НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Александр ПАНАРИН

О “НОВОМ КУРСЕ”
ДВА ГОДА СПУСТЯ

 

Концепция избирательной кампании, в результате которой В. Путин стал президентом, имела в своей основе миф нового курса. Это понятно: ни прежний ельцинский курс, и сам Б. Ельцин ничего, кроме отвращения, в народе уже не вызывали. Наблюдатель со стороны мог бы спросить: о каком новом курсе может идти речь, если самим Б. Ельциным В. Путин был объявлен своим преемником и продолжателем? Мало того, абсолютно все понимали, что для Семьи и ее окружения на карту было поставлено столь много, что, только получив сверхнадежные гарантии преемственности и лояльности В. Путина, его сделали “преемником”.

Налицо острейшее противоречие: претендент, с одной стороны, не мог победить, не эксплуатируя идею нового курса, а с другой — сам статус его в качестве реального претендента куплен ценой недвусмысленных обязательств продолжать старый курс и платить по прежним векселям. Парадокс состоит в том, что вопреки этому очевидному для избирателей противоречию В. Путин действительно победил на выборах. Объяснений этому парадоксу два, одно из которых требует подхода реалистического, относящегося к оценке политической системы и ее институтов, а другое затрагивает сферы мистические, относящиеся к архетипам национального сознания.

Политический реализм состоит в том, что вопреки всем разговорам о демократии, плюрализме и свободе постсоветский режим на деле является абсолютистским, исключающим какие бы то ни было возможности передачи реальной власти иным силам, не принадлежащим к партийно-гэбистской номенклатуре. Постсоветский режим является реально новым лишь в том смысле, что сама эта номенклатура приняла новую модель власти-собственности, крайне ей выгодную, но вовсе не в смысле действительной реорганизации системы власти на принципах демократической ротации, определяемой волей избирателей. Реальные политики, в том числе и принадлежащие к коммунистической оппозиции, прекрасно отдают себе отчет в том, что при любых итогах выборов реальной смены власти не допустят. Мы, следовательно, должны быть благодарны политтехнологам за то, что в результате их манипуляций над нашим сознанием мы своими голосами на выборах добровольно отдаем власть “тем, кому следует”. Не будь этой добровольности, последние вынуждены были бы отказаться от всяких выборов и установить открытую полицейскую диктатуру.

Все это в свое время — в период попытки импичмента — доступно разъяснял думской фракции КПРФ осведомленный человек — В. Жириновский. Он прямо заявил коммунистам, что если бы им в самом деле удалось собрать консти­туционно необходимое большинство голосов для импичмента, то не Б. Ельцин бы отправился в отставку, а они — за решетку вместе со всем оппозиционным думским большинством. Вот она тайна нашей демократии: мы добровольно играем в предложенные властью демократические игры, дабы не вынуждать эту власть поступать с нами в слишком хорошо нам известных тоталитарных традициях.

Здесь — настоящая подоплека “демократического консенсуса”, здесь же — объяснение того, что все наши свободные выборы неизменно давали угодный власти результат. Западные консультанты Б. Ельцина примерно за год до его перевыборов в 1996-м отмечали убийственный рейтинг, дающий всего 6—7% избирательной поддержки. Тем не менее Б. Ельцин выиграл выборы. Одни говорят о прямой подтасовке результатов, другие — об искусстве пиарщиков, умело шантажирующих избирателей угрозой коммунистической реставрации. Было, разумеется, и то, и другое. И подтасовка результатов и умелый шантаж.

Но главным было другое: в сознании или подсознании народа содержалось истинное знание о режиме, вызывающее глубоко спрятанный ужас перед возможным тоталитарным насилием власти. Никто не хотел по-настоящему дразнить власть, понимая, что в случае необходимости она ни перед чем не остановится. Так демократический карнавал улыбчивых масок скрывал реальные лица, искаженные страхом. Ибо никто не сомневался, что номенклатурно-гэбистский альянс станет защищать свою новую собственность отнюдь с не меньшей решительностью, чем он некогда защищал “завоевания социализма”. Скорее всего — с большей!

Обратимся теперь к другой, мистической стороне. Народная мистика, традиционно сопутствующая российской государственности, основана на архетипе грозного царя-заступника. Народное сознание знает два сакральных полюса: святого царя и святого народа, между которыми лежит препятствием слой срединный, греховный — олигархическо-боярская свора. Между священными полюсами образуется особое поле притяжения: царь желает соединиться со своим народом, народ — с царем. Когда верховная власть демонстрирует черты, далекие от народолюбия, от правды-справедливости, это означает, что царь пребывает в боярском плену, явном или неявном. Заветный итог истории — освобождение царя из плена и воссоединение его со своим народом.

Именно этот архетип объяснял загадку высокого рейтинга В. Путина. Народ прекрасно отдавал себе отчет в том, что В. Путин связан обязательствами перед Семьей — олицетворением боярско-олигархической коррумпированности и предательства — и что сам его статус преемника куплен ценой этих обязательств. Политическая гипотеза народа была связана с предположением, что В. Путин страстно стремится вырваться из плена Семьи; само его пресловутое молчание (помните вопрос: почему молчит В. Путин?) есть конспирация, едва скрывающая народническую страстность пленника.

В чем состоит настоящая драма нынешнего периода?

В том, что обещанный (а точнее, ожидаемый на основе мистической народной интерпретации загадочного молчания В. Путина) новый курс не состоялся. Не состоялся полностью и окончательно. Зримым символом этого стало новое появление Б. Ельцина на юбилейной встрече глав СНГ и его награждение высшим орденом государства. Камуфляж нового курса отброшен. В истекшем году новый президент принял целый ряд решений стратегического характера, не оставляющих сомнений в его роли продолжателя радикал-либеральных реформ и действи­тельного преемника Б. Ельцина.

Во-первых, это земельная реформа. Новый закон о частной собственности на землю ломает тысячелетнюю традицию, касающуюся статуса земли как фундамента российской государственности и одновременно — последнего народного прибежища во всех пертурбациях и катаклизмах истории. А специфи­ческая редакция земельного закона, уравнивающая в правах на российскую землю граждан РФ и иностранцев, а также лиц без гражданства, открывает перспективу, о которой и подумать страшно: скупки и перехода лучших, эффективных земель в руки иностранцев и их ставленников на местах. Ведь никто не может сомневаться в том, что долларов у иностранцев больше, а у представителей страны, печатающей доллары, их неограниченное количество.

В этих условиях граждане РФ обречены проиграть “экономическое соревнование” за собственную землю; им угрожает участь изгоев, лишенных собственной земли и территории. В мировой истории случались жестокие и убийственные для бедняков огораживания земли (пример — Англия XVI века). Но огораживаний, специально предназначенных для иностранцев, не случалось. И это происходит на фоне того, что прежние либеральные приватизации, касающиеся отечественной промышленности, уже дали свой катастрофический эффект — деиндустриализацию и пауперизацию населения. Только желающие обманываться могут сомневаться, что новый либеральный трансферт, как и трансферт бывшей государственной промышленности, отдаст землю не в руки тех, кто ее обрабатывает, а в руки тех, кто ею спекулирует. Население будет обложено новой земельной рентой, получателями которой станут богатые иност­ранцы и их ставленники. Конкуренции себе со стороны местных предпринимателей они не допустят, поэтому на хозяйственно эффективных землях рентная плата будет такой, что сделает бессмысленной всякую хозяйственную инициативу. Обремененная новыми рентными платежами, наша экономика станет еще менее конкурентоспособной и рентабельной, чем прежде.

К таким же огораживающе-экспроприаторским эффектам неизбежно ведет и либеральная реформа жилищной сферы. Жилье, как и земля, должны перейти от экономически несостоятельных и неэффективных (а таковых большинство среди туземного населения) к тем, кому предназначено стать безраздельными господами мира сего. Остальным грозит участь и безземельных, и бездомных.

В такой же логике совершается реформа в области образования. С одной стороны, происходит коммерциализация образования, делающая его мало­доступным для рядовых граждан. С другой — деформация образования, связанная с последовательным уменьшением доли гуманитарного и социального знания в подготовке специалистов и сужением его общетеоретической базы вообще. Прежняя система образования была ориентирована на демократический европейский проект просвещения: она готовила людей, пригодных к быстрой вертикальной мобильности, к эффективной перемене профессии по мере их морального старения, к движению от нетворческого труда к творческому, от трудоемких — к наукоемким производствам.

Новая модель образования делает упор на раннюю профориентацию и раннее вступление молодежи в профессиональную жизнь и предполагает подмену открывающего горизонты теоретического знания ремесленническим, узкоприклад­ным умением, закрывающим эти горизонты для большинства. Таким образом, вместо единого демократического проекта Просвещения мы имеем сегрега­ционное раздвоение: для меньшинства избранных — проект просвещенческого восхождения, подкрепляемый элитарным образованием, для большинства неизбранных — перспектива нисхождения в гетто. Прежде именно образование было лестницей, бросаемой тем, кто внизу, для их восхождения вверх. Теперь эту лестницу решили убрать. Просвещенческую мечту (разновидностью которой были американская мечта и советская мечта) наши реформаторы-реалисты заменили жесткой “реальной политикой”, весьма напоминающей политику апартеида.

Все это означает, что правящая элита сознательно выходит из системы сложившегося национального консенсуса, основанного на гарантиях вертикальной мобильности и политике сокращения социальной поляризации. Либерально-реформаторская критика “социального патернализма” отмечена недобро­совестностью: она замалчивает тот факт, что применительно к молодежи и лицам эффективного экономического возраста прежняя политика была не патер­налистской, а социально-инвестиционной. Государство вкладывало деньги в образование, подготовку и переподготовку кадров в качестве инвестиций в систему роста и вертикальной мобильности. Нынешний секвестр и демонтаж государства как держателя массированных социальных инвестиций в человеческий капитал означают не преодоление патернализма, а ликвидацию механизма эффективной просвещенческой динамики, на котором основывались все стратегии европейского модерна. В основе их лежал демократический принцип единой нации, сообща идущей к новому будущему.

Теперь он у нас заменен принципом социального апартеида. Некогда единая национальная система распадается на две подсистемы: для одних — подсистема развития, для других — подсистема стагнации. Ясно, что это не только прямой вызов народу, связавшему свою судьбу с судьбами прогресса, но и вызов самой идеологии демократического просвещения, основанной на принципах единого национального будущего, единых проектов социальной мобильности.

Не меньшим вызовом оказалась и внешняя политика президента. Несмотря на все пертурбации и зигзаги истории, народы, входящие в наше государство, никогда не ставили под сомнение один очевидный принцип: ближе всего нам те, с кем нас связывает наша история и география, с кем нам и впредь предстоит вместе жить. Им и надлежит отдавать приоритет в нашей государственной политике. И если некая внешняя сила претендует на то, чтобы с нею и ее предписаниями мы счи­та­лись больше, чем с требованиями межнациональной солидарности в общем евразийском пространстве, то мы должны этой внешней силе указать ее истинное место.

Сегодня США, затеявшие неслыханно развязную антимусульманскую авантюру, стремятся связать Россию преступной круговой порукой и расколоть Евразию, державшуюся на славяно-тюркском синтезе. В Югославии они использовали мусульман против славян-сербов и тем самым подорвали целостность этой страны. В постсоветском пространстве они хотят натравить славян на мусульман, подорвав его единство и, как можно опасаться, единство самой РФ. Очевидно, что в этих условиях объявлять атлантический курс, демонстрируя безоговорочную поддержку США, означает вызов национальной политической традиции и веками складывающемуся межэтническому консенсусу.

Итак, камуфляж нового курса отброшен. Президент уже не стесняясь демонстри­рует лик либерал-реформатора, продолжая и углубляя политику, недвусмысленно осужденную народным большинством. Партия власти вышла из системы национального консенсуса и уже открыто противостоит народу. Перед нею возникает дилемма: либо вовсе отменить выборы — победить на выборах с такой политикой невозможно, либо взять на вооружение предельно жесткие технологии “управляемого хаоса”, в недрах которого самое невозможное становится возможным. Современная техническая городская цивилизация целиком стоит на хрупком искусственном фундаменте, подрыть который ничего не стоит. Это доказывает новейший терроризм. Но технологии терроризма может исполь­зовать и сама власть, уверенная в своей способности восстанавливать искомый порядок, когда дело сделано. Мы помним, под каким предлогом народ выдавал карт-бланш прежней коммунистической власти: “лишь бы не было войны”.

Допустим теперь, что власть может воспользоваться технологиями “управ­ляемых катастроф”, повергая ничего не подозревающий народ в ужас. А затем президент “своими решительными действиями” преодолевает устроенную катастрофу. С каких позиций народ будет выносить свои суждения о нем: с позиций оценки его долговременной политики, заведомо для народа неприемлемой, или с позиций людей, только что переживших катастрофу и чудом избавленных новоявленным спасителем?

Если исходить из гипотезы, что справедливо второе (а именно такая гипотеза лежит в основе доктрины “управляемого хаоса”), то выборы можно пока что и не отменять — выигрыш обеспечен. Но, разумеется, долгосрочная политическая стратегия состоит в другом: в том, чтобы создать стабильный общественный порядок для нового правящего класса и сделать его более или менее респекта­бельным в глазах внешнего мира. Правда, между внутренней стабильностью и внешней респектабельностью имеется противоречие. Самым надежным для правящей олигархии явился бы режим пиночетовской диктатуры, о чем ее идеологи не раз откровенно заявляли. Но такая диктатура имеет в глазах мира сомнительную репутацию, и к тому же генералы-харизматики у нас так и не прижились по причине крайней ревности политической власти.

Более реалистическим вариантом явилась бы смешанная модель мнимой многопартийности: реальная власть у одной авангардной партии, а фасад демократии украшается плюрализмом, представленным не имеющими реальных шансов мелкими партиями и лояльными гражданскими ассоциациями. Впрочем, по большому счету, и такое решение лишено настоящей стратегической глубины. Дело в том, что оно небезопасно разделяет “политическую надстройку”, устроен­ную так, как надо властям предержащим, и народный “базис”, откровенно тяготящийся такой надстройкой. Посредством манипуляций в сфере надстройки можно продержаться в течение какого-то времени, но, по большому счету, это надо признать паллиативным решением.

Вопрос в том, какой тип решения представляет В. Путин — краткосрочный или долгосрочный? В первом случае он не будет загадывать дальше ближайших выборов и удовольствуется реорганизациями “надстройки”, во втором — ему предстоит замахнуться на нечто большее. Мы имеем, таким образом, своеобраз­ный “конфликт интерпретаций”: либо новый президент прагматик, предлагающий олигархическим заказчикам политические товары текущего пользования (на ближайшие несколько лет), либо он — новый идеолог-утопист, готовый связать свою судьбу с проектом переделки не только политического базиса, но и лежащих в его основе социокультурных оснований национального бытия.

Последнее в принципе не исключено. Противопоставление либерального реализма коммунистическому утопизму — всего лишь один из пропагандистских приемов новой идеологии. На самом деле достаточно решительного неприятия истории и культуры собственной страны, чтобы возникла дилемма: стать эмигрантом, покидающим эту страну, или стать утопистом, посягающим на полную переделку и ее самой, и “человеческого материала”, в ней помещенного. И прагматический проект краткосрочного назначения, и утопический проект долгосрочного назначения, направленный на переделку русского человека — традиционалиста Евразии, надо признать объективно дестабилизационными. Ибо в обоих случаях предполагается не демократическое потакание народу-суверену, а грубое давление на него.

Ясно, что шансы нашей молодой демократии сводятся к нулю. В любом случае уже в ближайшем будущем нас ожидает новая однопартийная диктатура. Она сегодня и создается, судя по двум тенденциям: тенденции перехода от режима выборности к режиму назначений и тенденции перехода от многопартийности к однопартийности. В этих целях партии, относимые к респектабельным — могущим составить внутрисистемную оппозицию режиму, сливаются и присоединяются к правящей, образуя новый “монолитный” авангард. А партии, причисляемые к политически ненадежным и нереспектабельным, могущим составить анти­системную оппозицию, решено всеми силами маргинализировать, блокировав и выключив из эффективной политики. От плюрализма режим идет к системе несменяемой авангардной партии, окруженной для виду лишенными всякой политической самостоятельности мелкими попутчиками-сателлитами.

Это — знакомая ситуация, известная по опыту стилизованной много­партийности бывших социалистических стран Восточной Европы. Но у нас на этом пути имеется один барьер: наличие мощной КПРФ. Остальные партии не в счет — большинство из них, как можно предположить, создано в недрах известного ведомства именно в целях управления возможной оппозицией. Любая оппозиционная идея перехватывается властью, которая создает соответствующую карманную партию, имеющую задачей либо скомпрометировать данную идею путем доведения ее до экстремистских крайностей, либо приручить ее путем выхолащивания реального оппозиционного содержания. Посредством этой технологии “подставной оппозиции” осуществлялось и управление недовольной частью электората.

КПРФ не укладывается в эту схему. В отличие от лабораторных партий “по заданию”, она является подлинной партией, унаследованной от прошлого и волею исторических обстоятельств превращенной из правящей — в оппозиционную. За этой партией, кроме реальных избирателей, стоит реальная идейная традиция, хотя и в значительной мере деформированная (в части, касающейся сочетания классовой и национально-патриотической идей). Следовательно, для создания реально однопартийного режима КПРФ предстоит запретить, подсунув избира­телям, дабы они не взбунтовались в отчаянии, какого-то более или менее прием­лемого двойника-оборотня. Думается, в соответствующих лабораториях режима подобная работа уже ведется. Разумеется, политический риск здесь велик: неизвестно, насколько доверчиво-пассивной окажется народная оппозиция, которой станут подбрасывать подобных “двойников”.

Но самое главное состоит в другом — в том, что связано с парадигмой нового утопического проектирования, направленного на воспитание “нового народа и нового человека”. В самом ли деле народ можно переделывать по заданию власти и ее идеологическим чертежам? Можем ли мы сказать, что Петр I создал в России новый народ взамен старого московского, или что его создали большевики взамен старого, дореволюционного?

Наши либералы в своих оценках очень противоречивы. В миссию Петра I, касающуюся создания “новой России”, они верят, тогда как в большевистском новом человеке ими угадывается лишь закамуфлированный азиатский авторитарно-общинный тип. Более того, нередки утверждения, что большевист­ский переворот, перечеркнув антропологическую новацию Петра Великого, вернул нас к архаическому пласту старомосковской, “азиатской” по своим архетипам культуры. Само понятие национального менталитета, корректирующее класси­ческую рационалистическую теорию воспитания, указывает на такие устойчивые пласты коллективной психики, которые отличаются неожиданной устойчивостью по отношению к государственной педагогике.

Кроме того, процесс воспитания, как доказывает современная педагогическая теория, требует добровольного принятия воспитуемым целей воспитателя, то есть соучастия в педагогическом процессе. Без этого педагогические воздействия возымеют эффект бумеранга — более или менее страстного отторжения того, что принудительно навязывается. Словом, воспитуемый должен верить, что воспитатели искренне пекутся о его благе и его перспективах. Можно ли утверждать на основании откровенно экспроприаторских практик нынешних реформаторов, что вероятен консенсус между народом и его либеральными “воспитателями”? В самом ли деле эти воспитатели работают в режиме консенсуса, демонстрируя в своей практической политике заботу о процветании народа, а в своей идеологии — доверие к его природной одаренности и свое уважение к его традиции?

Все мы знаем, что либеральная идеология, как и сопутствующие ей социально-политические практики, демонстрируют прямо противоположное. Материальная, экономическая экспроприация народа сопровождается кампанией его дискредитации. Тут уж не до презумпций педагогической классики, требующих веры в способности воспитуемых и великодушных авансов доверия. Без подобных авансов “проект перевоспитания” вряд ли может состояться.

Вероятно, наиболее реалистическое предположение состоит в том, что реформаторы давно уже ориентируются только на часть народа — его “адаптированное” меньшинство. “Неадаптированному” большинству предстоит выталкивание на обочину жизни и вымирание. Ясно, что это бесконечно далеко от классической демократической традиции с ее презумпциями доверия к народному большинству и принципам политического суверенитета большинства. Отныне речь идет о формировании такой политической системы, в которой принцип суверенитета большинства более или менее открыто заменяется принципом суверенитета избранного меньшинства, права и интересы которого будут поставлены выше.

Речь идет не об оппозиции между радикально-плебейской “демократией равенства” и либеральной “демократией свободы”. Речь на самом деле идет о переходе от презумпции человеческого равенства к презумпциям нового расового неравенства.

Это неважно, что критерии нового расизма изменились, и он делит людей не столько по цвету кожи, сколько по менее физически приметной — ментальной предрасположенности или непредрасположенности к известным практикам, отмеченным печатью “современности”. Новая либеральная демократия перестала пользоваться расово и этнически нейтральными критериями. Это обнаружилось еще в ходе борьбы “либерального авангарда” с красным Верховным Советом СССР. Либеральные эксперты настаивали на выходе России из состава СССР, дабы избавиться от давления “тюбетеек”, то есть азиатских республик, обреме­ненных неисправимо недемократическим менталитетом. Если бы наши реформа­торы не были тайными расистами, они бы взяли установку на демократи­зацию постсоветского пространства в целом, на единство демократического процесса, охватывающего население союзных республик, независимо от того, носят ли они кепи, береты или тюбетейки.

Но наши демократы уже не верили во всепроникающий луч просвещения. Они стали разрабатывать свою либеральную евгенику — эзотерическое знание для посвященных, посредством которого метятся и бракуются непосвященные. А дальше — хуже. Вскоре под подозрение попал и русский народ как носитель недемократического менталитета. И теперь уже пространство самой РФ, его регионы и слои населения стали делиться на демократически перспективные и благонамеренные и — неблагонамеренные. Разумеется, экспроприаторам требуется оправдать себя и дискредитировать свои жертвы: на войне как на войне. Новый либеральный расизм, несомненно, выполняет идеологическую функцию, связанную с оправданием антидемократических практик приватизаторов и узурпаторов: мы чтили бы народ — да народ “не тот”.

Однако либеральный расизм имеет не только автохтонные корни. Он вписывается в более общую тенденцию наступающей эпохи, связанную с такими поистине катастрофическими открытиями социально-гуманитарного знания, как экологические “пределы роста”, “конфликт цивилизаций”, социокультурная (ментальная) обусловленность рынка, демократии и правового государства специфическими (неповторимыми) условиями западноевропейского региона и пр. Все они сходятся в одном: ставят под сомнение идею планетарного единства человечества и единства его исторических судеб.

С одной стороны, ресурсов планеты не хватит для процветания всех — следовательно, необходимо их перераспределение в пользу “наиболее достойных” (которыми, как правило, оказываются наиболее сильные). С другой — сколько ни приобщай народы, отмеченные знаком “не той” наследственности, к ценностям прогресса и демократии, их менталитет будет тянуть их назад, в привычную колею агрессивного традиционализма. Отсюда вытекает идея прогресса для немногих и демократии для избранных.

Этот новый демократический расизм требует “нового человека” и для метрополии. Бывшие миссионеры просвещения отличались особой благосклон­ностью — правда, не без оттенка снисходительности — к неимущим, неграмотным и наивным — из них вербовалась впечатлительная паства прогресса как религии секулярной эпохи.

Нынешние носители однополярного мира заинтересованы не в расширении, а в сужении круга посвященных: таковы новые правила эпохи “пределов роста”. Здесь — истинная подоплека новейшей либеральной критики “демократии равенства”. Демократия равенства состоятельна при условии, что никаких фатальных пределов роста нет, а следовательно, различия между развитой и развивающимися частями мира, как и между соответствующими частями общества, носят временный и преодолимый характер. Но те, кто этому оптимизму просвещения противопоставил новый тайный гнозис, содержащий обескуражи­вающие истины и о человечестве, в котором так много обремененных “не тем менталитетом”, и о самой нашей планете, оказавшейся экологически невмести­тельной, не могут придерживаться оптимистической демократии равенства. Они четче и раньше других осознали страшную истину постпросвещения: светлого будущего на всех не хватит.

Следовательно, представителям избранных стран — оазисов прогресса и демократии — и в первую очередь их бастиону-сверхдержаве — предстоит изменить и свою собственную природу. На либеральном благодушии продер­жаться нельзя — рыхлые представители этого типа не смогут ни осуществить эффективные перераспределения планетарных ресурсов в пользу “достойных”, ни защитить их благополучное пространство от нашествия “недостойных”. Систему мирового апартеида — а именно к этому типу склоняется заокеанская демократия — могут держать только супермены, наделенные четким сознанием своего превосходства. Поляризация на сверхчеловеков и недочеловеков — вот что на деле оказалось альтернативой осужденной либералами демократии равенства.

Носителем альтернативной “демократии свободы” сегодня является не болтливый защитник гражданских прав, а хранящие расистские тайны и связанные милитаристской дисциплиной супермены. В недрах республиканской партии США, госдепартаменте и спецслужбах имеется “консервативное ядро”, опасающееся за сохранность англосаксонской, протестантской идентичности Америки, стремительно наводняемой цветными. Представители этого ядра в свое время подняли неоконсервативную волну, смывшую с политической сцены “крикливое меньшинство” леволиберального типа.

Теперь мы присутствуем при новой фазе развития американской “консерва­тивной революции”. Здесь уже явно недостаточно обычных усилий пропаганды и традиционных — мягких — политических технологий. Для углубления правой революции требуется гигантский шок, цепь чрезвычайных обстоятельств и катастроф, дающих повод решительно потеснить размягченную демократию старого типа и заменить ее грозной имперской республикой, готовой воевать с внешними и внутренними врагами. Такова истинная подоплека событий 11 сентября в Америке. Эти события призваны были решительно ускорить трансформацию либеральных институтов и ротацию политических элит в духе новых принципов XXI века — принципов социал-дарвинизма. Судя по тому, как активно и последовательно встраивается наша элита в этот ряд создателей однополярного мира, можно сделать вывод, что американская однополярная система и формирующаяся в России однопартийная система выражают какую-то единую интернациональную идеологию нового типа. Суть этой идеологии — глобальный социал-дарвинизм, преследующий бедных и неприспособленных.

Сопротивляться этому интернационалу на чисто национальном уровне бесполезно. Социал-дарвинистской демократии “новых суперменов” необходимо противопоставить солидаристскую демократию народов, загоняемых в гетто новыми властителями мира. Очень похоже на то, что геополитическое противо­стояние евразийцев и атлантистов может быть расшифровано на классическом языке классового, социального анализа. Атлантизм сегодня — это система, за которой скрывается новый интернационал притеснителей и гонителей, чуждых собственным народам и потому рассчитывающих на американские гарантии.

Евразийство, со своей стороны, может быть наполнено новым социальным содержанием — интернациональной солидарностью жертв двойного гнета: со стороны собственных приватизаторов, порвавших с системой национального и гражданского консенсуса, и со стороны диктующих им “правила реформирования” заокеанских похитителей евразийской земли, свободы и Родины.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •