвучия, как английский, родиться в нем или быть усыновленным им — лучшая участь, которая может достаться человеку”), казалось бы, исключает всякую возможность ссылки на него в тексте о Платонове. Из брезгливости. Хотя бы за его известное предисловие к “Котловану”, где он с презрением пишет о русском языке, как находящемся в смысловом тупике; и что в самой структуре русского языка уже заключена философия тупика. Один “русский философ” тут же развил эту мысль в “бесконечный тупик”.

“Что за гнусь появилась на земле? Откуда?.. Уйду я, уйду отсюда, но куда — ведь некуда! Значит в землю — к матери, брату и сестре” (Платонов. “Записные книжки”, М., 2000, с. 140).

Как обычно, представлены и наследники Розы Люксембург. Гражданин Швейцарии Р. Ходел приписывает Москве посредническую роль “между природным и культурным миром”, называет эту роль “заборностью”, чтобы рифмовалось с “соборностью” (вып. 3, с. 247), а “Чевенгур” истолковывает, как защиту того социализма, за которым стоит имя Розы (вып. 4, с. 538).

Похоже, с Платоновым решили разделаться. “Фрейд признавался, что...”, “проповедуемая Ницше любовь...” (из доклада С. Семеновой) и далее: “недаром Юрий Нагибин воспринял...” (и здесь, пожалуй, был бы более уместен Бродский или Новодворская).

Что  такое Фрейд, хорошо известно: “цель всякой жизни есть смерть”, “массы никогда не знали жажды истины, они требуют иллюзий, без которых они не могут жить”, “два вида первичных позывов: Эрос и садизм”, “в 1912 г. я принял предположение Дарвина, что первобытной формой человеческого общества была орда” и т. п.

Федоров писал, что “ученый или философ отнюдь не высшая ступень, не идеал человечества, а только его одностороннее, уродливое развитие”; что у философа понятия и идеи реальны только как психические состояния, Ницше же полагал мерзавцем. Семенова называет Федорова философом (тот был учителем географии, потом библиотекарем), “московским Сократом”, зная об отрица­тельном отношении Федорова именно к Сократу.

Платонов относился к философии, как к утопии: она занята поиском нужного слова, “чтобы слово это подействовало на угнетателей особым, неизвестным магическим образом”: чтобы действительные люди угнетали прочих не до смерти. Платонов не верит в существование такого слова.

Как и положено научным изданиям, много специальных сообщений.

И. Есаулов исследует художественные функции дверей и окон в “Счастливой Москве”. “Частотность упоминания об окне (окнах) и двери (дверях) приблизи­тельно одинакова. Окна упомянуты 23 раза (кроме того, еще дважды указывается на оконное стекло), двери — 26 раз. Однако распределение по тексту происходит крайне неравномерно. Если в начале романа (первая—третья главы) окна упоминаются 11 раз, а двери лишь дважды, то в конце романа (двенадцатая и тринадцатая главы) обнаруживается обратное соотношение: окна упомянуты трижды, тогда как двери — 13 раз”. Автор делает заключение, что по этим признакам можно говорить не о воскрешении мертвых, а об умирании живых: “в предметном мире произведения этот прямо противоположный желаемому итог и символизируется заменой окон дверьми”. К фундаментальному выводу об умирании независимо пришла Н. Малыгина, пересчитавшая все мотивы: мотив света, мотив стройки социализма, мотив труда, мотив музыки, мотив “прежних” людей, мотив любви, мотив перевоплощения, мотив Апокалипсиса, мотив ангельской природы Москвы Честновой, мотив бытия как симфонии и, наконец, мотив распада и уничтожения!

С. Брель заметил, что Москва наделена свойствами пространства; И. Савельзон установил, что платоновское пространство “с достаточной четкостью, двоично”: географическое пространство — “пространство воображения, оно находится на грани перехода к чистой абстракции и превращения в мифологическую субстанцию”, геометрическое же пространство “монотонно в своей неоднород­ности”.  Л. Фоменко возразила: монотонности нет — номенклатура цвета в романе (14 наименований, включая цвет чайной розы) противоречит устоявшемуся суждению о колористической мрачности Платонова, солнце упомянуто 10 раз, а электрический свет — 40. Наука! — во всей своей нищете.

Платонов — неудобный для исследователя писатель. Он “не пишет челове­ческие характеры в традиционно реалистическом понимании” (Т. Никонова, Воронеж), в его художественном мире нет “гармонии в традиционном понимании (равновесие частей, примирение противоречий, обретение решения, разрешаю­щего конфликты и т. д.)”. Неудобство заключается в том, что традиция, о которой говорит Никонова — это западная традиция, аристотелевская, окончательно оформленная Баумгартеном в XVIII веке. В Русском Каноне достоинство искусства определяется мировоззрением автора, т. е. характером вносимого в жизнь нового чувства (в стуке каблуков на московских улицах он слышит мелодию любви) и его искренностью, т. е. силой чувства, и в этом смысле Платонов традиционен. Необычные сочетания слов у Платонова (“каждое сердце разное с другим”) отражают текущие изменения в понимании добра и зла; известный же порядок слов обычно обозначает чувства, которые не испытывают, и тогда мы сталкиваемся с подделками под искусство. Даже одно слово — “шахтерка” — взрывает текст: Федоров говорил, что сам факт существования такой профессии не позволяет говорить даже о начатках цивилизации.

Меня попросили порекомендовать тексты для перепечатки в книжку материалов о Платонове. Кроме статьи неизвестной мне Натальи Ворожбит (вып. 4) в данных сборниках я ничего не нашел. Она же мне и объяснила, почему это так: “Прежде всего нужно не столько понять, сколько почувствовать писателя Платонова. Не каждый образ жизни дарит нам такую возможность”. По-видимому, сам образ жизни литературоведов не дает возможности ни понять, ни почувствовать писателя.

Н. Ворожбит пишет именно о мировоззрении Платонова (о том, что он считал самым главным). Человек у Платонова — малое, неопытное дитя, выброшенное в негостеприимный мир. Каждый новый персонаж вызывает большой интерес, у каждого — своя концепция мира. У Платонова плоть не вызывает отвращения; некрасивость или убожество являются лишь плохой выдумкой равнодушного человека. Бесконечные страдания каждого персонажа — голод, холод, болезни, нищета — перестают вызывать жалость и сострадание, потому что страдание — это факт, это неизбежная деталь жизни, зачем же стенать по этому поводу? В мир иной уходят если не с легкостью, то с покорностью и без страха, а некоторые и с любопытством. Многочисленные смерти, расстрел кулаков в “Чевенгуре” преподносятся не как трагедия, ужас, — это только одно из несовершенств мира, и т. д.; заключает: “не может быть великое произведение однозначным”.

И все-таки: за что сейчас литераторы преследуют Платонова? Почему в год столетия Платонова ни в одном толстом литературном журнале (за исключением “Нашего современника”) в течение всего года не напечатано ни одной статьи о Платонове?

Потому что они разного мировоззрения с писателем.

Из фронтовой записной книжки Платонова 1942 г.: “Тюрьмы, лагеря, войны, развитие материальной цивилизации (за счет увеличения труда, ограбления сил народа) — все это служит одной цели: выкосить, ликвидировать, уменьшить человеческий дух, — сделать человечество покорным, податливым на рабство”. Лагеря и развитие материальной цивилизации за счет ограбления сил народа — в одном ряду.

Записи Платонова 1937 г.: “Народ весь мой бедный и родной. Почему, чем беднее, тем добрее?”, “Народ — святой и чистый — почти сплошь”.

А те, другие, — они ждут покаяния.

Почему: чем беднее, тем добрее? Это риторический вопрос для Платонова: “Бедность есть честь”, “Россия держит мир” (записи 1929 года, времени написания “Чевенгура” и “Котлована”). Ограничение, стеснение себя должно иметь место не для того, чтобы уподобиться богам, не имеющим потребностей, а из чувства близости, подобия всем людям, — говорил Федоров. По-видимому, ХХ век — особая точка, не позволяющая экстраполяции на будущее; сегодня удовлетворение потребностей на уровне “культурных стран” истощило бы земные ресурсы за несколько лет. Собственно, освоен только один тип деятельности — эксплуатация природы. Она дает сырому материалу все более и более красивый вид. В таком виде материал способен в высшей степени возбуждать и усиливать вражду. Электричество, двигатель внутреннего сгорания, открытие месторождений нефти в ХХ веке дали мощный толчок Научной Утопии, что свобода от морали, борьба между людьми за вещь приведут человечество к счастью.

Как известно нам из истории, демократия, римское право распространялись только на действительных людей. Платонов: “происхождение демократии — это переодетая полиция, это штатскость — для конспирации наблюдения. Потом забыли, что демократия — шпики и так оставили” (“Записные книжки”).

Упомянутая выше статья в “Нашем современнике” опущена в библиогра­фическом указателе работ о Платонове, а статья в “Завтра” к столетию Платонова отнесена случайно к другому году. В них Платонов представлен не в том виде, как следует. Если бы он сам решил выступить на юбилейной платоновской конференции, ему не дали бы слова.

Есть, наверное, негодяи, но — Господи! — даже мерзавцы, которых вздергивают за то, что размозжили голову старушке в поезде, — и те приносят меньше вреда, чем люди “здравого смысла”, которые убивают саму жизнь. Вовсе не несчастья, не марксизм, не убийства, не смерти и болезни старят и убивают нас, а то, как люди смотрят, смеются, взбираются на трибуны.

 

Михаил Ковров

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N4, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •