НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

 

 

 

 

 

 

Анатолий ПЕРЕДРЕЕВ

(1932—1987)

 

У настоящей поэзии нет для нас тайн, она щедра ко всем людям независимо от их происхождения или образования. Была бы только душа наша жива и отзывчива... Простоту, ясность и доступность настоящей поэзии можно сравнить с простотой, ясностью и доступностью воздуха: и тут и там не замечаемая нами необходимость. Да, поэзия, благотворно и мощно воздействуя на душу, не желает обнаруживать своего присутствия. Она жизненно необходима нашей душе, но не навязывает ей себя и не фамильярничает с нею. (Не зря “воздух” одного корня с такими словами, как “дух” и “душа”. Глагол “вздохнуть” обозначает одновременно физическое и душевное движение.)

В странном, загадочном сочетании благотворного влияния и нежелания быть загадочной, может быть, и заключается главная тайна поэзии. Постичь эту тайну пытаются литературные критики всех времен. Но там, где начинается нездоровое любопытство, поэзия со стыдом, а может, и с гневом исчезает. Она не допускает срывания с себя небесных покровов. И мы напрасно путаем настоящую, подлинную поэзию с той, которая разрешает себя обнажать...

Все это я говорю лишь относительно наших читательских отношений с поэзией. Но ведь тайна ее рождения, ее появления, связанная с жизнью поэтов и их поэтическим вдохновением, еще глубже, еще страшней и прекрасней.

На этом месте надо опять повториться: говорю о настоящей поэзии, а не о син-тетической. Синтетическая поэзия существовала уже и около Пушкина и Тютчева. А нынче: сразу ли видна разница, например, между натуральным мехом и синтетическим, между огурцом, выращенным на грядке, и гидропонным? Между горным хрусталем и обычным стеклом? Нет, не видна она сразу — эта разница, особенно при искусственном, а не при солнечном освещении. И вот многие наши издатели и литературные критики уподобляются проворным торговцам, обманным образом сбывающим ненатуральный товар. По недомыслию, а иногда и намеренно (то есть приглушая свою совесть) они ставят совершенно бездарных и совершенно талантливых поэтов в один логический ряд. Такие уловки раскрываются тотчас, но от того не легче. Талант поэтический не совпадает с искусством безбедно жить. Николаю Рубцову и Анатолию Передрееву надо было не просто жить, надо было суметь   в ы ж и т ь.   Они были рыцарями настоящей поэзии, и соседство с рыцарями инвалютных касс их не устраивало. Такое соседство и постоянное безденежье для обоих было глубоко оскорбительным, но они остались верны настоящей поэзии. И оба погибли...

Успели ли они исполнить предназначение? Я думаю, что успели, хотя книги, при жизни изданные, у обоих вмещались в один пиджачный карман.

Впрочем, кто знает? Анатолий Передреев уже совсем близко стоял к тютчевскому восприятию окружающего нас мира:

 

Когда с плотины падает река,

Когда река свергается с плотины,

И снова обретает берега,

И обнажает медленно глубины, —

 

Она стремится каждою волной

Туда, где синь господствует неслышно,

Где ивы наклонились над водой

И облака застыли неподвижно...

 

Она прошла чистилище труда,

И — вся еще дрожа от напряженья —

Готовится пустынная вода

К таинственному акту отраженья.

 

Двенадцать передреевских строк, всего двенадцать, говорят мне больше, чем целый двухтомник стихотворного публициста, про которого один болгарин сказал: “Он всегда на баррикадах, то с той стороны, то с этой”.

Баррикады, однако ж, нужны больше для самоутверждения, чем для самовыражения. Для настоящих поэтов, как мне представляется, баррикады вообще не нужны.

Скорбь, вызванная безвременной смертью подлинного поэта, от времени не стихает. Тепло живого общения ничем не заменишь. Но мы читаем его стихи, и тогда вступает в свои права живая память.

Одна фальшивая, синтетическая, да впридачу еще и денежная, поэзия беспамятна и безблагодатна...

 

Василий БЕЛОВ

 

 

 

ОТЧИЙ ДОМ

 

В этом доме

Думают,

Гадают

Обо мне

Мои отец и мать...

В этом доме

Ждет меня годами

Прибранная, чистая кровать.

 

В черных рамках —

Братьев старших лица

На беленых

Глиняных стенах...

Не скрипят,

Не гнутся половицы,

Навсегда

Забыв об их шагах...

 

Стар отец,

И мать совсем седая...

Глохнут дни

Под низким потолком...

Год за годом

Тихо оседает

Под дождями

Мой саманный дом.

Под весенним —

Проливным и частым,

Под осенним —

Медленным дождем...

Почему же

Все-таки я счастлив

Всякий раз,

Как думаю о нем?!

 

Что еще

Не все иссякли силы,

Не погасли

Два его окна,

И встает

Дымок над крышей

Синий,

И живет над крышею

Луна!

1960

 

ИЗ ЮНОСТИ

 

Не догорев, заря зарей сменялась,

Плыла большая круглая луна,

И, запрокинув голову, смеялась,

До слез смеялась девушка одна.

 

Она была веселой и беспечной,

И каждый вечер верила со мной

Она любви единственной и вечной,

В которой мы признались под луной.

 

...Давным-давно мы навсегда расстались,

О том, что было, не узнал никто...

И годы шли,

И женщины смеялись,

Но так смеяться не умел никто...

 

Мне кажется, что посреди веселий,

В любых организованных огнях,

Я, как дурак, кружусь на карусели,

Кружусь, кружусь на неживых конях!

 

А где-то ночь все догорать не хочет,

Плывет большая круглая луна,

И, запрокинув голову,

Хохочет,

До слез хохочет девушка одна...

1961

 

МОСКОВСКИЕ СТРОФЫ

 

В этом городе старом и новом

Не найти ни начал, ни конца...

Нелегко поразить его словом,

Удивить выраженьем лица.

 

В этом городе новом и старом,

Озабоченном общей судьбой,

Нелегко потеряться задаром,

Нелегко оставаться собой!

 

И в потоке его многоликом,

В равномерном вращенье колес,

В равнодушном движенье великом

Нелегко удержаться от слез!

 

Но летит надо мной колокольня,

Но поет пролетающий мост...

Я не вынесу чистого поля,

Одиноко мерцающих звезд!

1964

*   *   *

В. Кожинову

 

Как эта ночь пуста, куда ни денься,

Как город этот ночью пуст и глух...

Нам остается, друг мой, только песня —

Еще не все потеряно, мой друг!

 

Настрой же струны на своей гитаре,

Настрой же струны на старинный лад,

В котором все в цветенье и разгаре —

“Сияла ночь, луной был полон сад”.

 

И не смотри, что я не подпеваю,

Что я лицо ладонями закрыл,

Я ничего, мой друг, не забываю,

Я помню все, что ты не позабыл.

 

Все, что такой отмечено судьбою

И так звучит — на сердце и на слух, —

Что нам всего не перепеть с тобою,

Еще не все потеряно, мой друг!

 

Еще струна натянута до боли,

Еще душе так непомерно жаль

Той красоты, рожденной в чистом поле,

Печали той, которой дышит даль...

 

И дорогая русская дорога

Еще слышна — не надо даже слов,

Чтоб разобрать издалека-далека

Знакомый звон забытых бубенцов.

1965

 

*   *   *

Наедине с печальной елью

Я наблюдал в вечерний час

За бесконечной каруселью

Созвездий, окружавших нас.

Но чем торжественней и строже

Вставало небо надо мной,

Тем беззащитней и дороже

Казался мир земли ночной,

Где ель в беспомощном величье

Одна под звездами стоит,

Где царство трав и царство птичье,

К себе прислушиваясь, спит.

Где все по балкам и полянам

И над мерцающим селом

Курится медленным туманом,

Дымится трепетным теплом...

1965

 

ПОЭТУ

 

Мы все, как можем, на земле поем,

Но среди всех — великих было мало...

Твоей душе, тяжелой на подъем,

Их высоты прозрачной не хватало.

 

Ты заплатил в своем начале дань

Набегу разрушительных глаголов,

И лишь полей нетронутая даль

Тебя спасла от них, как от монголов.

 

Тебе твой дар простором этим дан,

И ты служил земле его и небу

И никому в угоду иль потребу

Не бил в пустой и бедный барабан.

 

Ты помнил тех далеких, но живых,

Ты победил косноязычье мира,

И в наши дни ты поднял лиру их,

Хоть тяжела классическая лира!

1968

*   *   *

Не помню ни счастья, ни горя,

Всю жизнь забываю свою,

У края бескрайнего моря,

Как маленький мальчик, стою.

 

Как маленький мальчик,

                                     на свете,

Где снова поверить легко,

Что вечности медленный ветер

Мое овевает лицо.

 

Что волны безбрежные смыли

И скрыли в своей глубине

Те годы, которые были

И снились которые мне.

 

Те годы, в которые вышел

Я с опытом собственных сил,

И все-таки, кажется, выжил,

И, кажется, все же не жил.

 

Не помню ни счастья, ни горя...

Простор овевает чело.

И, кроме бескрайнего моря,

В душе моей нет ничего.

1968

*   *   *

Ночью слышатся колеса,

     Длится гул земли,

Это где-то вдоль откоса,

     В русле колеи.

 

Ночью отсветы-пожары

     Мечутся в окне,

Это город гонит фары

     Где-то в стороне.

 

Это все во мраке тонет,

     Глохнет за стеной.

Ночью слышно: ветер стонет...

     Это — надо мной.

1971

 

 

 

КЛАДБИЩЕ ПОД ВОЛОГДОЙ

 

Памяти Рубцова

 

Края лесов полны осенним светом,

И нету им ни края, ни конца —

Леса... Леса...

Но на кладбище этом

Ни одного не видно деревца!

 

Простора первозданного избыток,

Куда ни глянь...

Раздольные места...

Но не шагнуть меж этих пирамидок,

Такая здесь — до боли! — теснота.

Тяжелыми венками из железа

Увенчаны могилки навсегда,

Чтоб не носить сюда

Цветов из леса

И, может, вовсе не ходить сюда...

 

И лишь надгробье с обликом поэта

И рвущейся из мрамора строкой

Еще

Живым дыханием согрето

И бережною прибрано рукой.

 

Лишь здесь порой,

Как на последней тризне,

По стопке выпьют... Выпьют по другой...

Быть может, потому,

Что он при жизни

О мертвых помнил, как никто другой!

 

И разойдутся тихо,

Сожалея,

Что не пожать уже его руки...

И загремят им вслед своим железом,

Зашевелятся

Мертвые венки...

 

Какая-то цистерна или бочка

Ржавеет здесь, забвению сродни...

Осенний ветер...

Опадает строчка:

“Россия, Русь, храни себя, храни...”

1978

 

ДНИ ПУШКИНА

 

Духовной жаждою томим...

А. С. Пушкин

 

Все беззащитнее душа

В тисках расчетливого мира,

Что сотворил себе кумира

Из темной власти барыша.

 

Все обнаженней его суть,

Его продажная основа,

Где стоит все чего-нибудь,

Где ничего не стоит слово.

 

И все дороже, все слышней

В его бездушности преступной

Огромный мир души твоей,

Твой гордый голос неподкупный.

 

Звучи, божественный глагол,

В своем величье непреложный,

Сквозь океан ревущих волн

Всемирной пошлости безбожной...

 

Ты светлым гением своим

Возвысил душу человечью,

И мир идет к тебе навстречу,

Духовной жаждою томим.

1984

 

 

НОСТАЛЬГИЯ

 

Далекого детства округа,

Златая ее лебеда,

Ее колыбельная вьюга,

Ее голубая звезда!

 

Далекая улица счастья,

Где долго не длится печаль,

Где все развевает ненастья

Весны лепестковая даль.

 

Где в лунном таинственном свете

Цветет и любовь, и мечта...

Теперь между нами навеки

Легла роковая черта.

 

Другие меня окружили

И ночи, и дни навсегда.

Другие меня закружили

Дороги, края, города.

 

В какую я впутался спешку,

В какие объятья попал

И как я, под чью-то усмешку,

Душою еще не пропал?!

 

Нельзя ли к стене прислониться,

Забыться нельзя ли?..

                                 И вдруг

Увидеть привычные лица —

Откуда такие вокруг?!

 

Какая великая дума,

Какая забота у них?..

Спешат среди вечного шума

Вершители судеб своих.

 

Я с вами, конечно, я с вами,

Другого пути не дано.

Одно у нас время и знамя,

И небо над нами одно.

 

И в той же безудержной страсти

Я в грохоте дней колесю...

Но помню, как тихое “здрасте”

На улицу слышалось всю.

 

Где настежь распахнуты окна,

Лучатся глаза из-под век,

Где видит меня издалека,

Навстречу идет человек.

 

Где все узнавали друг друга,

Где радость — на всех

                                    и беда...

Моя золотая округа,

Святая моя лебеда!

1985

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N12, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •