НАШ СОВРЕМЕННИК
Проза
 

Виктор ДЬЯКОВ

В СТА СОРОКА КИЛОМЕТРАХ
ОТ МОСКВЫ

Рассказ

1

Андрей входил в вагон, постоянно оглядываясь, но, увы, Таня на платформе
        так и не появилась. Электричка плавно набирала ход, а он, опустившись на жесткую скамейку, стал приводить в порядок мысли.

Они с Таней собирались, как только установится хорошая погода, съездить к Озеру и провести там на берегу весь день. Такое место Андрей знал, благо исходил все берега Озера еще мальчишкой. До самого его ухода в армию они с отцом там рыбачили и охотились. Места то были, в общем-то, не совсем безопасные — к Озеру почти вплотную подступали топкие болота. Случались там и трагедии — изредка охотники пропадали без следа. Впрочем, мать Тани не потому “встала на дыбы” и не пустила с ним дочь. Нет, она не боялась, что они заблудятся, она боялась другого. Это и взбесило Андрея... и еще больше реакция самой Тани — она как будто соглашалась с матерью. Неужели он в прошлом когда-либо дал повод для этого? Может быть, это глупо, старомодно, но он берег ее, и ей это, кажется, нравилось. Она, впрочем, тоже вела себя несовременно. Симпатичная девчонка, немного “повернутая” на “Мумий Тролле”, ждала его из армии, писала, переживала, ни с кем не “ходила”. Ждала, хоть и знала, что оттуда, где он был, вернуться можно и “сдвинутым”, и калекой, а то и вообще в “цинке”. Таня фактически была его невестой, хоть об этом нигде и никогда ни он, ни она не обмолвились. Она дождалась, он вернулся живой и здоровый. И вот когда, казалось, все разлуки и испытания позади...

Возбужденный бег мыслей прервал вал пассажиров, подсевших в вагон на остановке в райцентре. В этом городке в будний день жара погнала к Озеру, самому большому водоему в округе, довольно много народу... Он инстинктивно почувствовал опасность, хотя и не знал, какую... Это качество сильно развилось у Андрея в армии, особенно на втором году службы, когда их танковый полк перебросили сначала эшелоном в Моздок, а оттуда уже своим ходом в Чечню. Там Андрей, до того не часто, из-за дефицита горючего, садившийся за рычаги своей машины, стал настоящим, “обстрелянным” механиком-водителем. Ближе к “дембелю” его уже не тошнило от крови и ошметков человеческих тел на гусеницах, отчего в первый раз он едва не потерял сознание...

Эти трое вошли, разговаривая нарочито громко, с характерным акцентом. Вагон сразу притих. В последнее десятилетие двадцатого века большинство русских привыкли опасаться кавказцев, многие откровенно их боялись. Наверное, так же, как их предки боялись НКВД, еще более древние родичи — татар, опричников... В русской истории периодически случались такие времена, когда чуть не весь народ перед какой-то нацией или карающей организацией испытывал инстинктивный страх. В райцентре выходцы с Кавказа стали компактно селиться где-то лет пять-шесть назад. И вот к двухтысячному году более двух десятков щегольских кирпичных домов выросли на одной из окраин городка, вытеснив убогие деревянные домики местных аборигенов. Видать, вошедшие в вагон молодые парни и были обитателями этих богатых крепких жилищ или приехали туда к своим заякорившимся здесь родственникам. Однако гостями, по всему, они здесь себя чувствовать не хотели, только хозяевами.

Андрей отвлекся от душевных самокопаний. Он вновь увидел перед собой лица, похожие на те, что всего два месяца назад видел, что называется, в прорезь прицела, то бишь в триплекс люка своего танка — и потом в виде окровавленных фрагментов тел на гусеницах. Двое были еще совсем молоды — лет по семнадцать-восемнадцать, третий заметно старше, лет двадцати пяти, не меньше. Именно старший как кормчий шел впереди, выискивая места, где они могли сесть все вместе. В райцентре, как всегда, вышло немало народу, и свободных мест было достаточно. Они разместились на скамейке через проход и на ряд впереди Андрея. Он обрадовался, что не напротив — там как раз тоже освободилась целая скамейка. Ему казалось, что при столь близком соседстве между ними, как между разнополярными тучами, обязательно бы возник “грозовой разряд”.

Несколько успокоившись, Андрей было вновь вернулся к своим размыш­лениям... но громогласные голоса и смех новых пассажиров опять отвлекли его. Против кавказцев сидели трое, муж с женой и офицер, капитан-автомобилист. Андрей, зная, как негативно относится кавказская молодежь к военным, решил, что они специально туда сели, чтобы спровоцировать какой-нибудь конфликт с офицером. Он весь внутренне собрался в готовности прийти на помощь капитану в случае необходимости. Сидевшая рядом с капитаном семейная пара, примерно лет по сорока, были, по всей видимости, дачниками. У них под ногами и сверху на полке лежали их разнообразные вещи. Опасения Андрея насчет возможного направления агрессии не оправдались. Более того, старший из “джигитов” проявил к капитану неожиданное “участие”. Из пакета, который нес один из его молодых товарищей, он достал пиво и одну из банок, открыв, протянул офицеру:

— Возьми, капитан... Я сам служил, знаю, что это такое, собачья жизнь.

Сказано было с превосходством и пренебрежением, но капитан взял и, поблагодарив кивком, тут же начал пить... Андрей был удивлен, на службе он имел дело совсем с другими офицерами. В свою очередь выпив пива, “джигиты” почувствовали себя еще свободнее. Они по-прежнему общались друг с другом громко, не обращая внимания на окружающих, смеялись взахлеб... пинали ногами мешающие им сумки супругов-дачников. В сумках, видимо, было что-то бьющееся. Женщина наконец набралась храбрости и что-то им тихо сказала. Старший ответил громко, с издевкой:

— Да что ты за свое барахло трясешься... миллион, что ли, везешь?!

Кавказцы любили хвастать тем, что трепетно относятся к старшим. Но тот нюанс, что это касается только представителей их наций, обычно умалчивается. Говорить любой русской женщине “ты”, даже по возрасту годящейся им в матери, у горских юношей вошло в моду еще с семидесятых годов. А к девяностым, когда начались боевые действия в Чечне, горцы, которые почти все симпатизировали чеченцам, словно забыли слово “вы” при разговоре с любым русским, кроме тех, от которых в чем-то зависели. В реплике Старшего сквозила полная уверенность, что все русские, кроме горстки наделенных властью и должностями лиц, это обязательно нищие, не способные “делать” деньги.

Женщина притихла, более не решаясь препятствовать молодым джигитам пинать ее сумки, вытирать о них ноги... Тем более что муж, невзрачный, интеллигентного вида, побоялся поддержать ее, а капитан, “купленный” банкой пива, смотрел куда-то в сторону, явно не собираясь ни во что ввязываться. Видя, что отпора ждать не от кого, Старший стал откровенно с усмешкой рассматривать женщину, некрасивую, в очках, но с большой грудью. Он перекинулся фразой на своем языке со спутниками, после чего они дружно рассмеялись, причем все трое глядели женщине на грудь. Та густо покраснела... Муж сидел рядом, словно слепой и глухой.

— Ладно, пойдем покурим, — сказал, как приказал, Старший.

Поднимаясь, он вновь вроде бы неловко задел стоящую на полу сумку семейной пары. Качнувшись, он вдруг, словно падая, обеими руками оперся на плечи женщины, и тут же его руки соскользнули ей на грудь...

— Ой... что вы делаете?! — вскрикнула та.

Андрей весь напрягся.

— Чуть не упал... сумки тут свои порасставили, не пройти, — Старший с наглой улыбкой оттолкнулся от женщины, выпрямился и шагнул в проход. Его товарищи, довольные, последовали за ним... Ни муж, ни капитан не тронулись с места, не издали ни звука...

2

Троица как ушла курить, так больше и не вернулась, видимо, ушла выискивать для своей агрессии более приятные объекты, чем немолодая русская баба. Однако Андрей не мог их забыть до самой своей остановки. Он помнил, как обнаглели в России приезжие “джигиты” после девяносто шестого года. Но тогда считалось, что это следствие поражения в той первой войне. Сейчас совсем другая ситуация, чеченцев, бесспорно, самую храбрую, то бишь самую жестокую, самую уважаемую на Кавказе нацию, Россия бьет и бьет сильно — он сам участвовал в этом. Почему же здесь, под Москвой, по-прежнему так боятся кавказцев?

Андрей успокоился, лишь выйдя из электрички. От платформы до Озера было где-то с километр. Становилось все жарче. День, как и ожидалось, выдался почти безоблачным и безветренным. Он шагал по высокой насыпной дороге, справа и слева белел и зеленел березовый лес. Его обгоняли следующие тем же путем автомобили, мотоциклы, велосипедисты — все стремились к воде, к прохладе.

Небольшой участок озерного берега, метров пятьдесят, благодаря завезенному песку был превращен в пляж. Сейчас он был густо усеян загорающими купальщиками. Но Андрею вовсе не нужен был этот пляж, где и так негде было приткнуться. Он знал, что стоит пойти вдоль берега по петляющей между деревьев охотничьей тропке, и там уже мало кого встретишь, еще дальше и вообще никого. Овальной формы Озеро имело более километра в длину и полкилометра в ширину. И только в одном месте, там, где в Озеро упиралась дорога-дамба, вплотную к берегу не подступал лес, переходящий в болото. На противоположном берегу вообще за узкой полоской леса начиналась самая настоящая топь. Вот туда, куда никто из отдыхающих никогда не заходил, и собирался вести Таню Андрей. Там, вдали от всех, у него был один укромный уголок, маленький заливчик, где можно было уединиться в свое полное удовольствие, не стесняясь посторонних глаз. Андрей сейчас во всем винил уже не столько мать Тани, сколько ее саму. Ведь именно ее непонятная нерешительность привела к тому, что он вспылил и вот... оказался здесь один. А он так надеялся, что она кинется вслед, догонит его...

По тропке вдоль берега собирался идти не он один. Нашлись и еще знатоки окрестностей, что предпочитали толкотне на пляже более или менее подходящий участок берега подальше. Впрочем, Андрей не сомневался, до его места так далеко, вряд ли кто пойдет. Зачем он шел туда? Он и сам не мог объяснить, но что-то изнутри словно толкало его, какая-то необъяснимая мысль-надежда, что именно там он сможет успокоиться, проанализировать случившееся. Неужели Таня уже не так к нему относится, как до армии... что могло случиться... неужели она стала бояться его, бояться остаться с ним наедине, далеко от дома, в безлюдном месте?..

Андрей свернул в сторону от пляжа, миновал избушку, где жил сторож, охранявший какое-то оборудование, оставшееся от советского прошлого, когда из Озера добывали сапропель. Сапропель уже давно не качали, и оборудование, хранящееся здесь же, в больших ангарах, наверняка пришло в негодность. Но сторожа почему-то по-прежнему держали. В летнее время он имел к тому же немалый “левый” заработок: возле его избушки отдыхающие, приезжавшие на автомобилях и мотоциклах, за небольшую мзду оставляли свои транспортные средства, а сами шли либо на пляж, либо устремлялись вдоль Озера. Сейчас здесь было “припарковано” несколько автомашин и мотоциклов... Выделялась одна иномарка. Это была сверкающая “Ауди” с областными номерами. Возле нее копошились ее владельцы, семья — мужчина и женщина чуть за тридцать лет и мальчик лет десяти. Женщина видная, среднего роста блондинка в шортах, кроссовках и короткой кофточке, оставлявшей открытой верхнюю часть полного живота. Она недовольно покрикивала на мужа, вытаскивающего из багажника какие-то вещи:

— Нy что ты копаешься?! И так сколько времени потеряли. Если займут наше место... я тебе тогда все скажу!..

— Не займут.. Кто туда попрется, — лениво огрызался муж, невысокий плотный мужичонка. — Может, поближе расположимся где-нибудь?

— Где поближе?.. Первый раз, что ли... Здесь же кругом народ... Ни раздеться, ни шашлык пожарить спокойно... кругом рожи пьяные.

Андрей прошел мимо, задержав взгляд на женщине. Он всегда невольно сравнивал красивых женщин с Таней. И сейчас тоже, как бы “автоматом”... Нет, Таня, конечно, пока еще... но ведь она же еще не женщина, а когда станет, и у нее так же нальется грудь и округлятся бедра, это уже сейчас видно, ведь ей еще и девятнадцати нет.

Он уверенно шагал по тропке, отмахиваясь от лесных мошек, где перепрыгивал, где переходил по переброшенным жердям ручьи и речушки, впадающие в Озеро. То там, то здесь на берегу курились костры, слышались разговоры, песни, смех. Отдыхали семьями, компаниями. Купались, надували резиновые лодки, ставили палатки, ловили рыбу удочками или бреднем. Лесники и рыбнадзор в послесоветское десятилетие фактически своих обязанностей не исполняли, и отдыхающие делали что хотели. Чем дальше от дороги-дамбы, сторожа с избушкой, тем меньше натоптана тропа и реже попадались люди. Когда Андрей достиг места, где овал Озера переходил в закругление, берег был совершенно пустынным, впрочем, удобных для отдыха мест здесь фактически не было — густой лес и кустарник вплотную примыкали к воде.

Андрей прошел еще метров триста и увидел “свой” залив. Озеро здесь вдавалось в лесистый берег, создавая уютный водоем с небольшим, свободным от деревьев и кустов берегом-лужайкой. Андрей увидел не только остатки костров, которые жгли еще они с отцом, но и более свежие кострища — видимо, в последние годы это место облюбовал еще кто-то. Он сел на чурбак, снял с плеча свою сумку, в которой были уложены четыре бутылки пива... закуску должна была взять Таня. Только сейчас он почувствовал, что устал. Ему ничего не хотелось делать — ни раздеваться, ни купаться... даже открыть пиво и утолить жажду. Постепенно думы, словно дождавшись, когда он прекратит всякое движение, вновь овладели его сознанием...

Андрей вообще не собирался заходить в дом Тани. С вечера они уговорились, что он в восемь утра негромко, чтобы не разбудить мать, стукнет ей в окно, а она будет готова... Но когда он стукнул, вышла не Таня, а ее мать.

— Ты что это, жених, в окна стучишь? А ну-ка зайди.

Когда он вошел, чем-то сильно смущенная Таня едва слышно ответила на его “здравствуй”.

— Значит, на Озеро собрались? — в упор спросила мать.

— Да, Екатерина Семеновна... день сегодня хороший будет... мы уже давно собирались... места там есть хорошие... вот хочу Тане показать, — как можно бодрее старался говорить Андрей, уже предчувствуя, что его ожидает не совсем приятный разговор, который, судя по всему, будет продолжением уже произошедшего между матерью и дочерью.

— Ну что ж, хорошо... Только вот что, Андрей, неплохо бы и меня было в ваши планы посвятить. Я мать все-таки... А тут... вы одни, так далеко... мало ли что. Там же болота кругом.

— Да что вы? Мы же от берега никуда не пойдем, а болото, оно же в стороне.

— Да я не о том... Пойми, я беспокоюсь за Таню.

— Да вы что, меня не знаете...

— Знаю, Андрюша... Но тогда ты еще мальчиком был... Извини, но у меня, кроме Тани, никого нет. Ты только не подумай, что я чего-то против тебя... Но я как посмотрю по телевизору из этой Чечни репортажи... Когда ты служил, мы тут так за тебя переживали... Извини, но я очень боюсь за Таню... Ты уж подожди, поживи мирной жизнью, забудь все это...

— Да вы что... со мной все в порядке, я ведь ни ранен, ни контужен не был.

— Ты там такого в свои годы насмотрелся, чего другие за всю жизнь не увидят... у меня вот от телевизора кровь стынет. И потом, ты чем заниматься собираешься... как это сейчас говорят, “по жизни” что делать?

— Как это? — не сразу смог ответить сбитый с толку Андрей. — Работать пойду.

— Когда?

— Как подыщу что-нибудь подходящее... Сами знаете, в депо сокращения. Отец на что уж спец, и то еле держится... По моей техникумовской специальности работу сейчас не найти. Везде менеджеры, брокеры, маклеры, дилеры нужны... В охрану, может, подамся.

— Понятно. Значит, как зарабатывать на жизнь, ты пока что не знаешь?

— Ну что вы такое... Придумаю что-нибудь, — начал нервничать Андрей и красноречиво посмотрел на Таню, ожидая от нее поддержки, в то же время сигнализируя глазами, что они могут опоздать на электричку. Но Таня, продолжая кусать губы, отвела глаза.

— Ты, Андрей, хочешь на меня обижайся, хочешь нет, но Таню с тобой я не отпущу...

3

— Молодой человек, вы наше место заняли.

Андрей вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла та самая женщина из иномарки с высокой грудью, в шортах. На ее полных щеках и лбу блестели капельки пота. Как, впрочем, и на оголенном пупке, который находился на уровне глаз сидящего Андрея, в самой непосредственной от них близости.

Женщина была сама уверенность. Скорее всего, эта семья, в которой она была непререкаемым лидером, сумела за послесоветское десятилетие достичь, по российским провинциальным меркам, некоторого материального благополучия. Того, когда собственный загородный дом с сауной и бассейном или квартира в Москве еще не по карману, на на подержанную, но внешне вполне респектабельную иномарку уже средств хватало. Наверное, в каком-то из близлежащих подмосковных городков у них имелась и квартира, отремонтированная по “евростандарту”, обставленная дорогой импортной мебелью. Видимо, кто-то из супругов или оба работали в относительно преуспевающей фирме, а может, и имели свое небольшое “дело”. Можно было предположить, что именно ощущение того, что они несколько “возвысились” над общей массой, придавало женщине эту уверенность. Она без тени смущения сгоняла со “своего” места этого, по всей видимости, простецкого парня-увальня, немодно подстриженного и неброско одетого.

Андрей, вырванный из тяжелого сна свежих воспоминаний, хмуро глянул на женщину, не трогаясь с места.

— Если не верите, я могу показать мусор и консервные банки, которые мы здесь зарывали в прошлом году, — женщина говорила уже с небольшим раздражением.

Ее муж с сыном тоже появились из-за кустов. Мужик, по всему, либо сильно устал, либо успел приложиться к бутылке — его заметно шатало. Он еле допер огромных размеров рюкзак, возвышавшийся за его спиной. Мальчик тоже нес в руках сумку и удочки.

— Да парень... Ты эт... того... Наше место, мы тут уже второй год отдыхаем... Ты эт... найди себе другое, берег большой. — Мужик, видимо, все-таки был “на поддаче”.

— Так что придется вам подыскать другое место, — женщина говорила не терпящим возражений тоном, стояла подбоченясь, хоть и устала...

Андрей поднялся и, вздохнув, пошел прочь, волоча за собой сумку... Нет, он не испугался, да и кого было бояться — этого едва стоящего на ногах главу семейства? Он не хотел ставить в неловкое положение женщину. Он вообще после службы стал жалеть женщин... русских женщин. В Чечне он видел, что русские бабы низведены до положения жалких запуганных существ — в отличие от злобных, горластых чеченок из лагеря беженцев в Ингушетии, требующих от России, чтобы она кормила их детей, детей боевиков, убивающих русских солдат... Русские женщины-беженки не только не могли там устроиться, они даже боялись жаловаться, признаться, что с ними творили за три года их существования в “независимой Ичкерии”, по скольку раз ограбили, изнасиловали... Он видел столько обиженных женщин... поэтому эту обижать не хотел, хоть и была она сейчас чрезмерно наглой. Он недолго шел дальше вдоль берега. Через несколько десятков метров наткнулся на поваленную осину, сел на нее и вновь погрузился в раздумья...

Конечно, во многом Танину мать можно понять. Но неужто она думает, что он там, в Чечне, превратился в садиста и насильника? Ну не объяснишь же ей, что там со стороны “федералов” насилия случались крайне редко. Даже взрослые мужики, контрактники, и те брезговали, а уж среди мальчишек-срочников вообще даже разговоров таких не ходило. Нет, конечно, от баб бы никто не отказался, — со своими, со связистками, медичками это все было. Правда, перепадало в основном офицерам и тем же контрактникам, но чеченки — к ним почти все испытывали чисто физическое отвращение. Ну как это ей... Да черт бы с ней, еще не теща, а уже указывает. Сама не смогла мужика удержать, дочь вон без отца воспитывала, а туда же... воспитательница.

Со стороны заливчика пахнуло дымом — прогнавшая Андрея семья развела костер. Оттуда же слышались приглушенные расстоянием голоса. Мальчишка, видимо, рвался купаться, а мать не пускала, не без оснований опасаясь коряг и топляка. Чуть погодя женщина, уверенная, что их никто не слышит, обрушила свое недовольство на мужа:

— Прийти не успели, а ты уже нализался! Неужто удержаться не можешь?! На голодный желудок... развезет ведь... машину опять мне вести придется... все настроение угробил!

Ответов мужа Андрей не расслышал. Он достал бутылку пива, открыл, отпил... Поведение Тани явилось для него полной неожиданностью. Пока он препирался с ее матерью, она словно язык проглотила. Неужто и она думает, что он в армии совсем скурвился, превратился в бездельника, не желающего работать? Стоит, молчит, какая-то чужая. И потом, когда хлопнул дверью... он ведь не очень спешил и на платформе почти десять минут электричку ждал... и ее. Может, мать не пустила? Захотела бы, и мать бы не удержала... Значит, не захотела...

Тональность доносившихся со стороны заливчика голосов резко возросла. Только теперь голоса женщины и ребенка властно перекрыл кавказский акцент.

— Ты чо-о сказал, ишак худой?! Ты мою маму?!.

— Папа, папа... помогите!! — во весь голос кричал мальчик.

— Не трогайте его... идите отсюда, щенки черножопые! — голос женщины был визгливо-испуганным, но, учитывая сказанное, она здесь, в ста сорока километрах от Москвы, все же пока считала себя хозяйкой положения в сравнении с теми, говорящими с акцентом.

Со стороны залива доносилась какая-то возня, вскрики, ругань, визг... Андрей, услышав, как обозвала женщина тех, кто нарушил их семейное уединение, сразу осознал всю серьезность ситуации. По всему, окрыленные тем, что так легко прогнали его, супруги в том же ключе заговорили и с невесть как забредшими сюда кавказцами. Более того, поддатый муж просто так, как это бывает в русском разговоре, послал их с обычной русской присказкой. Но те, кого послали, таких присказок в свой адрес обычно не терпят. Женщина еще больше усугубила ситуацию. По всему, и она никогда близко не сталкивалась с людьми, говорящими с таким акцентом, то есть они являли собой редкие для двухтысячного года экземпляры — русские, не пуганные кавказцами.

Андрей напрямую ломанулся через кусты...

Это была та же троица, что он видел в электричке. Они действительно ощущали здесь себя хозяевами, об этом говорило их поведение и в электричке, и здесь. Мужик в одних плавках лежал на земле лицом вниз и глухо стонал от боли, потому что один из младших “джигитов” сидел на нем, поднимая за волосы его голову, чтобы он видел, что делает с его женой Старший... Второй молодой с той же целью перехватил за горло бьющегося в его руках пацана. Старший же свалил женщину. На ней оставалась лишь нижняя часть купальника, модные, высоко открывающие бедра плавки, а бюстгальтер, уже сорванный с нее, валялся в стороне, голубея на фоне зеленой травы. Старший стремился сорвать с нее и плавки, но это у него пока не получалось. Женщина, визжа, сотрясая полной обнаженной грудью, вцепилась в его руку ногтями.

— Ааа... ссука... царапаться... я тебя успокою! — шипел Старший, навалившись сверху на почти голую женщину.

Андрей замер в кустах, оценивая обстановку. В Чечне он отчетливо уяснил, что любые кавказцы — противник всегда серьезный, а если у них преимущество, лучше столкновений с ними избегать. Здесь было их явное преимущество: мужик с пацаном не помощники, тем более женщина. Он рисковал один остаться против троих — и, хоть закричись, помощи ждать неоткуда — очень далеко. Тем временем муж и сын, первый в хмельном тумане, второй в бессилии, наблюдали, как крепкий “джигит” в расстегнутой рубашке, с обнаженной волосатой грудью мял своими смуглыми руками их жену и мать... белотелую, приятно упитанную... с рассыпавшейся прической, беззащитную.

Не сумев полностью оголить женщину, Старший захватил ее пухлое, как взбитое тесто, предплечье и вывернул назад руку.

— Ой... не смей... больно... пусти, сволочь!

— Мама... мама! — превозмогая удушье, хрипел мальчик.

— Заткни ему пасть... — тяжело дыша, крикнул своему товарищу, держав­шему мальчика, Старший. — Но чтобы все видел... пусть на всю жизнь запом­нит!.. — выворачивая руку, он заставил женщину встать на колени...

Андрей понимал, что женщина, чье лицо искажали гримасы сильной боли, уже почти не может сопротивляться. Но он все не мог решить, как действовать, — опрометчивость при столкновении с таким противником могла плохо кончиться для него.

Под смех товарищей Старший, то заламывая, то чуть отпуская руку, заставил стоящую на коленях женщину откидываться назад, потом, наоборот, вперед. При этом ее груди телепались в такт движению.

— Ну что, подоим матушку Россию? — Старший, в очередной раз заставив женщину откинуться назад, схватил свободной рукой ее груди и поочередно оттягивал их, словно соски у коровы...

Женщина, хоть ей и было очень больно, нашла в себе силы крикнуть сыну, чтoбы не смотрел. Но это было невозможно — мальчик не мог отвернуть голову. “Дойка”, видимо, показалась Старшему недостаточным унижением. Он звонко похлопал ее по объемистому животу:

— Во брюхо... и всего одного родила. Такое большое нажрала, а толку мало. У наших женщин животы маленькие, а рожают они помногу. Мужик, наверное, совсем дохлый у тебя? Настоящие мужчины на Кавказе, а ваши только пить умеют. Хочешь, мы тебе еще одного прямо сейчас заделаем?! Настоящего мужчину родишь, не то что от этого... — гогот молодых джигитов заглушал стоны женщины.

У Андрея созрел наконец в ходе лихорадочных раздумий план действий.

— Так, говоришь, черножопые?! Ну что ж, пусть твой пацан посмотрит, что мы с твоей белой жопой сделаем. — Он ухватился за узкую полоску материи на бедрах женщины... Раздался треск рвущейся ткани... и модные трусики полетели вслед за бюстгальтером.

Женщина попыталась воспротивиться, но лишь вскрикнула от боли.

— Вот отсюда ты вылез, — сказал Старший, обращаясь к мальчику. Темной лапой он пытался раздвинуть полные бедра женщины. Она была развернута лицом к мужу и сыну, и Старший вновь заламывал ей руку... Но даже боль не могла заставить ее раздвинуть ноги...

Андрей со слов знал, как чеченцы издевались над русскими женщинами и девчонками. Но сам он никогда этого не видел. Возможно, даже желание увидеть нечто подобное в какой-то степени замедлило начало его действий. Он смотрел, словно загипнотизированный, на образчик “фирменного” кавказского действа, и не над деморализованными русскими жителями Чечни, а над красивой и гордой женщиной, матерью, на глазах сына, и не на Кавказе, а в ста сорока километрах от Москвы. Женщина терпела из последних сил... Андрей словно очнулся — он не мог допустить, чтобы сын увидел, как мать под пыткой раздвинет ноги...

— Эй вы, отпустите бабу и пацана! Нашли, с кем сладить. Давайте со мной поиграйте... Ведь вы же говорите, что мужчины? Так и деритесь с мужчинами, — Андрей вышел из кустов.

4

“Помните, наши танки — это стальные мускулы России. Мы должны раздавить этих злобных гнид, присосавшихся к белому телу нашей Родины и пьющих ее кровь”, — так напутствовал своих танкистов перед важными боями комбат. В сознании Андрея образ России всегда ассоциировался с женщиной. Этот образ был неконкретный, размытый. Таня была слишком молода, чтобы олицетворять Родину-мать. Фигура на Мамаевом кургане в Волгограде ему не нравилась: воительница какая-то, плечи, как у мужика, с мечом. Это защитники Родины должны быть плечистыми и сильными. Красивое тело зрелой женщины, бессовестно оголенное агрессивным “джигитом”, — вот что было сегодня образом Родины-матери...

— Это еще что за камикадзе объявился, — Старший оттолкнул женщину, и та, прижимая к себе согнутую в локте руку, которую выворачивали, и прикрываясь другой, поспешила к рюкзаку, где лежала ее одежда.

Молодые “джигиты” тоже удивленно воззрились на Андрея. Но если в голосе Старшего было лишь презрительное любопытство, то в глазах молодых читалась явная тревога.

— Тебе что, здоровым жить надоело? — ощерился фиксатым ртом Старший, разминая широкие плечи и направляясь к Андрею. — Махмуд, Осман, бросьте их... Обойдите этого защитника земли Русской... чтобы не сбег. Мы его вместе с этими сейчас...

Андрей слишком хорошо знал, с кем имеет дело, и потому ждать, когда его обойдут, не стал. Он бросился через кусты и встретил первого молодого на берегу неширокого ручья. Когда тот прыгнул, Андрей что было мочи ударил его ногой. С воплем тот свалился в ручей.

— Ай... Магомед, он меня ударил!

Старший с проклятиями продирался через кусты. Ровесник упавшего топтался на том берегу ручья, не решался последовать за первым.

Андрей не собирался вступать в единоборство с тремя сразу. Он просто хотел отвлечь их, увести подальше в лес, дать время семье оправиться, собрать вещи и покинуть место несостоявшегося пикника. Он помчался по извилистой тропке, перепрыгивая через поваленные деревья. Преследователи по такой “пересеченной” местности бегать были не приучены. Они спотыкались, падали, натыкались друг на друга. Года четыре назад Андрей таким образом убегал от разъяренного кабана-подранка, и сейчас он мог бы легко оторваться... Но тогда, потеряв его из виду, “джигиты” могли прекратить погоню, вернуться и выплеснуть свое раздражение на не успевшую далеко уйти семью. Андрей сбавил обороты, подпустил преследователей ближе. Единственно, чего он опасался, так это пистолета, который вполне мог оказаться у “джигитов”. Он знал, что многие кавказцы в России свободно носят оружие и при случае пускают его в ход. Добежав до знакомой развилки тропинок, он свернул в сторону от Озера, к болоту. Преследователи, все ближе видя мелькающую цветную рубашку Андрея, решили, что он вот-вот выдохнется, и в горячке погони не заметили, как густой лес сменило редколесье, как справа и слева от тропинки возникли подозрительные кочковатые, покрытые мохом лужайки.

Андрей бежал к омуту, полоске воды метров в пять, пересекавшей узкий участок твердой почвы, межу, по которой была проложена охотничья тропка. И дно омута, и все вокруг было единой бездонной трясиной. Она образовалась в ходе торфоразработок. Торф выкачали еще лет пятьдесят назад, а образовавшиеся пустоты постепенно затянуло водой и илом. Через омут обычно были переброшены березовые жерди. Метров за пятьдесят, ориентируясь по приметам, Андрей резко прибавил ходу, чтобы иметь время спокойно, не потеряв равновесия, перейти скрытую водой трясину и убрать за собой жерди. Не дай Бог, если жердей на месте не окажется... В таком случае они с отцом рубили специально посаженные на меже для укрепления почвы березы и перекидывали их. Но сейчас не было ни топора, ни времени... Жерди были на месте.

Андрей уже достаточно далеко увел джигитов от Озера, и наверняка подвергшаяся нападению семья была уже вне досягаемости, на пути к своему “Ауди”. Убрав за собой жерди, Андрей, успокаивая дыхание и сердцебиение, стал ждать преследователей. Увидев, что омут ни преодолеть, ни обойти невозможно, они наверняка покричат, погрозят да и повернут назад. Даже если у них пистолет, он легко спрячется за деревьями.

Андрей никак не мог ожидать, что обогнавший своих товарищей молодой “джигит” заметит омут слишком поздно и, неверно оценив его ширину, решит с ходу перемахнуть... Он допрыгнул чуть дальше середины и сразу провалился по пояс, в горячке рванулся вперед и погрузился еще больше. Подбежали другие двое.

— Ты что, Осман?! — крикнул Старший. (На самом деле Андрей не знал, что они там кричали на своем языке, но догадаться было нетрудно.)

— Вылезти не могу... тону, — сдавленно и как-то удивленно ответил неудачливый преследователь. Он пытался повернуть назад, но у него ничего не получалось — тягучая холодная трясина цепко держала, затягивая все глубже.

— Сейчас мы тебя вытащим! — Старший рванулся на помощь, но сам сразу же провалился по колено и едва вылез назад с помощью своего второго товарища.

Тот, что в омуте, погрузился уже по грудь. Старший кинулся к ближайшим деревьям и принялся их наклонять, но ни одно не доставало.

— Помоги! — уже обессиленно хрипел утопающий, погрузившись почти по плечи.

Старший понял, что помочь может только стоящий с той стороны омута Андрей — у его ног лежали жерди, которые он мог подать.

— Эй ты... слышь... брось палку! — не попросил, а приказал Старший. Андрей в ответ лишь усмехнулся.

— Брось, сука... убью! — Старший откуда-то у себя из брюк, сзади, извлек пистолет. Это был ТТ, который его предки, наверное, где-то прятали еще со времен Великой Отечественной войны.

Удивительно, как тот умудрялся прятать такой большой пистолет, что его совсем не было видно. Не переставая спокойно улыбаться, Андрей сделал два шага назад и встал под защиту большой толстой березы. Старший взглянул на товарища, точнее, на торчащие из трясины руки и судорожно хватающую ртом воздух голову... и спрятал пистолет.

— Спаси его... брось палку... пожалуйста, — голос Старшего зазвучал моляще.

Впрочем, не изменившейся тон, а то, что утопающий буквально через десяток секунд уйдет в болото и спасти eгo, кpoмe него, некому, заставило Андрея скорее инстинктивно, чем осознанно сделать то, что он совсем не хотел. Он схватил жердь и подал ее тонувшему:

— Держи!

Вытащить утопающего оказалось непросто. В безуспешных попытках вырваться из илистого плена он потратил столько сил, что, когда его руки вцепились в жердь, их уже почти не оставалось. Андрею пришлось немало попотеть, прежде чем мокрый и грязный, уже не выглядевший гордым сыном Кавказа “джигит” оказался на твердом месте. Минут десять он без движения лежал, тяжело дыша и закрыв глаза, а его товарищи безмолвно наблюдали с той стороны. Нелегко оказалось и перевести его, нетвердо стоящего на ногах, источающего гнилостный запах, по жердям. На той стороне его подхватили под руки. Старший, оглянувшись, посмотрел на Андрея и, ничего не сказав, потащил повисшего на его плечах товарища...

Назад Андрей шел не спеша, хотя ближе к вечеру все сильнее донимали комары. По пути он подобрал свою сумку. На месте несостоявшегося семейного пикника остались свежие остатки костра да разбросанные куски мяса от шашлыка... Возле избушки сторожа иномарка уже не стояла. Видимо, подвергшаяся нападению семья покинула берега Озера с максимально возможной скоростью. По тому, что ему никто не пришел на помощь, Андрей понял, что они никому ничего не сообщили, оставив своего спасителя одного против троих. Андрей, впрочем, не обиделся, даже не удивился... Он удивлялся в Чечне, что полмиллиона русских, местных жителей, не смогли в первую войну организовать никакого сопротивления чуть большему количеству чеченцев. Они бежали, отсиживались в своих квартирах, терпели поборы, издевательства, насилия, даже убийства близких, но взяться за оружие или добывать его почти никому и в голову не пришло, как впоследствии и оказать помощь своей армии... Сейчас Андрей уже ничему не удивлялся, он даже был рад, что все обошлось тихо, без стрельбы и огласки.

На платформе Андрей увидел ту же троицу. Тонувшего привели в более или менее нормальный вид. Одежду отчистили, и то, что она мокрая и пахнет, можно было определить, только подойдя совсем близко. “Утопленник” пребывал в глубоком трансе. Впрочем, и его товарищи вели себя сейчас смирно, никого не задевали, переговаривались вполголоса...

5

Едва электричка тронулась, Старший, пришедший из другого вагона, тихо обратился к Андрею:

— Пойдем в тамбур... поговорить надо.

В тамбуре он протянул пачку “Мальборо”.

— Нет... не курю, — отказался Андрей.

— Правильно, дурная привычка. По утрам иногда от этого прокашляться не могу.

Тем не менее сам Старший закурил и, подождав, пока тамбур минуют проходящие из вагона в вагон пассажиры, сказал:

— Ты брата моего спас... Мы... Мы зло никогда не забываем... но и добро тоже. Чего хочешь? За брата я... Тысячу баксов хочешь?.. Только с собой сейчас нет. Сойдем в городе, к нам пойдем. Если к нам не хочешь, на станции обожди, я быстро схожу, принесу. Не обману, клянусь... Или адрес свой давай, по почте вышлю... Не веришь?

— Верю... но не надо, — Андрей отрицательно покачал головой, глядя на бегущий мимо лесной массив.

— Я почему-то так и думал, что ты не согласишься... Тогда... Извини, но я хочу тебе кое-что предложить. В ответ на твое добро я хочу тебе добро сделать. Ты думаешь, мы бандиты? Ты ведь не знаешь нас, что наши предки...

— Знаю, — перебил его Андрей.

— Откуда? — слегка опешил Старший.

— Я только в мае из армии... “дембельнулся”. В Чечне был.

— Поняа-атно... — с запоздалым прозрением протянул Старший. — Но мы — не чеченцы. Я тоже служил, четыре года назад... На Севере, в стройбате.

— А кто, если не чеченцы? — поинтересовался Андрей.

— Да так... с Кавказа, — ответил Старший, тоном давая понять, что не хочет называть свою национальность. — Чеченцы дураки, в драку кинулись, потерпеть не могут... Их бы детям или внукам все бы и так, без войны досталось... — Старший осекся, тревожно взглянув на Андрея, но тот оставался по-прежнему спокойно-безразличным. — Ты это... если хочешь... Раз ты только из армии... Может, тебе с работой помочь? Я могу поговорить, и тебя в нашу фирму возьмут. Хорошие деньги получать будешь, в Москве работать... Ну что, согласен?

Андрей вновь отрицательно мотнул головой.

— Зря... Ты, наверное, думаешь, что к тебе у нас как к “шестерке” относиться будут? Настоящих мужчин мы уважаем. Вообще-то русских к нам не берут, но тебя возьмут, я обещаю.

— Нет, мне ничего не надо, — продолжал смотреть на заоконный пейзаж Андрей.

— Слушай, давай начистоту, — Старший заговорил громче, бросая недовольные взгляды на входящих в вагон пассажиров — электричка сделала очередную остановку. — Я понимаю, почему ты не хочешь идти к нам. Ты воевал с чеченцами и потому... Это глупая нация, хоть и храбрая. Обижаются, что мы их не поддержали. Зачем воевать? Все равно лет через тридцать, ну самое большее пятьдесят лет мы будем хозяевами и на Кавказе, и здесь.

— А куда же мы денемся? — Андрей недоверчиво улыбнулся.

— Пропадете, вымрете... Не от чеченцев, сами по себе. Ваши бабы топ-моделями, артистками, проститутками хотят быть, только не матерями. Нация, которая мало рожает детей, обречена. Настанет время, когда у вас почти не будет солдат. Вот тогда мы и заселим эту землю.

— Ты сам всю эту теорию придумал или услыхал от кого?

— Зачем сам? Наши старики давно уже все продумали и подсчитали. Чеченцы потому и влипли в войну, что не стариков своих, а молодых “отморозков” слушали. Здесь и без войны все наше... детей наших будет. Вот я тебе и советую, иди к нам. Только так ты и себе, и детям своим будущее обеспечишь, хозяином, а не рабом будешь.

— Что-то не очень верю я в вашу теорию... На Западе вон тоже рожают мало, а ничего, живут, да еще как, — усомнился Андрей.

— У них столько земли нет, им заселять уже нечего. Но они тоже обречены. Пройдет время, и арабов во Франции станет больше, чем французов, турок в Германии больше, чем немцев. Поверь, к концу двадцать первого века вся Европа будет исламской. Вы, христиане, слишком распустили своих женщин, они у вас командуют, голыми ходят. Это вас и погубит. Я потому и не стерпел, когда эта голая баба нас посмела обозвать. Я ее просто поучить хотел, на место поставить...

Электричка подъезжала к райцентру. Старший заспешил:

— Ты подумай... Я ведь теперь твой должник, брат тоже. Если надумаешь, вот здесь сойдешь. Знаешь, где мы коттеджи строим? Там целая улица. Спроси Магомеда или Османа, это брат мой. Нас там все знают... Ну бывай, жду тебя... И за брата спасибо...

6

Весь оставшийся путь Андрей пребывал в задумчивости. На своей платформе он сразу же увидел синий в горошек сарафан Тани. Она спешно шла вдоль вагонов, вглядываясь в выходящих пассажиров. Увидев Андрея, она кинулась к нему:

— Андрюша, ну наконец! Я места не нахожу, к каждой электричке выскакиваю... Куда ты ездил?

— Да так, проветрился немного, — Андрей, широко улыбаясь, взял девушку под руку.

— Ты не злишься на меня? Я маме уже все высказала... Ведь ты из такого ада вернулся, тебе же отойти, отдохнуть надо... А она... И я тоже хороша, как затмение какое нашло, прямо язык отнялся... Ты уж прости меня, Андрюшенька, — на глазах Тани появились слезы, и она доверительно привалилась своей русой головой к его плечу, готовая разрыдаться.

— Ты что, Тань? Успокойся... Люди же смотрят.

— А ты простишь меня?

— Да не за что... Ни в чем ты не виновата, и мать твоя тоже права.

— То есть как права? — Таня недоуменно смотрела на Андрея,

— Ну, в общем... Я тут подумал, время было... Действительно, работу искать надо.

— Ой, да не спеши ты... Я училище заканчиваю, в больницу работать пойду, проживем.

— Никуда ты не пойдешь, — словно отрубил Андрей.

— Как это? — еще больше удивилась Таня. — Зачем же училась? Я же медик.

— Это пригодится, а работать не будешь... Ну разве что сначала, год... может два, не больше.

— А потом? — Таня совсем не понимала Андрея.

— А потом мы поженимся.

— Ну и что... разве я не буду работать?

— Не будешь, — вновь резко ответил Андрей. — Я с завтрашнего дня начинаю искать работу, такую, чтобы зарабатывать нормально... Москва вон рядом, там с подмосковной пропиской устроиться всегда можно... и без черных обойтись, — последнюю фразу Андрей произнес чуть слышно себе под нос.

— Что? — не расслышала Таня.

— Да так, ерунда, — не стал уточнять Андрей.

— А что же я буду делать, если не работать? Мама, сколько помню, только и говорит: самое страшное остаться без пенсии.

— Самое страшное остаться без детей... Дома сидеть будешь.

— Это как? Ты, значит, на работе, а я дома сиди. Что делать-то буду?

— Ох, Тань... вроде умная, а не поймешь... Детей наших воспитывать будешь.

— Это все можно совместить, все так делают. Работать, а ребенка в ясли, потом в сад. Ты что, маленький, не знаешь? — улыбалась Таня.

— Это ты как маленькая. Я тебе говорю — не ребенка, а детей... Иначе... Ишь чего удумали, без войны... Нет, без третьей мировой это вряд ли выйдет, — закончил Андрей.

— Что “иначе”?

— Иначе паранджу на старости лет оденешь, — зло ответил Андрей.

Таня смотрела на Андрея, не понимая, шутит он или говорит всерьез...

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N12, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •