НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Андрей ВОРОНЦОВ

КОНСУЛЬТАНТЫ С КОПЫТАМИ

(О конкурсе на новые учебники истории России)

 

Началась эта история с того, что осенью прошлого года премьер-министр М. Касьянов неожиданно подверг резкой критике существующий учебник истории России для старших классов и объявил конкурс на создание нового учебника. 

Следует сказать, что в жизни любого государства это событие незаурядное. Сейчас уже мало кто помнит, но именно аналогичный конкурс в середине 30-х годов прошлого века дал не только лучший, по мнению многих специалистов, учебник истории СССР, но и позволил за пять лет до самой страшной войны, которую когда-либо знавало человечество, значительно поднять уровень патриотического воспитания молодежи. Дело в том, что еще в начале 30-х годов в СССР господствовала историческая школа М. Н. Покровского, представители которой крайне негативно относились к дореволюционному прошлому России. Многие страницы учебников, созданных под попечительством Покровского, были отмечены не только примитивным применением метода диалектического материализма в оценке исторических процессов, но и грубой, навязчивой русофобией. Покойный академик Д. С. Лихачев вспоминал, как много времени на уроках посвящалось описанию физических недостатков царей, перечислению их болезней (утверждалось, например, что Петр Первый был болен сифилисом), а из этого делался прямой вывод в духе вульгарной социологии, что, поскольку цари изнутри все прогнили, то и политика у них была гнилой. Идейной русофобией, как водилось в ту пору, дело не ограничивалось. В результате проработочных кампаний, которые проводило Общество историков-марксистов под руководством Покровского, были арестованы ведущие историки “старой школы” — С. В. Бахрушин, Ю. В. Готье, С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле и многие другие.

Поворот произошел после сенсационного по тем временам совместного постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 16 мая 1934 года, потребовавшего преподавания в школе не партийной, а гражданской истории. В нем, в частности, говорилось: “Преподавание истории в школах СССР поставлено неудовлетво­рительно. Учебники и само преподавание носят отвлеченный, схематический характер. Вместо преподавания гражданской истории (выделено в документе.  — А. В.) в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей, учащимся преподносят абстрактные определения общественно-экономических формаций, подменяя, таким образом, связное изложение истории отвлеченными социологическими схемами”. Как ни странно, примерно то же самое сказал в прошлом году о теперешних учебниках истории М. Касьянов.

Объявленный в 30-х годах конкурс на новый учебник истории имел большой резонанс. В нем изъявили желание принять участие известные писатели — например, Михаил Булгаков. В ту пору всем было как-то понятно, что проблема касается не только средней школы: государство, вступавшее в новый период развития, нуждалось в более основательных, чем у школы Покровского, идейных взглядах на историю страны. В сущности, процесс создания нового учебника истории — это и есть разработка той самой общенациональной идеи, о необходи­мости которой у нас твердят уже столько лет подряд, но пока ровно ничего подходящего не могут придумать. Точнее, идей у представителей разных политических групп хватает, но свидетельство зрелости общества не в том, какие идеи предлагаются взрослым, а на каких идеях воспитываются дети. Им же не споры нужны, а истина, которая вроде бы в спорах должна рождаться.

То, что случилось после выхода нового учебника истории СССР, является прямым подтверждением моего тезиса, что процесс создания подобного труда и есть обязательное условие выработки общенациональной идеи. Вслед за учебником последовала волна патриотических книг, пьес, фильмов и музыкальных произведений, проникнутых уважением к тысячелетнему прошлому России. Многие из них по сей день являются лучшими как с воспитательной, так и с исторической точки зрения, несмотря ни на какой “культ личности”. Взять хотя бы фильм С. Эйзенштейна “Александр Невский”, считающийся одним из самых выдающихся произведений мирового кинематографа. Именно после освобождения Е. В. Тарле создал лучшие свои работы, за которые трижды (!) был награжден Сталинской премией. Всего 5 лет было отпущено стране для воспитания народных масс в патриотическом духе, но и этого оказалось достаточно! В 1941 году, когда идеология Коминтерна (мировая революция как панацея от фашизма) рухнула под натиском завоевавших почти всю Европу гитлеровских дивизий, в советском обществе уже существовала другая идеология, общенародная, позволившая в годину трудных испытаний не утратить присущего нашему народу победного духа.

Почему я привел пример, который иными может быть сочтен не очень удачным (со “сталинским” учебником)? Об этом я хотел бы поговорить под занавес, но кое-что следует пояснить здесь. Если исходить из официально господствующей в нашем обществе после 1991 года идеологии, то гнев Касьянова не очень понятен. Зайдите в магазин “Педагогическая книга”, что в Москве на Кузнецком мосту, и вашему взору предстанет богатый, не то что в сталинские времена, выбор исторических учебников для всех школьных возрастов, с яркими обложками, порой с неплохим методическим и иллюстративным аппаратом. Выбирай!.. Но выбирать, как выясняется, не из чего. Имеется у них один общий недостаток, от которого волком воют и ученики, и преподаватели — для нормального чтения они не пригодны все без исключения. Такая, прости Господи, тягомотина! Искренне сочувствую своему сыну, которому предстоит все это изучать... Даже советские учебники 70-х годов, на которых учился ваш покорный слуга (в принципе, очень скучные), были написаны лучше!

Но этот недостаток (для многих — весьма важный) — не единственный. К сожалению, у нас уже подзабыли о М. Н. Покровском и его школе, а то бы сразу обратили внимание: все учебники, которых, на первый взгляд, так много, написаны как будто его последователями! Только теперь “позитивный” для “покровцев” советский период тоже превратился в “негативный”. Вот и вся разница! Листая одно из этих, с позволения сказать, пособий, я даже подумал: если бы во второй мировой войне победил Гитлер и потребовалось создать учебник истории для оккупационных территорий, то лучшего, чем тот, который я держал в руках, и придумать было бы нельзя! Я далек от мысли, чтобы видеть здесь какой-то “заговор историков”: может быть, просто таков уровень нынешней официальной российской исторической науки, воспринимающей понятия “тоталитаризм” и “российская государственность” как синонимы, а может, сказывается влияние тех, кто уже десять лет подряд “заказывает музыку” на ниве образования — фонда Сороса, например, который, будучи создан международным биржевым дельцом с соответствующими взглядами, вовсе не заинтересован в идейном укреплении бывшего стратегического противника Запада.

И тогда я подумал: а не лучше ли чем, по печально известной русской интелли­­гентской традиции, без конца рассуждать, как все плохо, самому попробовать сделать хорошо? То есть набраться наглости и принять участие в конкурсе?

Читателям, у которых подобное желание может вызвать удивление или улыбку, поясню: хотя я и не историк (окончил Литературный институт имени Горького), а прозаик, член Союза писателей России, но несколько лет работал заместителем главного редактора исторического журнала, выпустил в свет ряд исторических работ, основанных на исследованиях частных, неопубликованных архивов (что, как известно, особенно ценится в исторической науке). По отзывам специалистов, некоторые из этих материалов позволили по-новому взглянуть на обстоятельства Цусимского сражения и историю гражданской войны. По поводу публикации дневников “красного генерала” А. Е. Снесарева и комментариев к ним мне даже звонили с благодарностью из Центрального архива Российской армии.

Так что в области исторической литературы я не совсем “чайник”, как нынче говорят. К тому же, будучи профессиональным прозаиком, я старался избегать в своих работах тяжеловесного, неудобоваримого, замусоренного терминами стиля, характерного для большинства современных историков. Это качество может не иметь особого значения, а может оказаться едва ли не решающим, как это было, когда профессиональный литератор, реформатор стиля русской прозы Карамзин взялся писать свод истории России. Я, естественно, не Карамзин, но и задача на конкурсе была поставлена куда легче карамзинской (в отличие от конкурса 1934 года) — создать учебник не истории России вообще, а  лишь ХХ века.

Между тем объявление нового конкурса не вызвало, увы, ни в средствах массовой информации, ни в обществе ничего похожего на реакцию, какая была в 1934 году. Спустя несколько месяцев после выступления Касьянова о конкурсе все забыли, а условия его и сроки оставались неясными. Когда, в конце января нынешнего года, я появился в Институте общего образования Минобразования РФ, которому было поручено обеспечивать проведение конкурса, меня с некоторым удивлением спросили, откуда я о нем узнал. Это, действительно, была задачка! Извещение о нем напечатали ме-елким шрифтом, узенькой колоночкой в малопопулярной нынче, к сожалению, “Учительской газете”. Я даже его не с первого раза обнаружил в этой газете. 

Прием конкурсных заявок оканчивался 15 марта, но из желающих принять участие я был первым. Я сказал Игорю Владимировичу Суколенову, заведующему лабораторией исторического образования Института, что не мешало бы им для большей активности соискателей продублировать извещение в более тиражном издании, нежели “Учительская газета”, на что он лишь вежливо улыбнулся, из чего я сделал полностью оправдавшийся впоследствии вывод, что те, кому нужно, и так знают.

Я получил на руки Положение о проведении конкурса и ряд других документов, из которых узнал немало интересного. Например,  традиционной уже на конкурсах в других областях науки и культуры демократией здесь и не пахло. Участие частных лиц (потенциальных Татищевых, Карамзиных, Соловьевых, Иловайских) в конкурсе, как и в советские времена, исключалось — допускались только “организации”. Но и среди самих организаций-соискателей настоящей состязательности не подразумевалось! Положение содержало удивительное условие, делающее сам конкурс, в сущности, предприятием чисто формальным: “В состав исполнителей работ по созданию учебников по новейшей истории для общеобразовательных учреждений Российской Федерации могут быть включены представители других организаций (курсив мой. — А. В.), в количестве, не превышающем 80% общей численности авторского коллектива” (п. 2.3.2). То есть какой-то авторский коллектив побеждает в честной конкурентной борьбе, а ему говорят: очень хорошо, но мы считаем необходимым вас усилить представителями ваших соперников — их не очень много, всего 80 процентов от вашего списочного состава. Среди этой “команды быстрого реагирования”, как сообщало дополнение к пункту 2.3.2 от 1.02. 2002 г., полученное мной по факсу, могут быть “и авторские коллективы... граждан стран СНГ”, то есть не граждане России! Впрочем, тогда я на это дополнение особого внимания не обратил, лишь потом стал догадываться, зачем оно нужно.

Естественно, Положение предусматривало, что если “организация” не захочет принимать подобные условия, не видать ей госконтракта как своих ушей. Кстати, величина его (4000 у. е.) была в 25 раз ниже той несусветной суммы, которую с помпой объявили СМИ после заявления Касьянова — 100000 долларов! Хотя, вполне возможно, что это не слишком высокая цена за хороший учебник, созданный в короткие сроки.

Хорошо известно, что если в “демократической России” буквально соблюдать все “условия”, то и жить не стоит. Нужна организация? Пожалуйста. Я работаю в журнале “Наш современник”, являющемся творческим подразделением Союза писателей России — чем не “организация”? Говорю это без всякой иронии: сотрудниками и авторами журнала являются создатели наиболее значительных историко-философских работ, напечатанных за последнее время: покойный В. В. Кожинов, С. Г. Кара-Мурза, С. Н. Семанов, О. Ф. Платонов, С. Ю. Куняев (взять хотя бы его великолепную работу “Шляхта и мы” из № 5 “Нашего современника” за нынешний год) и многие другие.  Учебников истории нам создавать не доводилось, а вот в учебнике литературы ХХ века, вышедшем в издательстве “Русское слово” в 1999 году, большинство статей принадлежит сотрудникам и авторам “НС”. Если бы перед нами стояла задача написать учебник истории, мы бы ее, не сомневаюсь, с успехом выполнили — творческий и научный потенциал для этого достаточный. Могли бы даже прилично его издать, так как работаем и как издательство, выпускаем книги. Я принес главному редактору все необходи­мые бумаги, он подписал их.

Еще одно условие — среди авторов должны быть люди с ученой степенью. Поскольку я ее не имею, то ничтоже сумняшеся взял в соавторы свою жену, специалиста по истории Русской Православной Церкви — тем более что знаниями в своей области она мне могла помочь, что называется, не понарошку. Таким образом, формально все условия были мною соблюдены.

Дело оставалось “за малым” — написать концепцию учебника, план-проспект и пробную главу. Темы глав свободно выбирать было нельзя, они определялись конкурсной комиссией. Для учебника по новейшей отечественной истории 9 класса основной общеобразовательной школы, который я выбрал, тема звучала так: “Россия в начале ХХ века. Основные направления модернизации (1900—1916 гг.)”. Подобная “заданность” сразу же создала определенные проблемы. Всякому человеку, мало-мальски знакомому с историей России, известно, что никакой единой модернизации в указанный период не проводилось: преобразования прямо зависели от того, кто стоял во главе правительства и какие резкие исторические катаклизмы им предшествовали —  русско-японская война, например, революция 1905—1907 гг., первая мировая война, а эти эпохальные события, в свою очередь, требовали последовательного изложения. Отдельная же глава на такую много­плановую тему будет пустой, вырванной из живой ткани истории говорильней, которой хватает в нынешних учебниках. Если же писать последовательно, то получится не глава, а без малого четверть учебника. Пришлось выбрать нечто среднее: написать цельную главу, конец которой приходился на окончание русско-японской войны, а отдельно дать фрагменты двух других глав, посвященных политическим преобразованиям после манифеста 17 октября 1905 года и столыпинским реформам.

Как я уже говорил, для полноты восприятия учебник был задуман мной как единое повествование, которое было бы интересно читать и помимо учебного процесса. Но видел в этом не только стилистический прием, но и способ композиционно показать, что новейшая история России, несмотря на все противоречия, — единый процесс. В ней не было разрозненных событий и фактов: все они, как правило, взаимосвязаны, просто эта связь не всегда очевидна. Что же составляет ее суть?

Природа человека устроена так, что он всегда стремится к лучшему. Даже отступая с этого пути, он неизменно вынужден возвращаться на него, иначе род человеческий давно бы прервался. В истории каждого народа, какие бы сложные периоды он ни переживал, преобладает здоровое, доброе начало как отражение лучших чаяний миллионов людей. Задача, которую я возлагал на учебник, — выявить, показать вектор этих устремлений. История, разделяемая на периоды до и после 1917 г., до и после 1991-го, — это история расколотого народа, а между тем все наши достижения связаны с преодолением разрыва между прошлым и будущим. Убедительной иллюстрацией этого было, к примеру, возвращение во время Великой Отечественной войны формы старой русской армии, учреждение орденов Александра Невского и Дмитрия Донского, объявленных после революции чуть ли не врагами народа.

Однако легче поведать о своих благих намерениях, чем на деле воплотить их в жизнь. Как, например, донести до учащихся объективный, взвешенный взгляд на столыпинскую земельную реформу, если до сих пор этого никто не делал? В советское время в официальной исторической науке преобладал исключительно критический подход к Столыпину, сейчас, напротив, — совершенно некритичный. Третьего пока не дано. В этом я лишний раз убедился, слушая абсолютно противо­положные по оценкам выступления на юбилейном торжестве в честь 140-летия Столыпина, состоявшемся 15 апреля нынешнего года в Зале Церковных Соборов храма Христа Спасителя. А ведь осмыслять итоги столыпинской реформы в контексте единого исторического процесса нужно именно сейчас, когда земельный вопрос, похоже, решается без всестороннего изучения богатого опыта начала ХХ века. К тому времени я уже написал параграф о земельной реформе 9 ноября 1906 г. и ее итогах и, слушая выступавших на столыпинских торжествах, понял, что нахожусь на правильном пути, потому что сделал свои выводы, исходя исключительно из экономических и исторических фактов, а не отвлеченных теоретических схем.

Этот фрагмент я прилагаю к своей статье. Его можно было бы напечатать в этом или одном из следующих номеров — не только в качестве иллюстрации к данной статье, но и в качестве приглашения к дискуссии на тему об исторической перспективности реформ по столыпинскому образцу (если, конечно, отдел публицистики сочтет это целесообразным).

Как ни странно, но среди сдавших конкурсные материалы я снова оказался первым, хотя уже было ясно, что моими конкурентами являлись не энтузиасты вроде меня, а целые академические институты и педагогические издательства. Узнать, какие именно, мне не удалось по отмеченной уже уникальной закрытости конкурса. В Положении было указано, что “вскрытие заявок производится в присутствии членов конкурсной комиссии и организаций, подавших заявки на конкурс (по их желанию)”. Когда 15 марта в 14.00 я явился с этой целью в Институт общего образования, мне было вежливо сказано, что непосредственно авторы проектов к процедуре вскрытия заявок не допускаются (почему?), только их представители. Эта норма не только не была обговорена в Положении, но меня, как соискателя, не предупредили о ней хотя бы за день, а то бы, конечно, я нашел вместо себя “представителя”.

Несмотря на приложенную к документам пустую открытку, которой должны были известить меня об итогах конкурса, ответа я долго не получал. Когда же, наконец, позвонил сам, то узнал, что моя работа конкурс не прошла, и что я могу, если пожелаю, получить рецензии на нее. Ну что ж — не прошла, так не прошла, стало быть, есть проекты лучше. Главное, что я занял в этом деле активную позицию, не ограничился привычным брюзжанием и свой гражданский долг, как я его понимаю, выполнил. Я мог теперь смело говорить знакомым профессиональным историкам, жалующимся, что в одиночку приличный учебник истории создать невозможно: “Нет, возможно! Я, любитель, попробовал в одиночку и, во всяком случае, был допущен к конкурсу, первым из всех соискателей, а вы, профессионалы, если бы действовали в таком духе, имели бы, вполне вероятно, возможность победить!” Я вообще убежден, что если бы каждый из нас пытался делать что-то сверх своих возможностей или просто то, на что он способен, но на сто процентов, Россия без особого напряжения своих сил была бы одной из самых могучих и процветающих держав мира.

Я отправился в Институт общего образования и забрал ксерокопии рецензий и экспертного заключения. Все они были, по условиям конкурса, анонимными. Читать на месте я их не стал, чтобы ознакомиться не торопясь дома. И. В. Суколенов сказал мне любезно, что, хотя мой проект и не прошел конкурс, я вполне могу направить его в Федеральный экспертный совет Министерства образования, получить “добро” на его издание в качестве учебного пособия, альтернативного официальному. Я поблагодарил и распрощался: предложение заманчивое, что и говорить, да только учебника как такового у меня еще не было, лишь проект да  две с половиной главы... Его надо было еще написать, причем без всяких гарантий на положительное заключение ФЭС и без финансовой поддержки, пусть и скромной.

Дома я прочитал рецензии и оторопел. Несмотря на то, что одна из них была в целом положительная, другая — в целом отрицательная, а экспертное заключение, написанное безграмотно, я бы сказал, даже не по-русски, с чудовищными грамматическими ошибками и опечатками, — сплошь отрицательное, не надо было даже обладать особым умением читать между строк, чтобы понять, что моя работа, сделанная в одиночку в соперничестве с 25 серьезными научными коллективами, была одна из самых лучших среди представленных и ее вывели за черту конкурса только потому, что анонимную конкурсную комиссию не устраивал ее оптимистический и державный настрой.

Факт отклонения рукописи — для литератора дело привычное, особенно в нынешнюю пору, когда хозяева изданий имеют разные политические и эстетические взгляды. Жаловаться в подобных условиях “граду и миру” на то, что не принимают твою работу, смешно — нужно искать близкого тебе по воззрениям издателя, вот и все. Но в данном случае речь шла не о частном издателе, а о государстве, которое, как четко было сказано Касьяновым, не устраивали нынешние учебники не только из-за их нечитабельности, но из-за мировоззренческой, концептуальной невнятности. Государство объявило конкурс на принципиально новые учебники, впервые, пожалуй, за десять лет выдвинув условие, что они должны “способст­вовать воспитанию патриотизма, гражданственности, общенационального сознания, исторического оптимизма, уважения к историческому и культурному наследию народов России и всего мира” (п. 2.2.6. Положения). Я на своем примере имею уникальную возможность рассказать, по каким принципам на самом деле проходил отбор. Это не просто эпизод моей творческой биографии, это факт общественного значения, ибо он содержит ответ на вопрос, заданный чиновникам Минобраза в прошлом году Касьяновым: почему у нас нет приличных учебников истории? 

Об оценке моей работы анонимными рецензентами и экспертами я буду говорить, исходя из требований, изложенных в пункте 2.2.6 Положения о конкурсе. Итак, учебники должны “написаны быть (так в тексте. — А. В.) ярким образным языком, отличаться системностью, последовательностью, ясностью изложения учебного материала, определенностью и четкостью вводимых понятий и терминов”. Выполнено ли это условие? Первый рецензент: “Без сомнения, представленный проект учебника, судя по первым четырем главам (цельная глава была все же только одна. — А. В.), является одним из самых “читабельных”. Именно такую задачу ставили перед собой авторы — “просто и внятно объяснить сложные явления”. Авторы стремились сделать учебник доступным для учеников, чтобы, говоря их словами, “каждая фраза учебника рождала в сознании читателя подростка зрелый образ, а не проскальзывала мимо их глаз набором слов”. (Признаться, последней фразы я у себя в концепции не нашел — это, скорее, мнение рецензента, что, конечно, показательно.)

Второй рецензент здесь полностью согласен с мнением первого. “Оценивая текст пробной главы, следует отметить, что она написана хорошим языком, легко и интересно читается, не перегружена цифрами, датами, именами, приводятся интересные факты, которые раньше отсутствовали в учебниках истории, но которые открывают возможность понимания исторических процессов, проис­ходящих в настоящее время”. Таким образом, соблюдено еще одно требование Положения: “опираться на новейшие достижения современной исторической науки”.

Третье требование (перечисляю их в произвольном порядке): “учитывать возрастные особенности обучающихся 9 и 11 классов и особенности задач основных и с углубленным изучением отдельных предметов основных общеобразовательных учреждений”. Первый рецензент: “Авторам удалось избежать объяснений событий с точки зрения “объективных закономерностей истории”... При этом они сознательно шли на определенные упрощения, исходя из интересов данной возраст­ной группы. Наконец, изложение учебного материала подается макси­мально сюжетно. Оригинальность данного учебника заключается в том, что авторы отказались от включения в учебник официальных документов, предпочтя им эмоционально окрашенные выдержки из различных источников”. 

Четвертое требование: “способствовать... воспитанию исторического опти­мизма”. Второй рецензент: “Вызывает также симпатии и заявленная авторским коллективом попытка “выявить, показать вектор” “здоровых, добрых начал, как отражение лучших чаяний миллионов людей”, а также и то, что полностью исклю­чается “демонизация одних исторических лиц и возвышение других”.

Пятое и шестое требования: “служить важным фактором консолидации российского общества... отражать плюрализм в трактовках и подаче исторического материала”. Второй рецензент: “...авторы  придерживаются “золотой середины” в оценках исторического процесса и не склонны к очернительству пути, пройденного отчизной. Трудно не согласиться с тем, что в истории любого народа, любой страны существуют или существовали трудности и противоречия и Россия тут не является исключением”.

Седьмое требование: “представлять историю России в контексте всемирной истории”. Первый рецензент: “Достоинством данного учебника является также подборка документальных материалов, которые дополняются кратким перечнем основных событий, произошедших в мире, что позволяет “встроить” историю России в мировой исторический процесс”.

Восьмое требование: “исходить из целостного методологического представ­ления авторов (так в тексте. — А. В.) об отечественной истории...” Первый рецензент: “Методический аппарат данного учебника представляется достаточно разнообразным. Он состоит из нескольких сотен методических элементов — вопросов, заданий, тестов. Массив этих вопросов структурирован в соответствии с технологическими требованиями учительской работы”.

Таковы были требования к заявочным материалам Положения о конкурсе, и так оценили мое стремление выполнить их рецензенты.

Ни рецензенты, ни эксперты ни слова не написали о том, раскрыл ли я тему пробной главы (они с этого должны были начать), из чего я сделал вывод, что раскрыл.

Тем неожиданней оказались выводы господ специалистов. Первый рецензент: “Отмеченные несомненные достоинства представленных материалов, тем не менее, не позволяют нам рекомендовать их для тиражирования в качестве базового учебника по отечественной новейшей истории для 9 класса”. Второй рецензент: “...считаю КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНЫМ предложить авторскому коллективу писать учебник истории общефедерального значения”. Экспертное заключение: “...данное предложение не может претендовать на участие в конкурсе”.

Совершенно неожиданно. Отчего, почему? Что за притча? Недостатки перевешивают достоинства?

Требования конкурсной комиссии, которые я перечислил, были основными (никаких других не упоминалось). В любом виде человеческой деятельности, а в литературе и науке особенно, существует обязательное правило, что если автор выполнил предъявляемые к нему основные требования, то прочие его недостатки признаются не имеющими принципиального характера и являются предметом доработки, но ни в коем случае не могут являться причиной отклонения работы. Ни один из экспертов и рецензентов не предложил мне исправить отмеченные ими недостатки. Впрочем, они и не смогли бы этого сделать, ибо то, что они назвали моими недостатками, в лучшем случае было их ошибками и невнима­тельностью.

Вот мнение первого рецензента, наиболее благожелательного: “На наш взгляд, главным недостатком является серьезное превышение объема будущего учебника. В четырех пробных главах... изложены исторические события с начала ХХ века по 1917 г. Вместе с методическим аппаратом без иллюстраций это составило около 10 п. л., что составляет более половины объема будущего учебника”.  10 печатных листов — это 240 страниц машинописного текста. Я представил не четыре главы, а одну, и еще три фрагмента из других общим объемом в 72 страницы компьютерного текста, набранного 12 кеглем через полтора интервала. Но даже если бы было 4 главы в 10 листов, то отчего рецензент считает, что “вряд ли возможно в отведенные короткие сроки провести радикальное сокращение материалов”? Я позвонил зав. лабораторией исторического образования и спросил: “Игорь Владимирович, а кто из соискателей появился у вас в Институте первым?”. — “Вы”. — “А кто принес первым заявочные материалы?” — “Тоже вы”. — “Так отчего же у вас не вызвало сомнений утверждение рецензента, что я не смогу в короткие сроки выполнить чисто техническую работу? Что труднее — написать или сократить? Тем более что никаких четырех глав на самом деле нет”. — “Да-да, вы правы...”

Первому рецензенту вторит другой: “Неравномерность параграфов: в одних случаях подпараграфы по объему соответствуют параграфам. Так, например, в параграфе 3 подпараграф = 3,5 страницы, что соответствует параграфу 1, который также равен 3,5 страницы”. Талмудизм какой-то, прости Господи... Считал и считаю, что историческое пособие — это не венок сонетов и что в истории одни события значат гораздо больше, чем другие, следовательно, и внимания им должно быть уделено быть больше.

“Методический аппарат — традиционен”, считает второй рецензент. Но это прямо противоречит процитированному утверждению первого об оригинальности моего учебника и о том, что методический аппарат “состоит из нескольких сотен методических элементов”. Да и вообще, никакого “методического аппарата” на данном этапе конкурса Положение от соискателей не требовало (только “целостное методологическое представление”): я включил его по собственному желанию, а инициатива в бюрократических заведениях, как известно, наказуема. Сомневаюсь, что это сделали другие конкурсанты.

Первый рецензент говорит о достоинствах моей подборки документальных материалов, а второй утверждает, что “дополнительный материал отсутствует”. Прямо детектив какой-то! Что хочу, то и вижу!

Впрочем, второй рецензент противоречит не только первому, но и самому себе. “...В концепции... не раскрываются педагогические цели и задачи курса...” Но он же буквально абзацем выше пишет, что у него вызывает симпатии попытка “выявить, показать вектор”  и т. д.!

“В вопросах к тексту нередко есть вопросы, на которые нет ответа в учебном тексте. Так, например, с. 12: “2. В чем разница между традиционным и технокра­тическим обществами?” Второй рецензент просто проявил элементарную невнима­тельность. Ответ на этот вопрос, и довольно подробный, содержится пятью страницами выше,  на стр. 7 пробной главы, хранящейся в конкурсной комиссии.

“Не понятна ни педагогическая, ни дидактическая цель постановки вопроса о возможных путях демократизации страны”, — продолжает второй рецензент. Не понятна! И это при теме, носящей название: “Основные направления модернизации (1900—1916 гг.)”! Да заглядывал ли он в Положение? Наверное, все-таки нет, а то он не требовал бы от меня “необходимого в учебнике словаря”, о котором ни слова нет в этом Положении. Да и учебника еще нет — что же я буду вагончики впереди паровоза ставить?

И это... все недостатки. Впрочем, нет, есть еще “один”, и именно на его основе второй и сделал свой главный вывод. Среди требований Положения было знакомое еще по советским временам и новыми временами не отменяемое: “показывать историю России как многонационального государства”. Естественно, по мере возможности я попытался сделать это в параграфе под названием: “Национальные и религиозные проблемы самодержавной России”. Одной из болевых проблем в ту пору была проблема евреев и черты оседлости. Разумеется, рассмотрена она была мной с сугубо исторической точки зрения, без привнесения в нее каких-либо элементов сегодняшней политической злобы дня. Сказать откровенно, я писал я этот фрагмент даже без особого желания, так как темы, которые постоянно “пиарят” в СМИ, наши испорченные ими читатели рассмат­ривают как бы под двойным микроскопом. “Евреи? Гм... Тут что-то еще, наверное, есть! Кто ж так просто пишет о евреях?” Но и не писать же нельзя — что это тогда за история? Какой-либо “антисемитизм” в этом отрывке можно найти лишь в том смысле, что там употреблены слова “евреи”, “иудаизм”.

Но в Зазеркалье нормальной жизни, названном припахивающим клозетом словом “пиар”, слова имеют другое, извращенное значение. Здесь слово “еврей” — антоним слова “патриот”, а слово “патриот”, соответственно, — антоним слова “еврей”. По логике Зазеркалья, человек не может быть патриотом и быть беспристрастным к евреям. Сегодня обыватели благополучно забыли о том, что еще не так давно “патриотизм” — официально считался ругательным словом, а “патриот”, “державник” — автоматически почему-то означало “антисемит”. А вот те, кто имеет хоть какое-то отношение к идеологии, это помнят, ибо в гуманитарных учреждениях наших по-прежнему царит дух “Демократической России” образца 1992 года, а вовсе не путинской “Единой России” и даже не СПС. Главное доказательство — те же учебники истории. Помните, к примеру, знаменитый лозунг “Демократической России”: “Россия единая, но делимая”? Наверное, не помните... Наверное, даже удивитесь: “Что за бред? Мы же знаем, что неделимая! За что же тогда наши ребята в Чечне гибнут?” Может быть, и бред, но вот в учебниках истории для наших детишек по-прежнему не мытьем, так катаньем проводится идея, что Россия — страна вполне даже делимая, и лучше, ежели на большее количество частей. Помнит, конечно, сей знаменательный лозунг и предпола­гаемый автор его, г-н Ю. Афанасьев, по сей день возглавляющий ведущий исторический вуз страны.

Современная историческая наука в России — это вам не кино, где Никита Михалков с умилением может изображать царя Александра III, здесь “афа­насьевцы” сразу делают “высокую стойку”, брякни вы что-нибудь про достоинства его крепкой державной политики. Они по-прежнему живут в черно-белом мире Зазеркалья: если ты хочешь сказать что-то хорошее об Александре III, то ты априори ничего хорошего сказать не можешь о евреях! А если и говоришь, то наверняка не искренен! Вот и второй рецензент, доставшийся мне, таков: “Из текста чувствуется, что авторы силятся написать означенный материал непредвзято, однако у них это не получилось”. Отчего же не получилось? А вот: “С какой целью в учебный текст введен материал о противоречиях христиан и иудеев?” Позвольте, а как вы объясните тогда само возникновение черты оседлости? Каким образом ученик поймет, почему из всех народов Российской империи только у евреев была подобная черта? Кстати, и самому второму не мешало бы побольше узнать об этих противоречиях, а то он, названный И. В. Суколеновым “видным специа­листом”, не понимает, очевидно, разницы, между религиями и конфессиями. Христианство и иудаизм, по его мнению, конфессии...

Второй считает материал о еврейской проблеме в царской России “не только не нужным, а думается вредным, поскольку выпячивает проблему о которой большинство школьников, не зараженных антисемитизмом просто не задумы­ваются, тогда как существующие антисемитские настроения, (не будем закрывать глаза, что они присущи немалой части учащихся) найдут дополнительную подпитку” (пунктуация оригинала). Честно говоря, из этого невнятного текста я не очень понял, кого сейчас больше: школьников, “не зараженных антисемитизмом” или, напротив, “зараженных”. Но смысл его мне понятен: пусть школьники-антисемиты “совершенствуются” в своем антисемитизме, а вот нормальным вообще лучше ничего не знать о еврейской проблеме при царизме. Только откуда у второго уверенность, что “зараженные” не скажут ничего антисемитского “незара­женным”? Да и всякий ли разговор о евреях — антисемитизм? Теперь, очевидно, да... Но я хорошо помню, что сам-то я в 9 классе из советского учебника истории знал о евреях и черте оседлости, а учебник тот едва ли был анти­семитским!

Рецензент, вероятно, подсознательно и сам понимал, что несет несусветную чепуховину, и, как в воздухе, нуждался в аргументе. Так как найти его ему было трудновато, потому что правила религиозной и национальной корректности  мне хорошо известны за годы литературной работы, то он его придумал: “Так, например, мягко говоря, удивляет следующее сравнение (речь идет о еврейских погромах): “В первый же день беспорядков в Нежине было убито (войсками. — А. В.) 10 погромщиков и множество ранено. Это являлось своеобразным свидетельством, что еврейские погромы, с одной стороны, и рост антиправительственных настрое­ний среди широких слоев евреев, с другой, были не менее опасны для госу­дарства, чем террор революционеров”. Если эта фраза и может удивить, то только потому, что опущены предшествующие слова, ключевые для ее понимания: “Редкое проявление самоволия и самосуда в России не перерастало в выступление против самой власти” (стр. 15). Именно так заканчивались почти все еврейские погромы на юге России, именно поэтому они были так же опасны для самодержавия, как и террор революционеров. Но даже без этого пояснения немыслимо обычному нормальному человеку придти к выводу, который делает из процитированной фразы рецензент: “Данный текст авторами учебника выделен курсивом видимо для того, чтобы школьники поняли: чтобы пресечь антиправи­тельственные настроения, нужны погромы”.

Написав то, что на юридическом языке называется сознательной, неприкрытой клеветой (а мне и в суд подать не на кого, имени рецензента по чудесным правилам конкурса я не должен знать), второй незамедлительно делает вывод: “Считаю, что подобные учебники недопустимы в современной школе, в демократическом государстве Россия, которая во второй главе Конституции провозгласила равноправие людей независимо от пола, языка, цвета кожи, а также религиозной и национальной принадлежности”.

Но если вы думаете, что в этом — вершина искрометного творчества госу­дарст­венной конкурсной комиссии, безымянной, как коллектив ателье в номере Райкина: “Кто пошил костюм?” — “Мы!”, то вы глубоко ошибаетесь. Увертюра впереди — “Заключение” экспертов, самых, как следует ожидать, беспри­страстных, мудрых и ученых. Предположив, что второй рецензент — последователь идей Афанасьева, здесь мы должны будем сделать вывод, что перед нами — ученики Валерии Новодворской (без намека на какое-либо преувеличение).

“Экспертное заключение” с первого слова было проникнуто почти не скры­ваемой ненавистью к самому понятию государства Российского, чего все же не было в рецензии жульничающего второго. “Не уточняя, что значит находиться в центре мировой истории, авторы все же полагают, что Россия значительным образом повлияла на судьбы человечества...” Отчего же “не уточняя”? Уточнил в следующей же фразе: “Судьба нашей страны, происходившие в ней гигантские перемены прямо влияли на судьбы всего человечества” (имеется в виду ХХ век). Этого сегодня не отрицает ни один серьезный историк, независимо от того, как он относится к России.

Но похоже, что эксперты конкурсной комиссии — вовсе не историки, а если историки, то какой-нибудь “экстремальной”, “фоменковской школы”. Они, в сущности, не признают самого понятия истории. “...Исторический процесс уникален и неповторим, поскольку любое событие в истории происходит только раз. Поэтому в системе исторического познания нельзя утверждать. причинных характер фундаментальных исторических движений, ибо нельзя повторить прошлое. Это достаточно извсетное положение философии истории не учиты­вается авторами, что позволяет сомневаться в их исторической компетентности. Такое положение тем боле странно, поскольку авторы ссылаются на исторические идеи Н. М. Карамзина, который видел в истории диалог с личность” (сохранены особенности стиля и правописания оригинала, дающего основания подозревать, что его составляли те самые “граждане стран СНГ”, работа которых над учебником Положением допускалась). Говоря обычным языком, эксперты отрицают причинно-следственные связи в истории  и возможность повторения какой-нибудь исторической ситуации. История, стало быть, собрание неповторимых, уникальных событий, “книга рекордов”. Понятия “уроки истории” вообще не существует, ибо чему может научить ситуация, которая никогда не повторится в настоящем или будущем, да и никакого прошлого не существует — есть только настоящее, исчезающее через секунду бесповоротно и навсегда. Стоит тебе отвернуться от чего-либо — мир за спиной уже другой, потому что ничто не связывает пережи­ваемый миг с уже пережитым. Эти “достаточно извсетные положения философии истории” мне, действительно, нередко доводилось слышать в юности от сума­сшед­ших, когда, будучи студентом-медиком, я присутствовал на практических занятиях в психиатрической больнице на улице Достоевского в Москве. Но там это считалось клиническим симптомом, очевидным свидетельством дискретности мышления больного, а вот понимает ли господин Касьянов, кому он доверил проведение с такой помпой объявленного им конкурса?

Впрочем, если эксперты и сумасшедшие, то весьма себе на уме, такое тоже бывает. Они считают “произвольным утверждение”, что “в современной Россий­ской Федерации, в отличие от СССР, в одинаковой мере признаются достоинства и советского, и монархического периодов нашей истории, что выражается в державной символике России: государственный флаг и герб у нас дореволю­ционные, а музыка гимна и флаг Вооруженных сил — советские”. Я, конечно, малость выдал желаемое за действительное, но все же это не “произвольное утверждение”, а резюме речи главного представителя Заказчика, то есть прези­дента Путина, при утверждении Госдумой государственной символики и гимна.

“...Следующее утверждение авторов прямо-таки поражает воображение, — продолжают “эксперты”. — Оказывается (курсив мой. — А. В.), историю можно назвать сводом нравственных и социальных уроков, преподнесенных челове­честву. Если бы авторы добавили, что эти уроки человечество не усвоило, то в этом случае диалог на столько важную тему был бы возможен”. Вновь перевожу с “экспертного” языка на русский: если бы я написал о подлом характере человечества, точнее, применительно к теме концепции российского народа, не способного усвоить уроки истории (а зачем их усваивать, если, оказывается, их в принципе не существует?), то был бы возможен некий диалог с невидимыми экспертами. Только зачем мне диалог с ними? Говоря об истории как своде нравственных и социальных законов, преподнесенных человечеству, я, естест­венно, подлаживался не под воззрения неких “консультантов с копытами”, вроде булгаковских, а следовал требованию Положения о конкурсе, меня вполне устраивавшему: “способствовать воспитанию патриотизма, гражданственности, общенационального сознания, исторического оптимизма, уважения к истори­ческому и культурному наследию народов России и всего мира”.

Итак, “история свидетельствует о систематическом нарушении человечеством нравственных и социальных норм. Другое дело — духовная культура. Именно она выдвигал и защищала норма человечности и гуманности (так в тексте. — А. В.). В качестве примера можно привести заповедь “не убий”, постоянно нарушаемую народами и историческими деятелями, дающими клятву на Библии. Именно это обстоятельство позволило глубочайшему отечественному историку Г. П. Федотову с горечью признать, что история учит деспотизму”.

Но если история, по Федотову, учит только деспотизму, то отчего же ее нельзя назвать сводом нравственных и социальных уроков, преподнесенных человечеству? Деспотизм — это что, не урок? А-а, понятно, надо писать только о плохих уроках...   

Вы такого учебника хотели, господин премьер-министр? История Россия как история деспотизма? Тогда зачем же транжирить государственные деньги на новые учебники? Такого добра в магазинах, что осенью грязи!

Поразительно, но “экспертное заключение” содержит только оценку концепции учебника в духе забубенного исторического пессимизма и отрицания истории как таковой, а план-проспект его (это изъян всех трех заключений) и пробная глава не оценены вовсе, только повторяются измышления второго рецензента: “Представленный текст представляет собой однородный материал, который никак методически не выстроен”. Между тем “никак” не получается, извините за тавтологию, никак, ибо первый рецензент говорит совершенно противоположное: “Вопросы делятся на три уровня”... “Массив этих вопросов структурирован в соответствии с технологическими потребностями учительской работы”.

Но заключительный пассаж экспертов стоит всех предыдущих: “Очевидно, авторы слабо себе представляют, что монополия авторского текста в современных учебниках давно нарушена”. Перевожу на русский: ишь, чего захотели — вдвоем написать учебник, нет, теперь это обязательно должен быть костюм, пошитый в райкинском ателье, где пристрачивают рукава к гульфику, но никто ни за что не отвечает. Они, видите ли, нарушили монополию! На что же? На ответственный, авторский взгляд на историю, свойственный некогда Татищеву, Карамзину, Соловьеву, Иловайскому, Костомарову, Ключевскому?.. А взамен мы получили монополию безымянных безграмотных злобных бездарей, решающих, какая история нужна нашим детям, а какая не нужна?

Я осведомился у И. В. Суколенова из Института общего образования, возможно ли опротестовать экспертное заключение как нарушающее требования Положения о конкурсе. Он ответил, что Положение такой процедуры не предусмат­ривает. Тогда я попросил его организовать мне встречу с руководителем комиссии и экспертами, чтобы с документами на руках изложить им свои доводы о полной несостоятельности выводов второго рецензента и экспертизы. Но оказывается, нельзя не только знать имен рецензентов и экспертов, их нельзя даже видеть. Сопредседателей конкурсной комиссии видеть можно, но одного из них нет в Москве, а другой, “человек пожилой” (единственная известная мне его примета), болен. Заболел он, естественно, сразу после того, как И. В. Суколе­нов сообщил ему о моих претензиях. “Позвоните на следующей неделе”. Но, в принципе, итоги конкурса официально подведены, 30 июня комиссия завершает свою работу.

В 1934 году, несмотря на “культ личности”, во время конкурса на новый исторический учебник СССР не было ничего даже отдаленно похожего на этот кафкианский конкурс с людьми-невидимками! Даже в злополучном 1937 году многочисленные конкурсы, приуроченные к 100-летию смерти Пушкина и 20-летию Октябрьской революции, проходили гораздо демократичнее нынешнего истори­ческого, о чем сохранилось немало свидетельств!

Можно, конечно, было последовать совету завлаборатории ИОО, писать учебник, плюнув на всякие конкурсы, а потом сдать его на экспертизу в ФЭС. Но это если у тебя нет никаких других дел и не надо зарабатывать на хлеб. К тому же нет никаких оснований надеяться, что в этом таинственном ФЭС не сидят такие же (или те же самые) “консультанты с копытами”, что и в конкурсной комиссии! Это ведь, прости Господи, мартышкин труд — стараться для таких “экспертов”!

Но все оказалось даже сложнее, чем мне представлялось, что называется, “изнутри”. 31 августа, в канун нового учебного года, газета “Время МН” опублико­вала статью Е. Костюк о злополучном конкурсе под названием “История с историей”. Там, в частности, написано: “...высокопоставленный правительст­венный чиновник сообщил, что весь сыр-бор оттого, что речь идет об очень больших деньгах на многие годы. Рекомендации Минобраза — это фактически гарантированные заказы, причем не только на учебники, но и на другие пособия, атласы, хрестоматии, так что с первого дня объявления конкурса издательства начали лоббистские маневры. Практически за каждым конкурсным учебником стояла группа поддержки — влиятельные товарищи из Думы, Совета Федерации, Белого дома, Кремля... Многие политики включились в драку в обмен на обещания: а) запечатлеть их в истории, б) запечатлеть в истории в согласо­ванном с ними свете. Товарищи решили делать историю своими руками в буквальном смысле”.

Тогда же, накануне учебного года, как сказал мой коллега А. И. Казинцев, по телевизору показали уже готовый учебник, победивший в конкурсе. На обложке красовались портреты Путина, Кириенко, Чубайса... Вероятно, он лоббировался СПС... Меня еще и другое заинтересовало: по условиям конкурса, авторы только в июле, после одобрения комиссией их пробной главы, должны были приступить к работе, а у этих уже учебник напечатан! А написан он был, получается, еще задолго до объявления конкурса...

Правда, изнурительная подковерная борьба вокруг нового учебника, судя по статье во “Времени МН”, продолжается. По сей день неясно, утверждены итоги конкурса или, напротив, отменены. 1 июля конкурсная комиссия объявила, что победителями стали два учебника издательства “Русское слово”, созданные авторским коллективом: Минаков, Загладин, Петров, Козленко. Издательство с ходу заслало книги в набор, чтобы к 1 сентября получить тираж. Вероятно, образец этой продукции и видел по телевизору Александр Казинцев.

Но первого сентября учебники “Русского слова” в школы и книжные магазины не поступили. 28 августа радиостанция “Эхо Москвы” сообщила, что министр образования В. Филиппов заявил на пресс-конференции, что специальной комиссией министерства отобраны три, а не два учебника. “Назвать авторов министр отказался. Он объяснил это тем, что окончательно издания еще не утверждены и отправлены на доработку”.

На следующий день пресс-конференцию собрал гендиректор государствен­ного издательства “Просвещение” А. Кондаков. По его словам, издательство выставило на конкурс два учебника и очень надеется, что именно они в конечном счете окажутся среди отобранных трех. Результаты работы конкурсной комиссии Кондакова откровенно разочаровали, и он настаивал, чтобы новые учебники были широко обсуждены общественностью и законодателями.

Но в издательстве “Русское слово” и в пресс-службе Минобразования по-прежнему считают, что победили два учебника под общей редакцией Загладина, и ссылаются при этом на приказ Минобразования от 23.07.2002 за № 2847. Правда, подписан он первым заместителем Филиппова А. Киселевым, а Филиппов, вернувшись из отпуска, заявил на пресс-конференции, что приказа еще нет. В общем, возможны варианты, как и повелось в кафкианском госаппарате ельцинской и постельцинской России...

Корреспондент “Времени МН” А. Аскоченская обратилась за разъяснениями к моему давнему знакомому И. Суколенову, и тот сказал буквально следующее: “Процесс подготовки учебной литературы носит перманентный характер. Нельзя сказать, что учебник готов, даже если он прошел Федеральный экспертный совет. Потому что взгляд на события меняется очень быстро. Например, несколько месяцев назад союз России и Белоруссии приводился как образец интеграции бывших республик СССР, а после недавних заявлений об этом говорить уже как-то некорректно” (“Время МН”, 2002, 31 августа). А о чем говорить корректно? Об исторической нецелесообразности союза с Белоруссией? И это — государст­венный подход? 

Итак, можно сделать вывод: нынешний конкурс был бесполезен, нового хорошего учебника мы не получим. И дело не только в коррупции чиновников и лоббистских интересах, как можно заключить из статьи во “Времени МН” (это явление повсеместное), а в том, что учебник, окрашенный в державные, жизне­утверждающие тона, не имеет никаких шансов получить одобрение всевозможных комиссий. Поучаствовав в конкурсе, я провел своеобразный эксперимент и могу поделиться его результатами  с вами. Путь хороших учебников к школе преграж­дают даже не экономические неурядицы и бедность науки, а полчища консуль­тантов с копытами и экспертов с рогами. Откуда они взялись и чьи интересы выражают, можно спросить у заместителя министра образования Киселева Александра Федотовича, исполнявшего поручение Касьянова. Он сидит на Чистопрудном бульваре, 6, его телефон 237-58-34. Обеспечение конкурса было возложено на Институт общего образования (Крутицкий вал, 24, тел. 276-53-45). Позвоните им, спросите, почему вместо истории России дети должны изучать “историю деспотизма”? Гендиректор “Просвещения” Кондаков прав, требуя широкого обсуждения общественностью новых учебников. А то очень уж мы пассивны, если откровенно. Между тем у нас в России всякое дело — общест­венное, ни одно с места не сдвинется, если отдать его на откуп чиновникам. А дел безнадежных, как известно, не бывает, только заброшенные. Ведь увенчались же успехом протесты общественности, когда удалили из министерства образования Днепрова и Асмолова! И с “консультантами” можно справиться, было бы только желание.

Если кто-то еще питает иллюзии относительно того, что государственные академические институты могут выработать общенациональную идею (для создания коей, по-моему, тоже объявлялся какой-то конкурс), им достаточно прочитать цитаты из “экспертного заключения” на мой учебник. До того, как поучаствовать в пресловутом историческом конкурсе, я сам удивлялся — как это так, нет общенациональной идеи? Да ведь в одном журнале “Наш современник”, где я имею честь работать, печатается столько талантливых публицистов, философов, историков — соберите их, и вы получите эту идею, причем в короткий срок! Но теперь я понял: там, где эта работа, в принципе, могла бы делаться, господствуют другие идеи — антигосударственные. Не распространены, как я полагал раньше, а именно господствуют! Причем, если верить заявлениям руководителей страны о необходимости идейного укрепления государственности, господствуют против их воли.

Что же нас, в таком случае, ждет дальше? Примерная картинка была продемонстрирована нам 9 июня сего года во время бесчинств футбольных болельщиков в центре Москвы. Власть, не умея сплотить народ вокруг какой-нибудь идеи, решила сплотить его вокруг футбола и устроила массовые просмотры игр нашей сборной на чемпионате мира с помощью огромных телеэкранов. Поначалу, действительно, это привело к всплеску некого уличного патриотизма — триколоры, “Россия, вперед!” и т. п. Но так было до — первого поражения. А потом верх взяло не виртуальное единство, а алкоголь, пиво, наркотики, нетерпимость, разочарование — то, что культивировалось и культивируется западной “массовой культурой”. Вспыхнул “русский бунт, бессмысленный и беспощадный”.

Патриотическое единство народа не достигается с помощью массовых шоу. Как только разваливается шоу, разваливается и “единство”. Успех в этом деле возможен только в результате долгой, кропотливой работы, начинающейся еще в детском саду, в школе, а не у пивного ларька под демонстрационным экраном. У людей должно быть что-то, вызывающее уважение к стране и помимо спортивных успехов, и даже помимо успехов экономических и политических, — и этим “что-то” всегда была отечественная история, которую так не любят наши чиновники от образования.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N11, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •