НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Станислав ЗОЛОТЦЕВ

 

“ПРИШЕЛ ЧЕРеД ЖЕЛАННЫЙ...”

 

 

В книге “Мадур-Ваза победитель”, представляющей собой вольное переложение поэмы “Янгал-маа”, выполненное Сергеем Клычковым (Москва, “Наш современник”, 2000), много заветов, напрямую к нам, нынешним, обращенных. Вот, пожалуй, самый непреложный и самый стержневой из них:

 

Будьте милостивы к мертвым,

Смерть и вас на перепутьях

Караулит терпеливо...

Все, рожденное, не вечно:

Все живет и умирает,

И родится в новом свете

В царстве дальнего Торыма.

Все умрет, и день вчерашний

Не придет и не вернется!

Только сильные шаманы

Возвращаются на землю,

Но уже в другом обличье

И с другими именами!

 

Возвращаются... Даже и в дни наступившие, когда после небывалых упадка и разрухи отечественное книгоиздание вновь начало подниматься и на прилавках опять стали появляться образцы настоящей (в противовес “чернушно-порнушной” или “раскручиваемой”) словесности, — даже и сейчас выход книги национального эпоса, переведенного на русский, остается чрезвычайной редкостью. Тем более когда такой перевод представляет собой не просто квалифицированно-добросовестный труд поэта-переводчика, но — Мастера нашей поэзии творение. Становящееся живым фактом блистательного русского стиха. Причины такой “раритетности”, думается, понятны... Как и другое: для того, чтобы появилась подобная книга, надобно подлинное подвижничество, нужна истовая любовь ее создателей как к своей родной поэзии, так и к литературам иных народов. Плодом такой любви и такого подвижничества стал выход книги, о которой я пишу. Каждая ее страница зачаровывает и примагничивает воображение и душу немыслимым многоцветьем своей палитры, звенящим и певучим многозвучием строк, словно бы не пером созданных, а впрямь вырастающих из северной, но такой яркой, жаркой и многогласной земли. Из таежной и болотистой, речной, озерной и к океану студеному уходящей земли. Из тундры. Из Янгал-маа...

 

На реке, где неподвижно

Лес янтарный отражался,

Солнце на покой клонилось,

Золотистой головою

Припадая к дымным кедрам,

Обдавая лес и берег

Жарким, огненным дыханьем...

А заключительные строки этой строфы, изображающей таежный закат, кажется, решены феерическими средствами современного кинематографа с его “сюром” и смещениями нескольких планов реальности:

“Скоро ночь немою птицей, /Круг сужающей в полете, /Опустилася на землю. /Краски алого заката /Потемнели, остывая, /Лишь пунцовая полоска /Там, куда упало с неба, /Словно срезанное, солнце, /Чуть заметно трепетала”.

Нельзя не поразиться столь экспрессивной энергии в цветомузыке этих строк!..

...А подвижничество, надобное для появления такой книги, началось за много десятилетий до выхода издания, которому посвящены мои заметки. Еще в
1918 году на страницах “Сибирских записок” была опубликована огромная поэма “Янгал-маа”, созданная русским педагогом и фольклористом М. П. Плотниковым, который написал ее на основе преданий, сказаний и легенд народа манси (прежде звавшегося вогулами). Конечно, многолетний труд этого собирателя сокровищ мансийского народного творчества иначе как духовным подвигом не назовешь. Трудно себе представить, сколько скитаний по становьям и зимовьям охотников и рыбаков, сколько долгих вечеров в дымных чумах, слушая сказителей, предпринял и провел скромный, безвестный, но безмерно одаренный и сильный духом русский просветитель... И все, что было им записано и собрано, всю громаду разнообразных сказок и мифов он должен был свести в сколь-либо единый сюжет, хранящий и главные деяния эпических действующих лиц, и живописные подробности, метафорические повороты интриг, вплоть до народных примет. Это ли само по себе не является эпическим деянием!

И все-таки текст “Янгал-маа”, воссозданный Михаилом Плотниковым на русском языке, был бы обречен остаться всего лишь тем, чем он по высшему счету являлся — добротным и достоверным пересказом ствольного ряда северных мифологических мотивов, своего рода подстрочником, хотя уже и в хорошей стихотворной форме. Был бы обречен, ибо сибирский фольклорист и знаток эпоса манси, обладающий многими способностями, был лишен дара высокой поэзии. Но мы должны быть благодарны М. Плотникову уже и за “Янгал-маа”. Ведь не будь этого текста, не родилась бы его вольная обработка — “Мадур-Ваза победитель”, вдохновенное и прекрасное творение Сергея Клычкова, одного из лучших русских поэтов ХХ столетия... Не родилось бы тогда хоть вот это, редчайшим и поистине божественным психологизмом отмеченное (и лишь под пером тончайшего лирика-психолога, а не народного сказителя способное явиться на свет) описание верховного бога вогулов и других северных народов, который встречает героя, пришедшего в его небесное царство после свершения многих подвигов и одоления множества препятствий:

 

...И в глазах его прозрачных,

Синих, словно там за ними

Небо вечности синело,

Чуть заметная усмешка,

Еле зримая улыбка

Равнодушно появлялись

И мгновенно исчезали:

Жизнь и смерть поочередно

Из прозрачных глаз глядели

На чудесного пришельца...

 

...Как всегда, как почти во всех без исключения эпосах, мифических историях и сказаниях (и, будем откровенны, как и в нашей реальной жизни, во взаимоотношениях рядовых людей с “большими”): поссорились боги, главный, властитель мира Торум, с более “удельным” богом тайги и тундры Мейкой, неладно поступил небесный владыка с земным духом, вот последний и озлился на поклоняющихся Торуму вогулов-манси, тем паче что один из них тоже Мейке крупно досадил, и обрек земной божок людей на великие беды. Так вот — как всегда: поссорились боги, а расхлебывать кашу последствий их раздоров приходится простым людям... Вот и должен теперь юный гусляр Ваза по указу старейшин и вогульских пророков отправиться в царство Торума, чтобы выпросить у него избавление для народа от бедствий и разорений. Но не с пустыми руками этот юноша должен появиться перед грозными очами владыки мира — ему предстоит совершить ряд подвигов, для простого смертного практически непосильных. Ну, к примеру, для начала выкрасть у Мейки волшебные, летающие по воздуху нарты, выточенные из мамонтовой кости, с волшебными же оленями — то, что дух тайги и тундры в свою очередь выкрал у Торума...

А дальше — дальше, сами понимаете, скучное, да и бесполезное дело бы пересказывать содержание сего немалого произведения. Читателям лучше его читать. Другое скажем: те приключения, что случились с юным манси на его тернистой дороге к небесному владыке, те подвиги, свершая которые, он, поначалу вовсе не богатырь, и становится “мадуром” — героем, витязем (причем настолько могучим и по своей духовной силе, что с Торумом говорит, как с равным, — вот одно из самых отличительных свойств сей поэмы), — они, приключения и подвиги мадура Вазы, происходят из того же “арсенала интриг”, что и события, авантюры и деяния, происходящие в сюжетах едва ли не всех главных эпосов, мифов и сказаний, созданных многими другими народами мира. Будь то предания о Гильгамеше или древнетаджикская “Авеста”, будь то библейские сказания, древнерусский свод былин, “Калевала” и, конечно же, “Гайавата”. А то и “Конек-Горбунок” вспоминается, где герой тоже добывает перо из хвоста Жар-птицы. Не раз и древнегреческие мифы “аукаются” с мансийским эпосом: мадур-Ваза, подобно Тесею, тоже, к примеру, одолевает живущего в подземной бездне страшного и гигантского быка. И, в отличие от героя великого творения слепого аэда, сибирский гуслял-шунгур (тут схожий более со своим древненовгородским “коллегой” Садко, на то и холостой-молодой, прыткий), попав в жилище нимфы-чаровницы, славно проводит с нею, в ее жарких объятьях всего день да ночь — и был таков! Ибо помнит не только о своей возлюбленной Ючо, томящейся в вечном плену у Мейки, но и о главной цели — о встрече с владыкой мира, о спасении народа. И многие другие “бродячие” сюжеты эпосов мира в сибирском, в мансийском “обличье”, разумеется, живут на страницах этой книги...

...А мне, кстати, при чтении главы о встрече Вазы с прекрасной колдуньей Логарь поверилось, что впервые звуки вогульского предания услышал я задолго до того, как прочитал творение народа манси, М. Плотникова и С. Клычкова. За сорок лет, примерно, мальчишкой, в родном моем псковском краю, слушая на празднике маленького народа сето (угро-финского, как манси, но издревле православного) исполняемую под гусли-канкиль старой крестьянкой былину о древних богатырях сето, живших на берегу Псковско-Чудского озера. Там звучали вот такие строки:

“Если солнце алой кровью /Обольется в час заката — /Быть тогда бурану утром!.. /Если солнце желтой медью /Полудит края у тучи /В тихий вечер на заходе — /Быть тогда морозу утром, — /Так приметы мудрых старцев /Учат сокровенным тайнам...”

Где наше Чудское озеро — и где Обь? Даже и по нынешним меркам они разделены огромным расстоянием, — однако строки из “Янгал-маа”, приметы мансийских жителей тайги и тундры за вычетом нескольких поэтических оттенков, внесенных С. Клычковым в текст “Мадур-Вазы победителя”, являются точь-в-точь тем же, что сказано в былинной песне народа сето... И сколько же таких радостей озарения, какое море открытий, наитий и откровений встретят на страницах поэмы как те, кто всерьез погружен в изучение иноязычных эпосов и фольклоров, так и те, кто хотя бы просто интересуется эпической словесностью и устным творчеством народов мира. А сколько раз может радостно ахнуть, читая “Мадур-Вазу победителя”, тот, кому, вдобавок, ведомы и наречия других народов, и их обрядово-конфессиональные обычаи и устои, — тут уж слов нет...

Возьмем хоть название — первоначальное — “Янгал-маа”, вслушаемся в него. Янгал-маа — тундра. А на память мне тут же приходят с детства знакомые названия с тем же окончанием: Эсти-маа, так зовут свою страну эстонцы, Сето-маа — местность, где живут сето. А вспомним еще не только балтийские острова Саремаа и Хийумаа, но, казалось бы, сугубо “расейские” этнонимы — Кострома, Хохлома, Чухлома, все это тоже потомки угро-финских названий, включавших в себя слово “маа” (как тут не вспомнить строку великого рязанского гения, к чьему кругу “крестьянских поэтов” принадлежал С. Клычков: “Затерялась Русь в Мордве и Чуди, нипочем ей страх”). Маа — земля, страна. Но тому, кто представляет себе тундру снежно-болотистой пустыней с чахлыми кустарниками, первое возражение — это самое слово “Янгал”. Вслушайтесь: первая часть русского дифтонга “я” — “й”, “j”, йот — во многих восточных языках читается и произносится как “дж” или как звонкое “ч” — “джангал”. Этим словом и в Средней Азии, и в Индостане зовут просто лес — джангал, джангл (не зря же русские среднеазиаты зовут горные заросли чангальником). Англичане же, покорив Индию, дали этому слову свое написание — “jungle”, вот откуда в русском произношении появились “джунгли”. Янгал-маа — земля манси и хантов, покрытая тайгой и болотистыми дебрями...

А вот верховный бог сибирских угро-финнов — Торм, он же Торым, Торум, он же Нум — обитает (а раньше и владычил) в не менее дальних краях. Предки прибалтов и скандинавов звали его почти таким же именем — Тор, Тар. (Не случайно “парная” ему в этой поэме богиня огня и молний зовется Таран — тоже знакомое нам слово.) В честь этого грозового бога предки эстов нарекли свой древнейший город Тарту. А в США, где поселилось немало потомков викингов, одну из мощнейших ядерных ракет назвали “Тор”... И у многих русских поэтов, связанных с Сибирью, имя этого верховного владыки северных племен встречается в стихах отнюдь не всуе. Так, волшебник отечественной словесности Сергей Марков (современник Клычкова, тоже испытавший в те же 30-е годы, хоть и в меньшей мере, репрессии и удары от антирусских сил государства), обращаясь к замечательному художнику, “президенту Новой Земли” Тыко Вылке, писал: “Живой соперник бога Нума, Властитель древних льдин, Я пью с тобой за святость чума И дым твоих седин”. А, скажем, в стихотворных циклах и поэмах современного тюменского поэта Николая Шамсутдинова, с болью и гневом повествующих о варварских и хищнических методах “покорения” былых рыбных и охотничьих угодий манси и хантов газовиками и нефтяниками, обращения к имени Торума как покровителя Янгала-маа звучат и естественно, и органично. И в этих обращениях содержится немало горестных созвучий с теми горчайшими вопрошаниями, которые мадур-Ваза, пришедший к престолу верховного владыки, не страшится высказать ему:

“Словно полог похоронный /На покойнике, чернеет /Гарь пожарищ на увалах! /Видишь бедность наших чумов, /Вымирание народа /От болезней и печали? /Торм великий! Слушай дальше /Невеселое сказанье, /Повесть грустную о манси...”

Дальше... Тут надобно упомянуть еще об одной причине, по которой “Мадур-Ваза победитель” не переиздавался почти семь десятилетий. Дело тут не только в том, что С. Клычков был в 1937 году арестован по доносам, обвинявшим его в антисоветчине и “кулацкой идеологии”, а затем расстрелян. Парадоксально, но факт: мансийский эпос, воссозданный поэтом, которого на все лады склоняли как “русского националиста”, “великодержавного шовиниста” и т. д., содержит немало страниц, которые вполне можно трактовать как антирусские. При желании, конечно... Те бедствия, о коих мансийский гусляр говорит богу Торуму, исходят прежде всего от “Белого царя”, от его “злых бояр”, воинов и купцов из “Роч-маа” (то есть из Руси): тут и изгнание аборигенов из их родных становищ и угодий, и невыносимые поборы, и разорение целых родов, и отравление народов водкой, и... Все это нам, ныне живущим, действительно до боли знакомо и ведомо — и не только на историческом уровне, но и, так сказать, на “нефтегазовом”, нынешнем. Но тем, кто любит поэзию как высшее выражение духа любого народа, то есть — и его Истории, ведомо и другое: при желании (как правило, недобром) любой отдельно взятый факт прошлого, как давнего, так и вчерашнего, можно сделать основой для какой-либо историко-социальной “теории”, даже и на истину претендующей.

...Но вот сделать его фактом Поэзии — то есть высшей, Божественной правды народной — невозможно. А эта правда в данном случае — вот она: к нам возвращается, без преувеличения, высочайший шедевр не одной лишь мансийской, но — мировой поэзии. Ибо он воссоздан на языке, общепризнанном во всем мире именно как язык волшебной литературы. И воссоздан на самом блистательном уровне этого языка. А когда происходит такое — то любой исторический факт, содержащийся в подобном произведении, можно охарактеризовать опять-таки словами русского поэта: “Тут ни убавь, ни прибавь. Так это было на земле”.

А потому — даже те читатели, кто не имеет особых пристрастий к этнографии и фольклору народов России и мира, но просто любят поэзию, не могут не быть заворожены и очарованы колдовством строк поэмы “Мадур-Ваза победитель”. Тут, в самом деле, какую страницу ни открой, встретишь чудо. Чудо мансийского сказания, чудо русского слова — чудо земли сибирской и ее людей:

 

...И в полуночи таежной

Свет луны висит меж веток,

Как натянутые нити

Пряжи тонкой, серебристой

Между небом и землею!

Лес великий, полный тайны! —

 

так вдохновенно поет прекрасный юноша, гусляр Ваза, в своем многотрудном пути. А вот что говорит герою вогульский мудрец-заклинатель в финале поэмы — и в конце его пути, завершившемся, несмотря на все совершенные подвиги, отнюдь не торжеством победителя, говорит в утешение: “Путь далек, но мы вернемся, /Мы найдем живую воду...”

И они ушли в неведомое... Но вспомним начало поэмы, завет о возвращении самых сильных духом людей, “но уже в ином обличье и с другими именами”. И — добавим — с живой водой созидательного волшебства.

Так и вернулось к нам вогульское сказание, собранное учителем-фольклористом и ставшее под пером кудесника русского стиха великим поэтическим творением. Видит Бог, в этих моих словах нет переоценки: это объективная оценка как сущности мансийского эпоса, так и его воплощения на крупнейшем славянском языке. Я глубоко убежден, что “Песнь о Гайавате” — самый популярный среди русских любителей поэзии народный эпос — получила теперь в лице “Мадур-Вазы победителя” самого достойного соперника, и позволю себе выразить надежду на то, что при добрых дальнейших обстоятельствах (большие тиражи переизданий, чтение по радио и т. д.) российская мифопоэма оправдает свое название. Тому есть целый ряд оснований.

Ничуть не преуменьшая высоких достоинств заокеанского эпического шедевра, замечу все же, что это “совместное” творение племен оджибве, чероки, апачей и других индейских народностей, конечно же, никогда бы не стало для читающего мира тем, чем стало, не будь оно воссоздано на языке Шекспира американским классиком поэзии XIX века. И, разумеется, создание
Г. Лонгфелло не обрело бы широчайшего круга почитателей в России, не будь оно переведено Иваном Буниным, — тут, думается, дополнительные эпитеты не надобны... (Был же ведь еще один добунинский перевод “Гайаваты” на русский, и весьма неплохой, — но канул в Лету...) И главное: при всех своих захватывающих особенностях сюжета, богатейшей колористике повествования и множестве других ярких черт заокеанский эпос остался все-таки сугубо “американо-индейским” по основному звучанию своему. Его герой — герой действия прежде всего. Возвышенно-духовные озарения как бы и не к лицу мускулистому и ловкому Гайавате...

В том и состоит исключительное место “Мадур-Вазы победителя” среди множества древнейших и старинных эпосов и мифоэпопей народов мира, что эта поэма, изначально рожденная маленьким сибирским народом, поэма, чье действие происходит, по существу, тоже на невеликой территории северного угро-финского края, вобрала в себя, словно некий магнитный стержень, все главные “биотоки” мифопоэзии всей Евразии. Здесь, как было сказано, есть все то же, что и во всех известных героических эпосах, будь то эстонский “Калевипоэг”, киргизский “Манас”, калмыцкий “Джангар” или бурятский “Гэсэр” — и подвиги богатырей, и борьба добра со злом, и любовь, и приключения, и противостояние простого смертного богам и могучим стихиям. Но все это возведено поистине на общечеловеческий (в лучшем, изначальном, а не конъюнктурно-политическом смысле этого термина) уровень, тот, что понятен человеку любой нации и любого исповедания. Как получилось такое всемирно-гуманистическое звучание? — ответ могут дать более пристальные и скрупулезные исследования, нежели мои заметки; ограничусь лишь двумя своими наблюдениями.

Поэма не могла не стать высочайшей трагедией: народ вогулов, при всей своей малочисленности, оказался на “семи ветрах” евразийской истории, ветрах суровых и жестоких. И свидетельствует сия история о том, что не по своей воле эти родственники венгров и мордвы оказались на сибирском Севере: те самые ветры их туда загнали. Но главное в другом: “Мадур-Ваза победитель” высится среди других эпосов, не исключая и “Одиссею”, и сказания о Радхе и Кришне, именно как высокая трагедия с а м о п о ж е р т в о в а н и я  и  с а м о о т р е ч е- н и я. Духовная высота героя здесь — не только и не столько в его победах и подвигах (а ведь он и их-то свершает по наказу духовных своих наставников-старцев, а не ради спасения своей жизни и даже не ради своей возлюбленной, — ее он уже на полпути встречает), сколько в его конечном отказе “пожать лавры”. И какие лавры: Торум награждает его титулом небожителя — а гусляр-мадур отказывается! Да еще и с гневом! Ибо, пока он совершал эти подвиги, последним из которых стала победа над злым божком Мейкой, его, Вазы, возлюбленная, красавица Ючо, находившаяся у Мейки в вечном плену, умирает. Не может не умереть: ведь Мейка-то некогда и даровал ей этим пленом вечную жизнь. Плен окончен — с ним завершилась и жизнь земной пленницы... И тут впору вспомнить название романа другого великого американца — “Победитель не получает ничего”. Но зачем Вазе бытие бога и жизнь вечная “без земной любви и счастья”? И в гневе он кричит Торуму:

 

Слушай ты, обжора толстый!

Я отказываюсь ныне

От награды быть бессмертным...

Мне теперь не надо места

Во втором ряду шаманов

Пред твоим престолом, лодырь!..

 

Как говорится, пусть меня поправят знатоки, коль я не прав, но ни в одном из народных эпосов и ни в одной из мифопоэм народов мира мне не встречалось такое: чтобы герой отрекался от звания бессмертного бога. Чтобы, став победителем во всем, он признавал бы свое поражение... Вот в чем главная, высшая, духовная победа мансийского гусляра-богатыря Вазы. Да, горчайшая победа. Но, видно, иной такая победа — над самим собой — быть не может...

И вот еще один духовный подвиг — свершенный вдохновеннейшим певцом русской земли Сергеем Клычковым. Да, как мне думается, его работа над переложением “Янгал-маа” по своему морально-этическому напряжению стоит выше, чем бунинский перевод “Гайаваты”. Ибо для молодого и полного сил Ивана Алексеевича работа над американо-индейским эпосом была своего рода “экзаменом” на звание мастера русской поэзии Серебряного века. И он великолепно сдал сей экзамен, входя в полную силу своего поэтического гения: все вокруг казалось ему исполненным надежд, ничто еще не предвещало грядущих потрясений... А вот Сергей Антонович взялся за превращение “Янгал-маа” в “Мадур-Вазу победителя” поистине с горя, в чернейший час своей судьбины. Уже создавший жемчужины поэзии и прозы, автор “Сахарного немца” и в “Гостях у журавлей” был буквально загнан террором, устроенным в литературно-общественной жизни страны Советов “идеологами” и проповедниками “пролетар­ской линии” как единственно верной. “Рыцарь поэтического слова” (определение исследовательницы его творческого пути Н. Солнцевой), он был лишен возможности печатать свои собственные произведения. Вот и взялся в начале 30-х за работу над “Янгал-маа”: перевод вышел в 1932 году, что спасло Клычкова и его семью от жизни впроголодь, “на голимой картошке” (из воспоминаний С. Маркова).

Через несколько лет справка секретно-политического отдела ГУГБ НКВД зафиксировала следующее высказывание выброшенного из литературы поэта: “А впрочем, может быть, все может быть. Великий русский народ все-таки насчитывает сто миллионов, и он, конечно, имеет свое право на искусство большее, нежели на коробках для пудры и киосках а-ля-рюсс. Может быть, когда-нибудь и посмеют меня назвать русским писателем. Русское искусство нельзя бросить под хвост вогульскому эпосу”. Вот уж точно: не было бы счастья, да несчастье помогло. Но творческое “попадание” оказалось предельно точным: думается, никто из тогдашних русских поэтов, кроме Сергея Клычкова, не смог бы с таким проникновением в суть материала воссоздать языческий мансийский эпос. Даже близкие автору “Чертухинского балакиря” и еще тогда не расстрелянные поэты крестьянского “есенинского круга” Николай Клюев и Петр Орешин или более молодой Павел Васильев. Ибо недаром “в малиннике родившийся” поэт и прозаик с юных лет был погружен в пантеистическую стихию народной демонологии (лешие, русалки, водяные, домовые и т. д.), как и в божественный мир самой природы. И весь свой поистине народный талант, весь свой запас чувств и дум, связанных с землей, с ее тружениками, с их устным творчеством, он вложил в этот труд... Наконец, многие мотивы “Янгал-маа” были созвучны его тогдашнему состоянию, которое хотя бы вот в этих строчках чувствуется:

 

Сколько хочешь плачь и сетуй,

Ни звезды нет, ни огня!

Не дождешься до рассвета,

Не увидишь больше дня!

В этом мраке, в этой теми

Страшно выглянуть за дверь:

Там ворочается время,

Как в глухой берлоге зверь!

 

Подобные же чувства и думы вполне мог бы высказать юный вогул-гусляр Ваза в своих тернистых скитаниях. Но их высказал “последний Лель” русской словесности...

Подумать только: не встреться он с арестом, застенками и чекистской пулей — им мог бы быть переведен и “Манас”, он уже начал работу над киргизским эпосом. И дошедшие до нас фрагменты клычковского переложения свидетельствуют: будь та работа доведена до финала, русским читателям не пришлось бы верить “на слово” до сих пор жителям и литераторам-акынам земли Ала-Тоо, которые с детских лет твердо знают, как волшебно-гениален их главный национальный сказ... Но не дождался “Манас” Клычкова, как не дождались своих истинных перелагателей на русский язык многие другие эпосы и своды фольклорно-сказовых преданий, созданные народами России и мира. Для того чтобы стать таким перелагателем, надо быть сказителем самому. Надо вдохновенно любить Слово...

И вот — “пришел черед желанный”, издан этот, быть может, самый потрясающий по своей художественной силе из всего моря переводов поэзии на русский язык в минувшем веке труд Сергея Антоновича Клычкова. Теперь, верится, ему предстоит новая жизнь в новых поколениях читателей России.

“Мы найдем живую воду...”

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •