НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Андрей ВОРОНЦОВ

НЕИЗВЕСТНЫЙ КРЫМ

Клочок земли

 

В сущности, что такое Крым? Клочок земли, двадцать семь тысяч квадратных километров территории... А разговоров о нем, как будто это пол-России. Ну, есть там море, горы, солнце... Но все это и на юге России, слава Богу, еще есть. Или в данном случае важнее “земля и мертвые в ней”, как сказал один французский националист? Севастополь, город русской боевой славы? Но боевая слава, знаете, не бывает избирательной. Помню, как с обидой сказал мне один русский журналист из Днепропетровска: “На Украине, и помимо Севастополя, много городов русской боевой славы. Полтава, Харьков, Киев, Одесса... Почему же вы теперь в России, словно отказываясь от них, твердите одно: Севастополь, Севастополь?” Отчасти, конечно, ясно, почему — Севастополь по-прежнему главная база российского Черноморского флота. Но я считаю явным преувеличением утверждения, что нашему флоту, кроме Севастопольской бухты, негде на Черном море базироваться. Наш регулярный флот на юге был создан почти за сто лет до того, как был основан Севастополь — и где-то же он базировался? Понятно, что Севастопольская бухта удобнее, но за неимением лучшего можно воспользоваться и Цемесской, как в 1918 году. Было бы море, а стоянки для судов найдутся. Нет естественных бухт, можно сделать искусственные. Не в этом вообще дело. Нам в стратегическом отношении в “неудобном” Новороссийске, может быть, было бы удобнее, чем в Севастополе: нет “пригляда” украинской стороны, можно было бы снова разместить на судах ядерное оружие. Но Севастополь, Крым — это нечто большее, чем стратегические расчеты, большее, чем даже боевая слава. Как сладко для русского сердца видеть в Севастополе, Феодосии, Керчи наши флаги — Андреевские или трехцветные! Там, где стоит наш воин с автоматом, оттуда мы еще не ушли, даже если сотня международных договоров говорит об обратном. Право же, в чем-то хохлы по-своему правы, когда требуют убрать из Крыма Черноморский флот. Пока он там, не могут они с полной свободой сказать: наш Крым. Нет, будем откровенны, Севастополь для нас — далеко не в первую очередь важная стратегическая база (разве менее важна была закрытая Камраньская?), это — естественный ограничитель суверенитета Украины. Дипломаты, конечно, в таком духе высказываться не могут, а мне что? Собака лает, ветер носит. Думаю, однако, что и самые “щирые” украинцы говорят не всю правду, когда требуют от русских немедленно убраться из Севастополя. Это — своеобразная разновидность торга в вопросе о долгах за газ и нефть. Ведь наш уход, по сути, означал бы уход славян из центральной и восточной части Черного моря. Турецкий ВМФ уже сегодня сильнее Черноморского флота, а Военно-морские силы Украины, которые я лично имел возможность видеть, это не флот и даже не дивизия боевых кораблей, а, по нашим меркам, бригада. И дело не в малом количестве кораблей у ВМСУ, а в бедности. Даже если бы по соглашениям о разделе флота украинцы получили бы судов больше, то не смогли бы их содержать. Продали бы или разрезали на металлолом... Поезжайте в Балаклаву и посмотрите, что сделали они с уникальной, огромной, вырубленной в скале базой подводных лодок, способной выдержать прямое попадание атомной бомбы. Теперь в иную крымскую пещеру безопасней зайти, чем в этот тоннель... Наше присутствие в Крыму нужно украинцам не меньше, чем нам самим.

Но даже не это — главное. Примерно в таком же духе мы могли бы размышлять о Приднестровье, Абхазии, Калининградской области, Курильских островах... При всей схожести геополитических и стратегических проблем, Крым — нечто другое. Атмосфера, что ли, там какая-то особая... Или статус... Ведь названные “горячие точки” и анклавы все же, что ни говори, находились на периферии нашей истории и географии, а события в Крыму всегда отзывались так, как будто происходили в центре России.

Мы, может быть, даже не вполне осознаем, какое место занимает Крым в нашей истории. Здесь русская цивилизация повстречалась с Грецией и Римом. Первые христиане появились в Крыму еще в I веке новой эры. И восприняли христианство мы из Крыма, где крестился Владимир Святой. “Тмутороканский камень” XI века, второй по древности после Остромирова Евангелия памятник русской письменности (“В лето 6576, индикта 6, Глеб князь мерил море по леду: от Тъмутороканя до Кърчева 10000 и 4000 сажень”) — имеет прямое отношение к Крыму. Многие исследователи считают Тмутораканское княжество, во владения которого входил Корчев (Керчь), одним из первых славянских княжеств на Руси. А Черное море в ту пору называлось Русским. После татаро-монгольского нашествия еще неизвестно, кто был более опасен для Руси — Орда на востоке или крымские ханы на юге. Поэтому сражение при подмосковных Молодях в 1572 г., когда князь Михаил Воротынский наголову разгромил соединенное войско крымчаков и турок, вдвое превосходящее наше войско, не менее важно было для России, чем Куликовская битва. Петр I, прежде чем пробить окно в Европу на севере, пробил его на юге, совершив Азовский поход. Да и флот наш был создан не на севере, как многие считают, а на юге, специально для взятия Азова. А потом, во второй половине ХVIII века, начались “времена очаковские и покоренья Крыма”, великая битва с Турцией за Таврию, Крым и Кубань, приведшая сначала к восстановлению независимости Крымского ханства, а потом, стараниями блистательного Потемкина, и присоединению его к России. Оценить значение этого события можно, лишь перенесясь на несколько десятилетий вперед, в 1854 г., когда “объединенная Европа” вместе с турками высадила громадный десант не где-нибудь, а в Крыму! Оборона Севастополя, описав которую Лев Толстой прославился на всю Россию... Поражение в Крымской войне, определившее исторический путь России вплоть до 1917 года. И наконец, последний аккорд гражданской войны в европейской части России — изгнание Белой армии из Крыма в ноябре 1920-го... Великий исход интеллигенции из России... В 1941—1942 — героическая, почти годичная оборона Севастополя от немцев, сковавшая на юге немалые силы Гитлера, так необходимые ему на востоке, где шла битва за Москву. И первое после победы под Москвой наступление Красной Армии и Флота — Керченско-Феодосийская операция, завершившаяся трагично. И, наконец, Ялтинская конференция антигитлеровской коалиции в феврале 1945 года: именно ее решения (даже не Потсдамские) стали основой послевоенного устройства мира вплоть до проклятого 1991 года!

Кто только не был в Крыму: тавры, мидийцы, древние греки, персы, скифы, киммерийцы, римляне, византийцы, гунны, сарматы, готы, аланы, хазары, караимы, половцы, русские, генуэзцы, евреи, татаро-монголы, крымские татары, армяне, турки, немцы-колонисты! Бывали эти народы и в других местах исторической России, но чтобы вот так, все вместе, на небольшом клочке земли!.. В двадцати минутах от Бахчисарая, ханской ставки, — древний Успенский православный монастырь, высеченный в горе, а напротив него, по ту сторону долины, горный город Чуфут-кале, бывшая византийско-аланская крепость, а потом оплот караимов-иудаистов... Взойдите на Чуфут-кале, и что увидите вы? Плато Мангуп-кале, столицу средневекового православного княжества Феодоро, последнего осколка Византии в Крыму! А взобравшись на Мангуп-кале... Можно продолжать до бесконечности... Где такое встретите вы?

И еще: из всех описаний Крыма, даже если их оставил представитель древнего народа, обязательно следует, что и до этого народа кто-то жил в Крыму, и не просто жил, а еще и крепости строил, землю обихаживал... Крым, оказывается, вообще изучен только на 25 процентов, и это относится не только к истории и археологии, но и, что меня особенно поразило, географии! Например, в знании о пещерах и пещерных городах Крыма мы недалеко ушли от русских путешествен­ников, посетивших Крым в конце ХVIII века и сразу понявших, что земля эта, хотя и небольшая и находится не так далеко от России, но совершенно фантастическая и неведомая, Терра Инкогнита! Что же касается “белых пятен” в истории Крыма, то приведу характерный пример: все мы знаем, что такое Чонгарский вал и неоднократно видели его в фильмах о разгроме Врангеля, но знаем ли мы, кто его построил около тысячи лет назад?

Сегодня немногие даже из так называемых воцерковленных людей понимают, а почему, собственно, мы — Третий Рим? Только потому, что переняли от Рима Второго, Византии, Православие? Имперскую идею? Или потому, что Иван III привез из Византии жену, Софью Палеолог? В Крыму, среди развалин его византийских церквей и крепостей, начинаешь, наконец, понимать, почему. Узкий перешеек, отделяющий Крым от материка, есть, в сущности, мост между Вторым Римом и Третьим.

 

“Хощу по-прежнему зде учинити Русь”

 

Сказать, что Инкерманский монастырь под Севастополем — такое уж неизвестное место, было бы не совсем верно. Теперь его фотографии висят в коридорах крымских поездов. Да и находится он совсем рядом с железной дорогой. Правда, я с удивлением убедился, что есть севастопольцы, которые его ни разу не видели. Видимо, обитель эта открывается не всем.

Инкерман — один из самых древних христианских монастырей на территории бывшего СССР, а Монастырская скала, по всей высоте сплошь усеянная кельями-пещерами, считается прибежищем первых христиан в Крыму. Когда сюда, в инкерманские каменоломни, был в 98 году новой эры сослан властями Рима один из величайших проповедников христианства, святой священномученик Климент, папа римский, рукоположенный самим апостолом Петром, он уже застал здесь около 2000 христиан. По преданию, св. Климент всякий день крестил до 500 язычников, отчего число христианских общин-церквей уже в начале II века увеличилось здесь до 75. Тридцать из них, в том числе 9 монастырских комплексов, обнаружено в скалах Инкермана.

Каменоломни работают и по сей день: вероятно, это самое древнее из действующих предприятий в Крыму. В мягкой известняковой скале прорублен узкий и длинный, с пятиэтажный дом, тоннель, через который грузовики въезжают в ущелье. Неподалеку — товарная станция “Инкерман-1”. Седая древность странно соседствует с деловитой хозяйственной мельтешней. Над силуэтом кран-балки поднимается башня византийской крепости Каламита. Хорошо сохранились ворота и часть стены. VI век! В ту пору мы даже еще не имели своей государственности... Сам Инкерманский монастырь основан, по некоторым сведениям, в VIII веке. Вот древний монастырский дворик, откуда начинается подъем на вершину Монастыр­ской скалы, к Каламите. Здесь растут два бесхозных абрикосовых дерева, обильно усеянных оранжевыми плодами. Абрикосы собирают в мешок какой-то бородатый дед и мальчик, оба довольно оборванного вида. “Дед Архип и Ленька”... Подал им Господь плодов земных... Потом, возвращаясь на автобусную остановку, я видел, как они их продавали на обочине шоссе. Стало быть, и денежек Господь подал... Отведал и я монастырских абрикосов — они были сочные, сладкие.

Возобновлен монастырь святого священномученика Климента в 1991 году и принадлежит Украинской Православной Церкви Московского Патриархата. Вход в обитель расположен в нижней части скалы, от него идет вперед и вверх коридор-тоннель, в правой стене которого вырублены окна и дверные проемы, прежде ведущие, вероятно, на балкон, а теперь за застекленными дверями — лишь небольшой уступчик, резко обрывающийся вниз, к железной дороге. Хорошо, что монахи не пьют, а то вот так выйдешь неверным шагом на балкончик подышать свежим воздухом — и ага... В левой стене по ходу коридора — склепы-костницы, проходная комната с лестницей, что поднимается на верхний ярус с кельями и колокольней, и три пещерные церкви. Снаружи помещения верхнего яруса выглядят теперь как две прилепившихся к отвесной скале деревянных часовенки, увенчанных маковками с крестами. На верхний ярус, кстати, можно спуститься по вырубленной в скале, не огражденной со стороны пропасти лесенке от крепости Каламита. Но дверь на колокольню, естественно, находится на замке. Между двух скал инкерманских каменоломен есть колодезь: по преданию, его открыл Господь по молитве святого Климента.

Но самое впечатляющее — это, конечно, пещерные храмы Инкермана. Церковь во имя святого апостола Андрея, как считают, вырублена самим папой Климентом. Она небольшая по размеру, с низким горизонтальным потолком. Алтарь отделен от основного помещения сплошной скальной преградой с вратами посередине и двумя маленькими окошками. Через правое окно, очевидно, принимали исповедь кающихся, потому что тут устроено для священника седалище из камня. Престол в алтаре, примыкающий, как принято, к восточной стене, тоже вырублен из камня. Свято-Андреевский храм — это настоящая пещерная церковь, какой ее себе представляешь, читая про катакомбы первых христиан, стены и свод здесь не спрямлены, они грубы и морщинисты, в отличие, скажем, от соседнего храма во имя св. Мартина Исповедника (другого папы римского, сосланного в Крым). И именно эта простота и безыскусность рождают особое, словами не передаваемое чувство духовной общности с первыми исповедниками христианства.

Главный храм монастыря, освященный во имя святого священномученика Климента, — это один из самых больших пещерных храмов Крыма. Он имеет форму трехнефной базилики; в алтаре, наверху ниши для запрестольного образа — традиционное византийское рельефное изображение “процветшего” креста в круге. За Свято-Климентовским храмом находится последнее помещение этого яруса с каменной скамьей, вырубленной вдоль стен по внутреннему периметру. В древности оно служило братской трапезной, ныне используется для совершения треб.

Все три описанных пещерных храма ныне — действующие. Какое счастье, думал я, что обитель перешла к Русской Православной Церкви в 1991 году, когда униатского духу в Крыму и слышно не было, а филаретовская “церковь” еще не существовала! Ведь прошло бы год-два, и пришлось бы уже за Инкерман отчаянно бороться, как это случилось с храмом святого Владимира в Херсонесе! Кстати, русский священник Иаков Лызлов, побывавший здесь в 1634 году, оставил важное духовное свидетельство, что в ХIV—XV веках монастырь из византийского стал русским. О священнике Иакове, прибывшем в Крым вместе с русским посланником Борисом Дворениновым, следует сказать особо. Читая его записки, понимаешь, что такое был в ХVII веке русский православный миссионер. Мало того, что он объездил все заброшенные в то время православные святыни Крыма, находя их по принципу “язык до Киева доведет” (попробуйте-ка теперь без карты и экскурсовода!), он еще и сделал столько, сколько современной духовной миссии не под силу! С раскаянием я вспоминал, как смеялся в детстве над посланиями к жене героя “Двенадцати стульев” Ильфа и Петрова отца Федора, в которых он скрупулезно описывает каждый посещенный город. Подлость этого юмора была в том, что высмеивалась веками воспитанная в русских священниках необходи­мость быть в чужих краях и миссионером, и учителем, и путешествен­ником, и бытописателем, и историком, и разведчиком, и географом. Православ­ного монаха, как десантника, можно было без всякого скарба, в одной только рясе и с крестом высадить где угодно, нимало не сомневаясь, что он не только выживет, но и справится со всеми возложенными на него задачами.

Сказание отца Иакова — ценнейшее свидетельство о том, как жили христиане и потомки христиан в Крыму после падения Византии, под турецко-татарским игом, и в каком состоянии находились христианские святыни. Иаков поднялся в Свято-Климентовский храм (в древности он именовался Георгиевским) по главной лестнице, ныне разрушенной. Здесь, у левого клироса, увидел он “гробницу каменну, длина двунадцети пядей, высота в пояс, как двум лечи широта, а в гробнице земля”. Недолго раздумывая, Иаков принялся копать и обнаружил в гробнице “мощи наги нетленные”, а “подле тех мощей друга мощи, кости наги”. Иаков закрыл гробницу и вернулся в Белгород (Севастополь).

Приехал он сюда снова на следующий год, 2 марта, специально для “уведения” мощей, взяв с собой толмача Юрия Бурнашова и дьякона Силу Кирилова. Посол Борис Дворенинов дал им одежду на мощи — “срачицу, и порты, и саван, и венцы, и калиги, и покров”. Прибыв в Инкерман, паломники отправились к живущему уже тридцать два года в пещере (видимо, в ожидании выкупа) “расконвоирован­ному” русскому пленнику Максиму Ивановичу Новосильцу, с которым, вероятно, отец Иаков познакомился в предыдущий приезд. Здесь, у соотечественника, они дождались ночи (“Татарского ради зазору”), а потом пошли в Георгиевский храм, вынули из гробницы мощи, положили на доски и в свете факелов стали обмывать их смоченным в теплой воде платом, после чего произошло чудо — “мощи побагровели, аки у живого человека”. Отец Иаков и его спутники, хваля Бога, облачили нетленные останки в привезенные одежды и отпели панихиду “по всех православных християнех”, поскольку не знали имен усопших, потом положили мощи в гробницу, покрыли покровом и отслужили молебен всем Святым, после чего, приложившись к мощам, вернулись в пещеру к Новосильцу. Здесь они жили несколько дней, собирая сведения о мощах у местных греков и русских пленников, иные из которых находились в Крыму лет по сорок. Греки сказали, что не знают, кому принадлежат останки, никаких свидетельств о них, ни устных, ни письменных, не имеют, поскольку обитель запустела и благочестие иссякло уже через десять лет после взятия Царьграда, то есть за полтораста с лишним лет до посольства Дворенинова. Тут выступил белорус, которого звали Василий Хромой, и сказал: “мне де здеся в городке сорок лет и я де застал те мощи целы, а брада де была черна продолговата и одежда де была на мощах цела, а покрыт де был черным бархотом”... И еще сказал Василий Хромой, что несколько лет назад татары, которые почему-то очень боялись нетленных мощей, вынули их из гробницы, отнесли в степь и закопали глубоко. Можно себе представить их ужас, когда утром обнаружилось, что мощи по-прежнему находятся в усыпальнице. Татары снова отнесли честные останки к той же яме и закопали еще глубже. “Наутрее мощи паки обретошася в той же гробнице”! Татары, “с великой яростию пришедше в церковь идеже мощи, яко львы рыкающе, окаяннии агаряне”, решили, что останки выкапывают христиане — русские, греки или армяне, и в назидание им сделали так: накинули мощам на ноги веревку, привязали другой конец к лошади и погнали ее в степь, сбросили в яму и не только закопали, но и заложили сверху тяжелыми камнями, и поставили у могилы стражу, точно римляне у усыпальницы Христа. Но, как и в Евангельские времена, не помогли ни камни, ни стража... Тогда один татарин, живший от Инкермана верстах в двух, исполнился такой великой ярости, что пришел в церковь, вытащил мощи из гробницы, осыпая их проклятиями, и выбросил в окно с высоты пятьдесят сажен на землю, прямо в весеннюю грязь. В ту пору, как “поганый агарянин” свершал свое “всесквернавое дело” , у него дома “невидимою силою побило вся сущая его и жену, и дети, и скот”, а потом он и сам погиб, едва преступив свой порог, “и поиде во дно адово, ниспровергл зле свою окаянную душу в преисподний тартар”. Василий Хромой утверждал: “Двор его пуст и по се время, и не бе живяй в нем”. С тех пор татары мощи больше никогда не трогали и в церкви не появлялись.

На следующий день отец Иаков и его спутники поставили гроб с нетленными мощами на повозку, заложили его сверху камнями и отправились, как будто едучи из каменоломни, обратно в стан Дворенинова. Но перед самым отбытием на родину одному из паломников, уснувшему после обеда (вероятно, это был сам священник Иаков, не назвавший свое имя по причине смирения), явился во сне святой, образ которого они видели слева от гробницы — “ростом велик, одежда как на Дмитрее Мученике Селунском” — и строго-настрого запретил увозить из Крыма его останки: “Мните мя, о друзи, взяти мощи моя на Русь, а аз убо хощу по-прежнему зде учинити Русь, а имя ми и память моя бывает в Семенов день”. И стал невидим. Вот то важное духовное свидетельство, о котором я говорил, что Крым был Русью еще до падения Византии. Впоследствии эти слова святого были начертаны на камне, заложенном в арку крепостных ворот на плато Монастырской скалы.

Когда Крым присоединили к России, мощи святого Симеона были уже утрачены, а надпись исчезла после революции. Сегодня самое время выбить ее заново.

 

Ханская ставка

 

Сколько ни бывал в Крыму, а никогда не тянуло меня в Бахчисарайский дворец. Ну что туда тащиться — ради “фонтана слез”, который тыщу раз видел на фотографиях? Я понимаю Пушкина: поэт, натура впечатлительная, в Бахчисарае, по сути, впервые встретился с настоящим Востоком, а мы в “Союзе нерушимом” видели его предостаточно. При Пушкине еще и литературная мода была на Восток, а теперь, как погнали нас оттуда вчерашние “младшие братья” да явились, как чертики из коробочки, всякие ваххабиты и талибы, модно стало смотреть на Восток в перекрестье прицела — артиллерийского или авиационного. Это теперь даже “прогрессивно” (в отношении мусульман Афганистана, Палестины или Ирака, но не их единоверцев в Чечне, Боснии или Косово). Сам я не любитель изучать Восток с помощью оружейной оптики, но и в микроскопе не нуждаюсь, чтобы увидеть в восточных узорах то, что якобы недоступно невооруженному глазу.

И вот прошлым летом довелось-таки побывать в Бахчисарае. Направлялся я, правда, в пещерный Бахчисарайский Свято-Успенский монастырь, но первым пунктом экскурсии по традиции был ханский дворец. Посмотрев из автобуса на его низенькие стены с декоративными минаретами, я сказал экскурсоводу, что в дворец не пойду, а пойду обедать. В этом не было никакого пренебрежения к крымско-татарской культуре, просто накануне, в День города Алупки, я ее насмотрелся сверх всякой меры. Самое интересное, что до праздника я на улицах Алупки ни одного крымского татарина не видел, а в концерте у памятника Ленину выступали одни татары! А те русские или украинские дети, что изредка появлялись, пели “попсовые” шлягеры, да еще и по-английски! Татары же, напротив, отдавали предпочтение национальному репертуару и национальным костюмам.

Не знаю, являются ли мои ощущения ксенофобией — пусть судят сами читатели, однако я предлагаю самым завзятым “демократам” и “интернационалистам” представить, что на концертах в День города Москвы выступают преимущественно азербайджанцы или чеченцы — и на родном языке! А русских в процентном соотношении в Алупке, наверное, даже больше, чем в Москве. Тем более что подоплека такого национального перекоса угадывалась без труда: власти Алупки, вероятно, пожадничали денег на праздник, не догадались поискать спонсоров, а татары были тут как тут — пожалуйста, мы найдем деньги; но тот, кто платит деньги, заказывает, как известно, и музыку! Оснований для подобного предполо­жения достаточно: например, городская газета Алупки недавно перестала существовать и выходит теперь на весь город одна крымско-татарская “Алубика”! Все это не мелочи, завтра в эти незначительные, на первый взгляд, факты будут тыкать националисты и говорить: “Мы — титульная нация Крыма, только у нас сохранилась народная культура! Только мы организуем информационное пространство в Крыму!”

Симптом тем более печальный, что он не ограничивается Алупкой. Государст­венные радио и телевидение Республики Крым (точнее, радио- и телепрограммы, ибо телевидения и радио, в том виде, в каком они существовали при Багрове и Мешкове, в Крыму теперь нет — Киев запретил) заняли какую-то подобострастную, заиски­ваю­щую позицию по отношению к крымским татарам, у которых, между прочим, полно своих дециметровых и кабельных телеканалов, не говоря уже о радио­станциях. То же самое можно сказать об официальных крымских газетах (а управляют Крымом, если кто не знает, коммунисты с вроде бы “русской ориентацией”).

Блок “Россия”, правивший Крымом (насколько это вообще возможно при верховенстве законов Украины) до коммунистов, имел много недостатков, и главный из них — ставка на местных и московских “бизнес-патриотов”, которые после победы Мешкова на президентских выборах потребовали платить по счетам, но он имел четкую позицию по поводу того, что в истории многонационального Крыма нет народов, которые пострадали бы больше других и, соответственно, заслуживают особого к ним отношения. В самом деле: почему крымские татары должны считаться главными страдальцами? А как быть с многовековым рабством русских и украинцев в крымском плену, с кровавыми и опустошительными набегами ханского войска на Русь, с депортацией всех христиан из Крыма в 1778 году и осквернением православных святынь? Почему выселение крымских татар в 1944 году — национальный геноцид, а события 1920—1921 годов, когда Бела Кун и Землячка (псевдоним-то каков!) не выселяли бывших офицеров и “цензовые элементы”, а расстреливали их десятками тысяч — не геноцид? Почему при оценке событий 1944 года не вспоминают угнанных из Крыма в Германию в качестве “остарбайтеров” славян — с помощью татарских коллаборационистов, кстати? И как, наконец, относиться к той кровавой бане, которую устроили славянам в 1941—1944 годы крымско-татарские карательные батальоны, что засвидетельствовал документом не кто-нибудь, а фельдмаршал Манштейн? (Документ Манштейна в начале “перестройки” имел, как водится, “закрытое” хождение “в верхах”, чтобы “не возбуждать межнациональную рознь”, — но многочисленными публикациями о “сталинском геноциде” над крымскими татарами ее возбуждать было, естест­венно, можно.) Ведь, за редкими исключениями, эти массовые зверства не имели для немецких прислужников из крымских татар никаких юридических последствий, их и выслали-то, как говорил сам Сталин, чтобы избежать тотального дознания, которое неизбежно приняло бы характер процесса над целым народом, со смертными приговорами тысячам военных преступников!

При высылке пострадали, естественно, и невинные, как, впрочем, страдали они в кровавых чистках крымско-татарских коллаборационистов, но теперь, когда их право жить в Крыму восстановлено, все прочие проблемы, неизбежно возникающие после возращения — жилищные, имущественные, финансовые и т. п., — имеют не политический, а чисто юридический характер. Претендуешь на занятую кем-то после выселения жилплощадь — пожалуйста, судись, а многочисленные крымско-татарские правозащитные организации должны тебе в этом помогать, для этого вроде бы и создавались. Но тем, кто знаком с жилищной ситуацией в Крыму и видел местный “старый фонд” — хотя бы в ялтинской Васильевке, ясна непродуктивность такой политики. Легче и дешевле построить новый дом, чем отсудить, а потом восстанавливать “старый фонд”. К тому же в бывших татарских домах и квартирах нередко живут те или потомки тех, чье жилье сожгли в оккупацию гитлеровские “нукеры”. Подобные процессы для крымско-татарских националистов могли бы иметь прямо противоположный эффект. Ведь Крым после войны лежал в развалинах! Стали бы выяснять, что разрушили немцы, а что их прислужники...

Лично я не вижу никакой исторической несправедливости в положении вернувшейся на полуостров части крымско-татарского народа: разве оно было иным после войны у здешних и переселенных сюда русских и украинцев? Никто не платил им никаких компенсаций, не давал льгот — восстанавливали все своим горбом. Да некому после распада СССР платить крымским татарам компенсации: ведь их не украинцы выселяли, которым, кстати, тогда Крым не принадлежал (вот в этом случае они вспоминают, что он был до 1954 года частью РСФСР!), а союзная власть. Рассчитывать же на компенсации со стороны российской власти как правопреемницы союзного правительства можно, очевидно, лишь в том случае, если Крым вернется в состав России. Но крымские татары, как широко известно, не только не поддерживают такую идею, они самые ярые противники ее после украинских националистов! “Чего же ты хочешь?” — зададим крымско-татарскому народу кочетовский вопрос.

Он хочет своей государственности в Крыму (о чем заявляется открыто) и независимости от Украины (о чем не заявляется, но подразумевается). Это, конечно, право любого народа, если оно не вступает в противоречие с правом другого народа, составляющего большинство на данной территории. Меня больше удивляет извинительная позиция в этом вопросе официальных крымских СМИ: ведь требования государственности или независимости не имеют никакого отношения к последствиям депортации! Крымские татары на момент выселения не имели независимости, они вообще не имели ее с 1475 года, когда перешли под протекторат турок. Недолгая независимость Крыма перед вхождением в состав России была не волеизъявлением народа, а требованием России к побежденной Турции. И вообще, если речь идет о государственности до 1475 года, то тогда русские и украинцы, отбросив наше “кто старое помянет”, вправе публично вспомнить те беды, которые принесли им крымские татары в то время. На сотню депортаций потянет! Крымско-татарская государственность заявила себя тогда как агрессив­ный враг славянской государственности. А может быть, речь идет о той “государственности”, что даровали татарам немецко-фашистские оккупанты? Очень подозреваю, памятуя пример Хорватии и Боснии, что и о ней тоже. Тогда получается, что товарищ Сталин не так уж был неправ? Многие простые люди в Крыму, кстати, именно так и считают. Что же касается властей и журналистов, то они проповедуют межнациональный мир во что бы то ни стало — позиция, как показала горбачевщина, крайне порочная в условиях, когда одни занимаются пассивным миротворчеством, а другие — агрессивным национализмом.

Вот о чем, приблизительно, я думал, когда отправился обедать вместо посещения дворца. Не было в этом ни позы, ни национальной нетерпимости — не лежало у меня в тот день сердце к крымско-татарским древностям, вот и все. К тому же веранда кафе, где я устроился, находилась рядом со входом в дворец, так что нельзя сказать, что я его совсем проигнорировал. Громко играла восточная музыка, официант и повариха были крымскими татарами, но у меня почему-то не было ощущения, что я нахожусь в их исторической столице. Потом я понял, почему. Ожидая заказа, я от нечего делать наблюдал за входящими в ворота и выходящими из них людьми. Среди них явно не было крымских татар, а день, между прочим, выдался выходной, воскресенье, — самый подходящий для посещения национальных святынь. Впрочем, за соседним столиком сидели два крымских татарина и одна татарка, но вели себя как-то тихо, без обычной для этого народа энергичной жестикуляции и экспансивности, особенно проявляющейся как раз в застольной беседе. О чем-то скучно беседовали вполголоса, листали иллюстри­рованный журнальчик на своем языке, старыми стенами явно не любовались. Я бы, признаться, тоже на их месте в присутствии иноплеменных туристов таким дворцом не любовался: он, хотя и находится в относительно неплохом состоянии, но очень уж архитектурно неказист — любая византийская развалина даст ему сто очков вперед. Затем моя мысль получила неожиданное, несколько забавное подтверждение. Заказ все не приносили, и я спросил у официанта, где туалет. Он сказал, что в самом конце дворцового двора, направо. Никуда не денешься, все дороги ведут в Рим! Я двинулся туда на рысях, потому что помнил, как застигла меня подобная нужда на задворках Воронцовского дворца, и я бежал вдоль его громады полкилометра по жаре, пока не увидел желанные два нуля. Теперь же я шел по неровным плитам двора размашистым шагом минуты две-три, не больше — и уткнулся в противоположную стену. Все, что ли? Мне вроде бы направо... Ага, вот.

И когда я возвращался назад, то понял, почему такими скучными и зажатыми были мои соседи по столику. Все то неповторимое, что оставили на этой земле в камне многие народы, предельно ясно указывало крымским татарам на то место, что они занимают в истории и культуре Крыма, — и оно было, естественно, не первое и даже не пятое. Один только комплекс Воронцовского дворца мог вместить пятьдесят таких Бахчисараев, а возводился он, между прочим, как частное владение! Вот, имперская гигантомания, скажут мне. Да не гигантомания! Генуэзская республика не была империей и никогда не претендовала на владение всем Крымом, а вы посмотрите на здешние генуэзские крепости и сравните их с ханской ставкой! Архитектура никогда не врет, она может только преувеличивать, что, например, заметно у итальянцев, но этим-то и выражает характер народа и особенно его запросы. А что гигантского было в Инкермане? Не камни там велики, а дух в камне! Бахчисарай же — скучное официозное сооружение турецких вассалов... Колониальный дворец, так сказать, Бахчисарай... Право же, Воронцовский дворец с восточными элементами его фасада или стилизованная под мечеть вилла в Симеизе с большим основанием имеют право считаться памятниками мусульманской архитектуры в Крыму.

Сюда, в ханскую ставку, думал я, надо привозить крымских татар со всего мира и показывать им на наглядном примере, что они — всего лишь один из многих народов, населявших и населяющих Крым, а быть его “титульной нацией” они могут быть лишь в чьем-то воспаленном бредом мозгу! Тогда уж давайте осетин позовем, предки которых, аланы, пришли сюда еще с легендарными готами!

Ко всему этому необходимо заметить — хотя бы для крымского татарина, которому могут попасться на глаза эти строки, что они в Крыму отнюдь не чужаки, несмотря на многовековое недружелюбное отношение к славянам, пришедшим в Крым куда раньше. Возьмите хотя бы поэтичные названия гор, рек и долин, которые даже Сталин не решился заменить, в отличие от деревень. Они, между прочим, даже без перевода прекрасно отражают характер местности. Чужаки на такое не способны. Но у всякого народа на любой земле есть свое место — и горе ему, если он хочет занять неподобающее! И речь даже не о том, что он встретит сопротивление другого народа, тоже имеющего основания, иногда даже более веские, считать эту землю своей, а о том, что того места, которое народу определяет Господь, куда как достаточно, даже с запасом, — если, конечно, он имеет счастье понимать это!

Высокогорное плато перед вершиной Ай-Петри, где конечная станция канатной дороги, оккупировали крымские татары. Здесь, под совсем близко проплывающими над головой облаками, десятки их построенных на скорую руку духанов — целый город, разделенный улочками-проходами. Кому-то, вероятно, такая предпринимательская экспансия не очень по душе, но следует признать, что более вкусной еды я в Крыму не едал! Плов, люля-кебаб, самсы, лагман, шурпа, манты, рыба, цыплята-табака готовятся на открытом огне, как в старину, и не на задах заведений, а у входа, возбуждая своим видом и запахами аппетит неимоверно. У жаровен и булькающих котлов приплясывают босоногие смуглые повара, непрерывно зазывая туристов на ходу рифмованными “слоганами”: “А вот лучший в мире лагман! Не проходи, попробуй сам!” , “Посмотри на этот плов! Съешь тарелку — и здоров!”, “Кто не ел шашлык Ахмеда, тот остался без обеда!” Порции совсем не такие, как в харчевнях внизу: огнедышащий самсы, к примеру, величиной с две ладони — три штуки нипочем не съешь! — а внизу вам предложат фитюльку с кулачок за ту же цену. На прилавках — батареи бутылок домашнего ароматного терпкого вина. В огромных дымящихся чайниках — чай, заваренный на горных крымских травах, — ничто так не утоляет жажду после острой пряной пищи. Посетителей из крымских татар здесь хоть отбавляй, они чувствуют здесь себя вполне в своей тарелке, не то что в Бахчисарае, едят, пьют, веселятся, как дети. Некоторые из них, пожилые, явно растроганы — наконец-то увидели настоящую родину, какой она была в их памяти или в рассказах родителей, поели настоящей татарской пищи, которую едали их отцы. Нам, русским, тоже хорошо: мы здесь не “оккупанты”, не “гяуры”, не “козлы” — мы долгожданные клиенты, без которых зачахнет этот бизнес. Скажи мне хоть какое-то недоброе слово Ахмед, побывавший, судя по специфическим наколкам, в местах не столь отдаленных, я пойду в духан к Саиду, а то и вовсе покину обжорный городок, и мои гривны, столь необходимые хозяевам в “мертвый сезон”, когда плато у Ай-Петри опустеет, достанутся кому-нибудь внизу. А зачем это надо?

Другой способ зарабатывать деньги на плато — конные прогулки. Причем зазывалы стараются отловить вас еще до того, как вы попадете в черту духанов: а то вы наедитесь, напьетесь и потом на лошадь не влезете.

— Конная прогулка к лучшим пещерам Крыма! — подбежал ко мне юноша —русский, кстати. — Там вас ждут проводники-спелеологи со специальным оборудованием.

Но покататься на лошади по плато стоило недешево, к тому же я уже знал, что пещеры находятся не так далеко, и поэтому мы с семьей отправились туда пешком. Впоследствии обнаружилось, что юноша-зазывала, у которого я спросил дорогу в пещеры, указал мне, шельмец, в другую сторону. Тем не менее к первой пещере мы, полюбовавшись с горных вершин на затянутые легкой дымкой Ялту, Массандру и Гурзуф, подошли все равно раньше конной кавалькады — видимо, проводник собирал необходимое количество всадников. Железная дверь в пещеру была на замке и, судя по покрывавшей их ржавчине, уже примерно года три. Тогда же, видимо, исчезли и проводники-спелеологи с их оборудованием. Нам подтвердили это две женщины, проходившие мимо. Кавалькада между тем приближалась. “Любопытно, — подумал я, — как же проводник будет объяснять своим клиентам обман зазывал?”

Проводником оказалась молодая миниатюрная татарка. Она, привстав на стременах и козырьком приложив ладонь ко лбу, всматривалась, как богатырь на картине Васнецова, в закрытую дверь, а потом, разведя руками, сказала:

— Надо же, еще полчаса назад они были здесь! Наверное, ушли обедать! Ну, ничего, поедем к другой пещере.

Отправились за ними и мы, мало, впрочем, надеясь на чудо. Ведь, если разобраться, никакой выгоды от посещения клиентами пещер хозяевам лошадей не было — пока те будут ходить, лошади будут простаивать. Вскоре мы увидели спешенную кавалькаду. Всадники угощались вином у двух молодых татар, сидящих со своими бутылками прямо на земле. Проводница скромно стояла в сторонке. Пещера (в отличие от первой, наклонной, воронкообразная, вертикально уходящая в глубь горы) тоже, естественно, была закрыта — в связи в аварийным состоянием, о чем сообщалось на облупленной табличке. К третьей пещере мы уже не пошли. Всадники же, допив вино, отправились вслед за проводницей дальше.

— Не завидую я им, — сказала жена. — Выпили вина на такой жаре, в самом начале прогулки. Что с ними дальше будет?

Между тем молодые люди с бутылками радушными жестами приглашали и нас.

— Нет, друзья, мы не вино приехали пить, — помотал головой я.

— А мы приехали вино продавать! — оскалился один. — Как же нам быть?

Здесь, наверху, была настоящая крымско-татарская жизнь, совсем не похожая на те политические страсти, что раздували в Симферополе вожди меджлиса. У всех этих духанщиков и виноторговцев явно хватало проблем и помимо “государственности” и “независимости”, и при любой власти им бы пришлось так же вкалывать — с той лишь разницей, что крымско-татарская власть могла отпугнуть русских туристов, основной источник их доходов. Но в деньгах этих простых работяг очень нуждались те, кто выступал от их имени в Симферополе. Они, в отличие от татар на плато, честно (а порой и не совсем честно — на то и восточный менталитет) зарабатывающих себе на хлеб, не имели еще места в крымской жизни и дурили народу голову песенкой про “титульную нацию”, чтобы оправдать в его глазах свою бесполезность. Эти политики с психологией кочевников являлись, как и чеченские “президенты” и “генералы”, настоящими, смертельно опасными врагами крымско-татарского народа, но, увы, в том и особенность, и трагедия Востока, что простые люди понимают подобные вещи, только испытав их последствия на своей шкуре.

Обитель над поверженным Змием

 

Всего в 20 километрах от Бахчисарая — еще один древний пещерный монастырь, освященный во имя иконы Успения Божией Матери. Это единственная православная обитель, существовавшая в Крыму во время великого исхода христиан в 1778—1779 годы. Поскольку всех поголовно православных выслать с полуострова оказалось, конечно, невозможно, хотя бы в торговых и дипло­матических интересах, последний крымский хан Шагин-Гирей вынужден был уступить их требованиям и разрешил богослужения в пещерном Успенском храме, пригласив для этого греческого священника Константина Спиранди. Он и оставался единственным стражем и служителем церкви в течение 80 (!) лет. При нем прекратилась монашеская жизнь в монастыре и при нем же, в 1850 году, была возобновлена.

С историей Успенского монастыря связано, наверное, самое позднее в истории человечества сказание об ужасном змие, “люди и скоты пожирающем”. Это исчадие ада, согласно преданию, записанному в ХVII веке священником Иаковом Лызловым, появилось в окрестностях Бахчисарая уже при татарах, в XIV веке. Татары “от того места отбежавша, пусто оставиша”, а греки и генуэзцы усердно “молишася Пресвятой Богородице, дабы их от онаго змия свободила”. И вот однажды ночью они увидели в горах горящую свечу. Кто мог зажечь ее? Скалы в этих местах отвесные, недоступные для подъема. Христиане решили, что таинственная неугасимая свеча есть некое знаменье им, и стали тесать ступени из камня, чтобы подняться к ней. Когда по истечении некоторого времени это им удалось, они увидели возле свечи образ Пресвятой Богородицы, а “тамо близко того образа и змия онаго обретоша мертва, разседшася”. В великой радости христиане возблагодарили Бога и Пресвятую Богородицу за чудесное избавление, разрубили змея на куски и сожгли. После этого горный выступ, где совершилось чудо, стал местом всеобщего поклонения православных и католиков Крыма, и даже татары воздавали “велию почесть святому образу со многими приноше­ниями”. Тогда же был вырублен в скале храм, сохранившийся по сию пору, и основан ныне действующий монастырь, а потом, уже в конце ХV века, в Бахчисарае разрешили сделать его центром Готской митрополии и резиденцией митрополита.

После присоединения Крыма к России здесь с помощью русских войск были проведены первые восстановительные работы, в частности, была расширена легендарная лестница в 83 ступени, ведущая в Успенскую церковь и к располо­женным высоко на скале настенным росписям образа Пресвятой Богородицы и предстоящих святых, ныне возобновленным.

Все монастырские постройки расположены в три яруса. Нижний, на подходе, включает в себя ворота, гостиницу, трапезную, два фонтана (один действующий), средний — обветшавшие ныне дом настоятеля с фонтаном, Иннокентиевскую церковь и три пещерных келии, верхний — три церкви, 13 пещерных келий и колокольню, откуда открывается захватывающий вид на окрестности.

Древний пещерный храм во имя Успения Богоматери весьма просторен. Плоский свод поддерживают четыре вырубленных из скалы колонны, в левой стене — большие оконные проемы с видом на ущелье Марьям-дере. Здесь находится список чудесно обретенной в XIV веке иконы Богоматери (оригинал после депортации христиан был вывезен в Церковь Успения близ Мариуполя, где и остался), а также список Ватопедской (Афонской) иконы Божией Матери, именуемой “Пантанесса” (“Всецарица”), имеющей чудотворную силу приводить к покаянию и вразумлять чародеев, колдунов, экстрасенсов и исцелять тяжелые болезни, в том числе и рак. Два других пещерных храма, святого Евангелиста Марка и святых Константина и Елены, возведены в XIX веке.

Ансамбль этого почему-то почти неизвестного в России крупнейшего древнего православного монастыря, величаво вытянувшийся по краю глубокого ущелья, вдоль длинной скалы, настолько впечатляющ, что его даже нет возможности сравнивать с, напротив, широко известным у нас Бахчисарайским дворцом — о последнем, да простят мне крымские татары, уже просто забываешь. А ведь если бы не русский поэт Пушкин, подумалось мне, никто в России про эту ханскую ставку не знал бы вообще, как не знают про другие немногочисленные памятники крымско-татарской архитектуры в Крыму. Крым не потому русская земля, что мы его когда-то завоевали, его и другие завоевывали, в том числе и татары; и даже не потому, что наши постройки в Крыму красивее и монументальнее, просто каждая земля имеет от Господа определенное духовное предназначение, мало связанное с экзотикой, топонимами, национальной кухней, танцами и костюмами, и раскрыть его было суждено лишь православным.

Многие крымские татары чувствуют это, но делают совершенно неправильные выводы: им кажется, что они избавятся от своеобразного комплекса неполно­ценности, сделав своим главным врагом Православие. Два года назад Совет министров Республики Крым принял решение вернуть Успенскому монастырю ряд исторически принадлежащих ему зданий, в которых до недавнего времени размещался психдиспансер. Руководство находящегося по соседству крымско-татарского медресе (в этих заведениях в Крыму, как теперь стало известно, проходили подготовку направляющиеся в Чечню ваххабиты) заявило вдруг протест и развернуло такую активность, которой могли бы позавидовать наши право­славные общественные организации. Меджлис крымских татар в Симферополе сумел без всяких на то юридических оснований добиться приостановки решения Совмина.

Но этим дело не ограничилось. 25 июля прошлого года, буквально за несколько дней до моего приезда в Бахчисарай, татарские националисты напали на древнюю обитель. Предварительно обработанная профессиональными провокаторами, среди которых особо отличался заместитель главы Бахчисарайской районной адми­нистрации Умеров, толпа крымских татар в несколько сотен человек, вооруженная камнями, палками и дубинками, с криками “Аллах акбар!” ринулась на монастырскую территорию. В этой ситуации не дрогнули, не отступили монахи обители и прихожане, мужчины и женщины. Многие из них серьезно пострадали от озверевших исламистов. На высоте оказались и вызванные к месту беспорядков местные казаки и бойцы спецназа МВД Украины “Беркут”, имеющие богатый опыт “контактов” с татарскими экстремистами. (Во время коктебельских беспорядков в 1995 году они быстро привели к “общему знаменателю” столь же озверевшую толпу, двигавшуюся в автомобилях на Симферополь, открыв по ним огонь из пулеметов.) Только после того, как “беркуты” и казаки блокировали погромщиков, появился представитель “самой мирной религии мира”, как любят говорить о себе исламисты, крымско-татарский муфтий, и повел переговоры с наместником монастыря отцом Силуаном. В итоге погромщики разошлись. Настораживает, что абсолютно никто из них, несмотря на пролитую ими кровь, не был наказан, особенно главный провокатор Умеров.

Подобные беспорядки были организованы меджлисом не только в Бахчисарае, но и в Джанкое, Судаке, Терновке. A чтo православных ждет, если крымские татары, не дай Бог, придут к власти, я думаю, гадать не нужно: священник Иаков в своем сказании о мощах неизвестного святого нарисовал достаточно впечатляющую картину.

“Жидовский городок”

 

Из Успенского монастыря хорошо видна горная крепость на другой стороне долины Марьям-дере, верхние постройки которой нависают прямо над пропастью. Это — древний город Чуфут-кале (он же Кырк-ор, Топрак-кала, Бутмай, Гевхер-кермен), названный русским послом Петром Савеловым (1628 г.) и вездесущим священником Иаковом, побывавшим и здесь (1634 г.), “жидовским городком”. Это выражение едва ли носит оценочный характер, скорее, оно является прямым переводом названия Чуфут-кале с крымско-татарского: в ХVII веке в пещерном городе проживали в основном караимы, исповедующие особую форму иудаизма, а слово “жидовский” употреблялось тогда на Руси в значении “иудейский”.

А до ХVI века именно здесь, а не в Бахчисарае, располагалась ханская ставка. Но крепость возвели не татары, они захватили ее лишь в середине XIV века, Здесь тогда жили аланы-асы, исповедовавшие Православие. Они, в свою очередь, сменили греков-византийцев, которые в V—VI веках заложили эту крепость (она называлась то ли Каллиакра, то ли Фулла), а потом передали ее аланам, своим союзникам, — федератам, как говорили тогда. В ХI—ХIV веках на южном склоне горы существовал христианский монастырь, пещерные сооружения коего сохранились и поныне.

Но были на плато и такие обитатели, о которых мы ничего или почти ничего не знаем. История Крыма — как заколдованная матрешка: сколько ее ни вскрывай, последнюю не удается обнаружить. Похоже, люди жили на плато Бурунчак от сотворения мира. Исследования историков и археологов показали, что человек обитал здесь еще в неолите, то есть не менее 7 тысяч лет тому назад. В первой половине первого тысячелетия до Рождества Христова в этих местах появились знаменитые тавры (их еще называют представителями кизил-кобинской культуры). Поселение тавров обнаружено по другую от Успенского монастыря сторону горы Бурунчак, в ущелье Ашлама-даре, а плато, как считают, служило им убежищем.

“Венеция водяной город. Чуфут-кале воздушный... жилища караимов подобны орлиным гнездам на вершине крутой неприступной горы”, — писал в 1820 году побывавший здесь И.М. Муравьев-Апостол. А внизу, в долине Марьям-даре, которую вы огибаете по дороге в воздушный город от Успенского монастыря, лежит город мертвых: могильник VI—Х веков, где в основном покоятся сарматы, аланы и греки. Всего на сегодняшний день обнаружено свыше сотни склепов и 24 могилы, а еще больше — не обнаружено, денег на раскопки нет.

Слева находятся военное (героев Крымской войны) и монастырское кладбища. Здесь похоронены погибшие в сражении на реке Черной 4 августа 1855 г. генералы Вревский и Веймарн.

Правее, уже на подходе к Чуфут-кале, караимское кладбище. Оно располо­жено на двух крутых склонах долины, называемой Иосафатовой, которая, говорят, очень похожа на одноименную долину в Палестине, где, по преданию, в день Страшного суда Господь будет судить живых и мертвых. То там, то здесь из земли торчат надгробные плиты, — их не меньше 5 тысяч. В основном надгробья — гробообразные или домикообразные плиты. Надписи на иврите, звезды Давида, каббалистические многогранники, вписанные в круг... Здесь хоронили покойников не только из Чуфут-кале, но и из других городов. Когда-то в этой долине росло множество вековых дубов, их и сейчас можно увидеть до десятка.

Отсюда тропа ведет налево, а потом начинается подъем к Малым, или Южным воротам города, называемым еще Кичик-капу. Здесь, на развилке, под большим тентом, какие-то молодые люди, аппаратура. “Не желаете на обратном пути спуститься в пещеры?” — обратился к нам парень. Я невольно засмеялся и чуть не спросил, не те ли они спелеологи, которых ждут на Ай-Петри. Парень, неверно истолковав причину моего веселья, сказал: “Вы напрасно смеетесь. Это одна из крупнейших пещер мира. Ее нет на картах и путеводителях, потому что мы ее открыли совсем недавно”. “Глубокая?” — спросил кто-то. “Мы разведали лишь пятьсот метров. А как далеко она идет дальше, один Бог знает”. Одно слово — Крым! Они еще пещеру не разведали, а уже хотят зарабатывать на туристах! А с другой стороны, если они любители и проводят изыскания на свой страх и риск, то где им взять деньги на это? Те же проблемы, наверное, нынче у профессио­налов. А ведь открытие — быть может, мирового значения! Не в том даже дело, что пещера, очевидно, сама по себе уникальна, а в том, что она находится непосредственно у подъема на древнейшее городище. Значит, за прошедшие несколько тысяч лет она уже бывала открыта, как-то использовалась людьми, и здесь должны работать не только спелеологи, но и археологи. Но в Крыму теперь толком никто не работает даже в Херсонесе...

Мы продолжили подъем. Плато возвышается над уровнем моря на 600 метров, а над долиной — метров на 200, причем вертикальные обрывы с трех сторон достигают высоты 50 метров, что создает ощущение более значительной, нежели на самом деле, высоты Бурунчака. В 1666 году впечатлительный турецкий путешественник Эвлия Челеби, в целом верно рассчитав площадь городища (“восемь тысяч шагов”), высоту скалы несколько преувеличил: “верхушкой небо достигающая”, “крепость... окружена скалами в тысячу аршин высотой... под ними же пропасти лежат глубины бездонной, подобные челюстям ада”. Но я не могу сказать, что Челеби приврал: сверху, особенно со стороны ущелья Ашлама-дере, действительно все кажется именно таким благодаря отвесности скал!

Узкие сводчатые Южные ворота прекрасно сохранились и используются, что называется, по назначению билетершами. От наземных же построек, напротив, почти ничего не осталось, кроме крепостных башен, контрфорсов, бастионов, брустверов, куртин и казематов. Пещеры и казематы многоярусные, сообщаю­щиеся между собой, с окнами-бойницами, пробитыми в сторону долин. Обороняться здесь можно и поныне. Хазары так и не смогли выбить алан из Кырк-ора. Татары завладели им только лет через сто после завоевания ими Крыма — и то хитростью. По преданию, они собрали все музыкальные инструменты, которые у них были, а также горшки, тазы и прочую медную посуду и устроили гала-концерт под названием “Таз упал с крыши”, продолжавшийся в течение трех дней и ночей. Аланы, все это время ожидавшие атаки, не спали и стояли у бойниц, “точно кладбищенские надгробные памятники”, по выражению историка. “На четвертый день они все поневоле мертвецки уснули”, а татары произвели победоносную атаку. Но до этого удачного штурма здесь многие головы сложили, в том числе столь популярный нынче у ваххабитов и в Крыму, и в России шейх Мансур из Медины (помните: “аэропорт шейха Мансура” в Грозном?), сподвижник Магомета, действовавший на кавказском и крымском направлениях. Кстати, Эвлия Челеби утверждает, что в его время “великая гробница шейха Мансура” находилась в двух тысячах шагов на запад от Чуфут-кале. Это кое-что объясняет в отношении татарских ваххабитов к этому месту вообще и к Успенскому монастырю в частности и наводит на мысль, только ли в Симферополь тянутся нити прошлогодних июльских провокаций?

В самом широком месте Чуфут-кале (Старый город) от пропасти до пропасти три километра, в самом узком (Новый город) — полтора. В длину он тянется с запада на восток километров на шесть. Раньше здесь приходилось пробираться по узким извилистым улочкам, а теперь, когда наземных построек почти не осталось, горизонт открыт и общая площадь городища кажется маленькой. Правда, фундаментов древних домов или их следов сохранилось мало, в отличие, скажем, от Херсонеса. Это наводит на мысль, что, может быть, не так уж и не правы были русские путешественники конца ХVII — начала XIX века, предполагавшие, что большинство жителей “воздушных городов” жили в многочисленных сохранив­шихся пещерах. Нынешние историки и археологи в один голос опровергают это мнение, утверждая, что пещеры служили в основном для оборонных и хозяйст­венных нужд, а для жилья возводились каменные наземные постройки. Эту же точку зрения повторила экскурсовод. Но она же по окончании осмотра предложила желающим купить книгу известных крымских историков-краеведов А. Герцена и Ю. Могаричева “Крепость драгоценностей. Кырк-ор. Чуфут-кале”, где на вкладке была воспроизведена фотография последних обитателей города братьев Пигит. Два бородатых осклабившихся дяди в круглых черных караимских шапочках и белых одеяниях, смахивающих на комбинезоны, в которых щеголяют ныне автомеханики и работники АЗС, стоят у входа в сооружение, удивительно напоминающее пещеру, широкое отверстие коей, с сохранением дверного проема, заложено неотесанными камнями! А ведь если они были последними жителями Чуфут-кале, то, небось, могли бы себе найти заброшенный дом в состоянии не худшем, чем эта убогая пещера! Но, видать, все же их было не так много, домов, а те, что были, являлись не очень пригодными для жилья.

Во рвах и на дорогах меня поразили глубоко выбитые в камне колеи от колес. Ничто так явно не говорит о бурлившей здесь когда-то жизни и бренности всего земного, чем эти удивительные следы!

Первые два полностью сохранившихся здания, которые встречаешь, идя от Южных ворот, две кенассы (синагоги), примерно ХVII и ХVIII веков. Это стоящие друг к другу впритык, уступом, однотипные большие каменные строения с двускатными крышами, крытыми черепицей, и просторными террасами по фасаду. Задняя часть кенасс нависает прямо над пропастью (это их видишь еще с той стороны долины). На стене правой, более поздней кенассы выбита пространная надпись древнееврейскими буквами, но на караимском языке, отчего ее никто не может прочесть. Говорят, надпись сделана в память посещения Чуфут-кале Александром III. Более — ничего интересного. В сами синагоги не пускают. Там тоже, по словам гида, нет ничего интересного: все, что было, увезли в Бахчи­сарайский музей.

Интересно другое: мечеть в бывшей ханской ставке была одна, а синагоги две! Эта странность, которую можно было бы отнести на счет первого впечатления, редко бывающего объективным, по мере знакомства с историческими реалиями оказывается не случайной. Да, столицу татары в ХVI веке перенесли в Бахчисарай, но ведь здесь остались их святыни, самая значительная из которых — сохранив­шийся мавзолей (ХV век) Джанике-ханым, дочери Тохтамыша, родоначальницы (по женской линии) династии Гиреев! Можно, конечно, предположить, что ко времени постройки второй кенассы татары постепенно перебрались в Бахчисарай, а в Чуфут-кале преобладала община караимов-иудаистов. Такое бывало в мусульманских городах, но, по свидетельству Эвлия Челеби, уже в ХVII веке в городе жили исключительно караимы, и не только жили, но и правили: “Мусуль­ман там нет вообще, ибо даже комендант замка, охрана крепости, стража и привратники — все они иудеи... Воистину ни в одной стране нет подобной неприступной крепости иудейской”. Посол Петр Савелов и священник Иаков Лызлов еще раньше Челеби высказались вполне категорично: “жидовский городок”. Ну ладно, может быть, хоть в знаменитую мечеть Гази Хаджи-Гирея караимы мусульман на поклонение пускали? Ничуть не бывало — Эвлия Челеби, тащившегося сюда из самой Турции, например, не пустили: “... из-за того, что эта достойная сожаления мечеть среди иудеев находится, двери ее всегда на засов закрыты. Общины мусульманской там нет и следа”.

Что же получается? Нынешние татары идут громить Успенский монастырь, принадлежащий православным даже во времена Гиреев, а татары времен Гиреев и не чесались, чтобы открыть для поклонения собственные святыни в бывшей своей столице? О чем это говорит? Это, а также то, что к середине ХVII века из Кырк-ора исчезли не только мусульмане, но и упомянутые в ярлыке Хаджи-Гирея (1459 г.) в качестве равноправных жителей города христиане, говорит о том, что город был полностью сдан караимам по некой договоренности, едва ли существовавшей в письменном виде, с оставлением всех святынь, которые нельзя унести (например, останки Джанике-ханым, видимо, унесли — их не обнаружили в мавзолее). Скорее всего, это случилось между 1608 и1612 годами. В ярлыке Селямет-Гирея 1608 года еще фигурирует старое название крепости — Кыркор (“сорок башен” или “сорок братьев”), а вот Батыр-Гирей в ярлыке 1612 года уточняет: “ныне этот город именуется иудейским городом, в котором проживают иудеи и армяне”. О мусульманах уже нет упоминания. Подобных прецедентов в истории тайной дипломатии достаточно: так мавры в Испании сдавали города евреям, а крестоносцы-тамплиеры в Палестине — сарацинам (Ю. Воробьевский в одной из своих книг подметил странную закономерность: орден тамплиеров становился все богаче и могущественней, а его крепости одна за другой переходили в руки турок).

Значит, богатые караимские купцы были кредиторами Гиреев... Если разобраться, иначе и быть не могло: как известно, ни налогов, ни податей (ясака, калыма, алуфи, сюсуни) крымские татары и другие мусульмане хану не платили, а платили исключительно христиане и иудеи, но христиан последовательно выживали из Крыма и подрывали их благосостояние, стало быть, оставался единственный источник доходов — иудеи. Но так, вероятно, было и до Гиреев: например, кто финансировал и вдохновлял неудачный поход Мамая на Русь? Купцы Кафы (Феодосии), где было две мощных иудейских общины (им принадлежало четыре тысячи домов, по свидетельству немца Иоганна Шильтбер­гера, посетившего город в ХV веке) и, как и в Чуфут-кале, две синагоги (одна, очевидно, талмудическая, а другая караимская). А кто убил Мамая после его поражения? Они же. А противник Мамая Тохтамыш разве не собирал после этого в Крыму войско с помощью тех же кафских купцов? И вообще, насколько самостоятельны были действия в Крыму сначала Чингизидов, а потом Гиреев? Использовали ли они иудеев в собственных интересах или, напротив, иудеи использовали их?

Сомнительно, чтобы крымские татары — иудеев, и не потому, что они были такие пеньки, а потому, что это не удавалось самому Карлу Великому.

Эвлия Челеби оставил свидетельство, что татары даже передавали караимам своих пленников. “В замке сем находится темница для пленников хана. Другого подобного ада нет на всем свете, разве что темница в замке Солнок в эйалете Темешвар или тюрьма в крепости Дьор, которая остается в руках неверных. Выбраться из этой темницы в Чуфудкалеси никоим образом невозможно, разве что человека оттуда в гробу вынесут. До такой степени эта тюрьма подобна аду”. А напомню: “комендант замка, охрана крепости, стража и привратники — все они иудеи”.

Не исключено, что среди узников ужасной тюрьмы Челеби видел в 1666 году несчастного воеводу В. Б. Шереметева, томившегося здесь 21 год (с 1660 по 1681 год). Сам он описывал свои мучения в письме царю Алексею Михайловичу так: “Кандалы на мне больше полпуда; четыре года я заперт в палату, окна заделаны каменьями, оставлено только одно окно. На двор из избы пяди я не бывал лет шесть и нужду всякую исполняю в избе, и от духу и от нужды, от тесноты больше оцинжал, и зубы от цинги повыпадали и от головных болезней вижу мало, да и от кандалов обезножел, да и оглодел”.

Видел и я эту пещерную тюрьму (хотя, может быть, Шереметев сидел не в ней — он пишет о какой-то “избе”). Она очень напоминает неоднократно показанные по телевидению ямы-зинданы, в которых чеченские бандиты держали своих заложников. Это каменный мешок Г-образной формы высотой не менее 2,5 метра, попасть в который можно лишь из люка в караульном помещении наверху — и хорошо еще, если с помощью лестницы, а не в свободном полете, как говорится. Через несколько сотен метров — еще одна предполагаемая подземная тюрьма, называемая Чауш-кобасы (“пещера воина”), двухэтажная. Здесь, в этих тюрьмах, кроме Шереметева, сидели польский гетман Потоцкий (этому поделом, ибо сам он был богатый выдумщик на зверские расправы над казаками, описанные Гоголем в “Тарасе Бульбе”), стольник царя князь А. Ромодановский, русский посол в Крыму В. Айтемиров и другие известные люди. Выкуп за них, надо полагать, получали караимы, а сами именитые пленники служили своеобразной разменной монетой или формой долгового обеспечения.

Кто же они, эти загадочные и могущественные караимы? Они ведь существуют и поныне. Из известных их представителей последнего времени называют маршала Р. Малиновского, кинорежиссера С. Юткевича, бывшего мэра Москвы Г. Попова (это, наверное, наиболее характерная фигура, так как в Москве он считается греком). А кто они были в древности и откуда вообще пришли?

По одной версии, это потомки недобитых князем Святославом хазар, тоже исповедовавших иудаизм. В пользу ее говорит то, что хазары в свое время действительно завоевали Крым, а потом как бы бесследно из него исчезли, хотя нет сведений, что их изгнали оттуда силой. Даже если эта версия неверна в целом, то не исключено, что хазары, оставшиеся в Крыму, перемешались потом с караимами или ортодоксальными иудеями.

По другой версии, это тюркская народность, принявшая, как и хазары (а может быть, и с их помощью), иудаизм. Сторонники этой версии не имеют единого мнения, с кем это племя пришло в Крым — с хазарами или с татарами.

По третьей версии, караимы — это те же крымские татары, перешедшие в иудаизм. В научном мире она воспринимается достаточно серьезно, ибо разговорным и литературным языком караимов Крыма был несколько видоизме­ненный крымско-татарский, а библейские тексты на иврите они просто заучивали с детства, не понимая их содержания. П. Сумароков писал в 1799 году: “Они не знают другого языка, кроме татарского, носят такое же, как они, одеяние, жен содержат по их обряду, в домах употребляют те же убранства, одним словом, они одни соблюдают с ними обычаи”.

По четвертой версии, это часть пребывавших в рассеянии после разрушения римлянами Иерусалимского храма евреев, не сохранивших чистоту крови из-за долгого пребывания в среде половцев и крымских татар, но сохранивших основы веры.

По пятой версии, караимы — это чистокровные иудеи, не признававшие талмудической (раввинистической) разновидности иудаизма. Дело в том, что понятие “караим” имеет как религиозно-этнический оттенок, так и просто религиозный. Евреи-сектанты, именовавшиеся так, жили не только в Крыму и России, но и в Багдаде, Константинополе, Испании, и ничего тюркского в них не было. Они являлись сторонниками учения багдадского еврея Анана Ганаси бен-Давида, жившего в VIII веке. Он считал, что верующие иудеи могут свободно читать Библию, в то время как ортодоксальный иудаизм, государственная религия современного Израиля, требует знакомиться с библейскими законоположениями исключительно с помощью многотомного толкования Библии — Талмуда. Таким образом, караимизм призывает верующих к первоначальной чистоте ветхо­заветного учения и близок и к учению саддукеев, проповедовавших строгое соблюдение религиозной традиции, и к учению кумранских эссеев, содержащему предпосылки христианской идеи. Ряд исследователей — С. Шишман из Франции, наш Л. Н. Гумилев — утверждали, что поначалу, до переворота Обадии, караимист­скую форму иудаизма исповедовала и хазарская верхушка во главе с Буланом-Сабриэлем.

И, наконец, по шестой версии, иудеи пришли в Крым аж в VI веке до Рождества Христова вместе с войском персидского царя Камбиза. Они перенимали языки и обычаи тюркских народов, живших в Крыму, но ревностно хранили чистый доталмудический иудаизм. И не караимы якобы переняли иудаизм от хазар, а хазары от караимов. Думаю, читателям будет любопытно узнать, что эта версия, пожалуй, самая слабая с точки зрения доказательств, долгое время, на протяжении почти всего XIX века, считалась в России главной. При ее популяризации особый упор делался на то, что иудеи-караимы обосновались в Крыму еще до Рождества Христова и, стало быть, не причастны к распятию Христа. В тогдашних публикациях о караимах утверждалось даже, что они признают Христа наряду с библейскими пророками. Замечу, что никакого подтверждения этого из караимских источников не существует. Известно лишь, что предтеча Анана бен-Давида, еврейский портной Абу-Иса, действительно, признавал “настоящими пророками” Иисуса Христа и Магомета, но Абу-Иса официальным авторитетом для караимистов не является.

Автор последней версии Авраам Самуилович Фиркович, называемый в свое время просветителем караимского народа, пользовался большим доверием и поддержкой Николая I и Александра II. Сам он едва ли был этническим караимом, так как родился в Луцке, в 1787 году, хотя и являлся членом местной караимской общины. Учиться он начал лишь в 25 лет. Со временем Фиркович стал одним из крупнейших в мире собирателей древнееврейских рукописей, но как ученый оказался совершеннейшим авантюристом. После смерти его обнаружилось, что он фальсифицировал надгробные надписи в Иосафатовой долине и средне­вековые рукописи, удревняя на тысячу лет и больше истинные даты. Поэтому относиться к его версии в целом серьезно невозможно. Кстати, разоблачение учеными обмана Фирковича является ярким доказательством того, что не так-то просто “подправ­лять” хронологию, как утверждают фоменковцы.

Надо заметить, что ни одна из перечисленных версий не исключает того, что в Чуфут-кале жили и караимы, и ортодоксальные иудеи, — не потому ли там, как и в Кафе, было две синагоги?

Труды ли Фирковича, или прежняя слава загадочного центра иудаизма на Черноморском побережье, сделали мало кому известный ныне за пределами Крыма Чуфут-кале обязательным местом посещения царственных особ. Начиная с Екатерины II, все российские императоры, исключая Павла I, правившего недолго, удостаивали своим вниманием “жидовский городок”! А ведь есть на Руси православные святыни, где цари вообще никогда не бывали! Такое небывалое внимание к Чуфут-кале побудило даже караимское общество выстроить рядом с усадьбой Фирковича (неподалеку от кенасс) каменный дом приемов для царствен­ных особ. Сохранилась фотография его главного парадного зала в восточном стиле с огромными портретами всех государей, посещавших Чуфут-кале.

Увы, все труды караимской общины и ее высоких покровителей были напрасны: царь Николай II с государыней поднимались сюда только один раз, 19 сентября 1902 года, а идея сделать караимизм мощной альтернативой талмуди­ческому иудаизму в России оказалась мифом, личным “пиаром” Фирковича. Дом приемов высочайших особ, как и другие сохранившиеся наземные строения Чуфут-кале, были в 30-х годах разобраны на стройматериалы. Половина частных домов Бахчисарая сложена из камней столь же древних, как история Крыма! Таково было варварское решение бахчисарайских властей, предшественников нынешнего Умерова. Но, очевидно, смутно помня какой-то грозный, идущий из глубины времен наказ, разрушители не тронули ни одну из синагог, в которых уже не было прихожан, ни дом “газана Авраама”, в котором уже никто не жил.

Так и возвышаются над Иосафатовой долиной — синагоги с одной стороны и православные Божьи храмы — с другой. Где-то посередине, внизу — мусульмане. Мир замер в ожидании Божьего суда.

Под сенью византийского орла

 

В Мировом океане есть острова, расположенные столь близко друг от друга, что обитатели одного острова могут окликать обитателей другого. Примерно такую же картину мы наблюдаем в окрестностях Бахчисарая, только в нашем случае это будут не острова, а горные крепости-города. Византийские крепости на Мангупе и Столовой горе возникли тогда же, когда и укрепления на Бурунчаке — в VI веке, при императоре Юстиниане I. Обитали в них не аланы, а другой дружественный грекам православный народ — готы. Говорили они, по свиде­тельству монаха-путешественника Рубрука, на языке, напоминающем немецкий.

В конце VIII века юго-западный Крым стал ареной исторической трагедии, сравнимой, пожалуй, лишь с трагедией донского казачества, описанной Шолоховым в “Тихом Доне”. Власти Херсонеса и правители крепостей, узнав, что в Константинополе снова вернулся на престол Юстиниан II, которого они не поддержали в свое время, когда он находился в ссылке в Крыму, приняли, по словам историка, меры безопасности и, “вынужденные задумать (что-то) против василевса, послали к хакану в Хазарию просить войско для своей охраны”. Василевсом они провозгласили ссыльного Вардана-Филиппика. Вероятно, обитатели Крыма плохо знали и хазар, и их кагана, ибо тогда не меняли бы меньшее зло на большее. Войдя беспрепятственно в Крым, хазары сразу нарушили договоренности и стали захватывать крепости и города. Тогда в Эски-Кермене (городе на Столовой горе) и Мангупе началось антихазарское восстание, возглавленное знаменитым архиепископом Готским Иоанном, что, надо полагать, говорит о не очень хорошем отношении хазаро-иудейской верхушки к право­славным. После ожесточенной борьбы восстание в 787 года потерпело поражение. Иоанн Готский был пленен и заточен в Мангупе, но ему удалось бежать и отплыть в Амастриду на южном берегу Черного моря. Власть хазар продолжалась недолго: в 790 году греки, готы и аланы решили восстановить связи с Византией, император прислал им на подмогу войско, и хазары вынуждены были оставить большинство захваченных городов и крепостей.

В ХII веке на территории Крыма возникло православное княжество Феодоро со столицей в Мангупе, правили которым князья из древнего византийского императорского рода. Оно имело более тесные и дружественные отношения с Русью, чем прежние греческие власти Крыма. Татары не только не смогли завоевать или подчинить себе Феодоро, но время от времени вступали с ним в союзнические отношения — например, в борьбе против католиков-генуэзцев. Княжество Феодоро на несколько лет пережило Византию и после долгой героической обороны пало под ударами турок — по одним сведениям, в 1475 году, а по другим, в 1492-м.

Мангупское плато поднимается на 576 метров над уровнем моря. Добираться сюда сложнее, чем до Чуфут-кале: надо идти пешком по шоссе до озера, а потом подниматься в гору по туристической тропе — всего около часа.

В центре плато — руины крупнейшей и одной из самых древних в мире базилики Святых равноапостольных Константина и Елены, основанной в VI веке. Она была трехнефная, к южной и северной стенам были пристроены галереи со знакомыми по Херсонесу мозаичными полами.

В XIV веке на Дырявом мысу Мангупского плато, неподалеку от двухэтажной цитадели князей Феодоро, был устроен монастырь, включавший несколько связанных между собой пещерных и наземных помещений. Иеромонах Матфей, посетивший Мангуп в XIV веке, оставил красочное описание монастыря: “Сообщу тебе, чужеземец, удивительнейшее. Я нашел лестницу, выдолбленную в скале, спустился вниз и увидел там высеченные в камне прекрасные палаты, кельи, освещенные прекрасно с востока, удивительное разнообразие, прекрасно сделанное. Я забыл остальное, рассматривая это. Придя в себя, я снова вышел наверх”. Интересно в этом монастыре располагались кельи и трапезная. По крутой двухмаршевой лестнице вы спускаетесь с плато в пещеру с характерным названием Барабан-Коба: это большой полукруглый зал с подпорной колонной в центре, из которого пять дверных проемов ведут в небольшие кельи с лежанками, а двери, прорубленные в южной стене, соединяли зал с большой трапезной.

В Южном монастыре, основанном в 20-е годы ХV века в большом естест­венном гроте южного обрывистого склона Мангупа, есть одноапсидный пещерный храм с сохранившимися фресковыми изображениями Иисуса Христа и Святителей справа и слева от него, в том числе и Иоанна Предтечи, а также Спаса Нерукотворного, Пресвятой Богородицы и Архангела Гавриила (Благовещенье). Слева от Спаса Нерукотворного — Архистратиг Михаил в одежде воина: красный плащ, панцирь с нагрудником...

Один из последних мангупских князей, Константин Комнин, стал знаменитым русским святым — Кассианом. Именно он сопровождал в 1473 году Софью Палеолог из Морей в Рим, а оттуда в Москву, на бракосочетание с царем Иваном III. В отличие от других членов свиты, греков или итальянцев, либо вернувшихся в Рим, либо, получив в подарок вотчины и поместья, оставшихся на службе в России, Константин Комнин скромно определился боярином к ростовскому архиепископу Иоасафу, который вскоре удалился от дел в Ферапонтов Белозерский монастырь. Константин последовал за ним. Здесь, под руководством старца священномонаха Филарета, Константин был пострижен в монахи именем Кассиан. В это же время в Ферапонтове монастыре жил преподобный Нил, впоследствии известный как Нил Сорский, один из сокрушителей ереси жидовствующих. Он подолгу беседовал с Кассианом, а потом переписывался с ним. Через несколько лет иеромонах Кассиан оставил Феропонтов и вместе с несколькими монахами отправился вниз по Волге на лодке, и в устье реки Учьмы, при впадении ее в Волгу, основал монастырь в честь Успения Пресвятой Богородицы, впоследствии известный как Учемский. Когда обитель была построена, отец Кассиан отказался от чести быть ее наместником, предпочитая оставаться простым строителем. В житии святого Кассиана сказано: “Обитель, снабженная и обеспеченная всем необходимым, утешала преподобного Кассиана; он жил до 102 лет, удостоился предузнать свое отшествие к Богу, — призвал к себе братию и сказал им: “Се уже, братия моя возлюбленная, приходит день скончания моего, аз убо отхожу от вас к Богу, его же измлада возлюбих, вас же предаю Спасу, Пречистей Его Матери и великому Иоанну Предтече...” — много других душеполезных слов изрек, исповедался и приобщился Святых Таин, возблагодарил Бога и скончался в 1504, октября 4; погребен позади правого клироса в нижнем храме. При гробе его сохраняются до сего времени схима и тельный крест, им носимые, а на стенке церкви Успения ставлена кафельная плита с рельефным изображением двоеглавого орла византийской формы. После кончины св. Кассиана Господь прославил его многими чудотворениями...”

Обретение Крыма

 

 Если бы мы знали истинную цену Крыма, то мы бы его не потеряли. Например, описанных мной святынь и древностей вполне бы хватило для какого-нибудь не очень большого государства, чтобы оно могло весьма гордиться своей историей, а ведь это — лишь малая их часть на территории не Крыма вообще, а одного только Севастопольского благочиния! А когда Крым уходил от нас, мы больше думали о море, солнце, горах, Никитском Ботаническом саде... Я даже не склонен обвинять в произошедшем исключительно Ельцина: ведь заявил же он в августе 91-го устами пресс-секретаря, что если Украина пойдет на выход из Союза, то могут быть пересмотрены несправедливые для России внутрисоюзные границы с Украиной, в частности, в Крыму. На языке политики это означало: Ельцин готов к такому развитию событий, но при условии поддержки его обществом. Общество, однако, либо парализованное августовскими событиями в Москве, либо действительное равнодушное, молчало. И Ельцин больше к этому вопросу не возвращался.

А может быть, чтобы узнать истинную цену Крыма, нужно было его потерять? Да еще спасибо, что так — с “прозрачной” границей, с русским большинством. Ведь если Украину когда-нибудь примут в ЕЭС, а нас нет, то мы получим визовый режим, как это было в Польше, Чехии, Словакии...

Русские князья — Бравлин Новгородский, Владимир Киевский — крестились в Крыму, но, покуда им владела Византия, русичи (исключая тмутороканцев) большого интереса к Таврике не проявляли, хоть и называлось Черное море Русским, а вот когда вслед за татарами пришли в Крым турки и Православие здесь пало, то мы поняли, что потеряли. Возвращались долго, упорно — более трехсот лет. Бились не за территорию, а за мост из прошлого, который приведет в будущее — в Третий Рим. Не о стратегической важности Крыма писал Екатерине II Потемкин, убеждая ее присоединить полуостров к России, и не о его экономи­ческом значении, а прежде всего — о духовном: “Таврический Херсон! От него проистекло к нам благочестие”.

Вот и сегодня: обретение Крыма стало не столько политической или военной проблемой, сколько духовной. Святыни возвращаются, если мы их достойны. А если Крым нам нужен, чтобы отдыхать, тогда следует учиться у американцев, как захватывать места отдыха — разные там Гавайи, Пуэрто-Рико. Но ведь даже захватив, нельзя получить гарантию, что не потеряешь, как это было с “Союзом нерушимым”.

Все у нас будет: и Крым, и весь бывший Союз, — но лишь тогда, когда мы, как встарь, будем этого достойны.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N4, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •