НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

СЕРГЕЙ СЕМАНОВ

Идеологические “качели”*

 

Из всех большевистских руководителей Брежнев менее всего интересовался идеологическими вопросами. Человек очень простой по натуре, получивший сугубо хозяйственно-административный опыт в молодые и зрелые годы, он был далек от всяких гуманитарных интересов. Литературой, музыкой, театром, изобрази­тельными искусствами никогда не увлекался и знал их вполне плохо. Вкусы у него были самые простецкие, как бы сказали раньше, мещанские.  Любил Людмилу Зыкину, песенки начинающей Аллы Пугачевой, наших пошловатых эстрадников, а также Пахмутову с Кобзоном (та сейчас поносит “проклятое советское прошлое”, а тот, как пишут, заделался крутым бизнесменом). Все люди его поко­ления обожали кино, однако Леонид Ильич и этой слабости избежал, только любил до самозабвения “Семнадцать мгновений весны” и без конца смотрел запись снова и снова.

Итак, от Ленина и Сталина он в этом отношении отличался сильно, а вот с Хрущевым, наоборот, по культурному уровню и вкусам они были похожи. Но и тут Леонид Ильич имел перед своим предшественником огромное преимущество: Хрущев по-дурацки постоянно ломился в идеологические области и культуру, в чем не понимал ни шиша, а Брежнев с этими сферами обходился крайне осторожно, по сути, вообще избегал туда вмешиваться. Что ни говори, но тут Брежнев был неизмеримо осмотрительнее и политичнее Хрущева, о “культурной политике” которого осталось множество смешных анекдотов. Самый забавный был рожден во времена борьбы Никиты с “абстракционизмом”, он же в ту пору “поднимал” сельское хозяйство, в результате пришлось вводить талоны на муку. “Встретились как-то колхозник и художник. — Да, жалуется колхозник, вот ругает нас Никита Сергеевич за недоработки. — Да вот и нас, говорит художник, Никита Сергеевич тоже стал ругать. — Вам-то легче, вздыхает колхозник, все-таки Никита Сергеевич в искусстве-то понимает...”

 В представлении сегодняшнего обывателя-телезрителя уровень образования подменяется умением гладко и шустро болтать, посмотрите, если не лень, любое ток-шоу. При этом для бедного российского человека нарочито затемняется, что всякий популярный телеведущий читает лишь написанную для него кем-то “бегущую строку”, невидимую зрителям, при этом сам “ведущий” может быть дурак дураком (что часто и бывает). Журналюги разного рода, с учеными степенями и без оных, очень любили недавно поносить Леонида Ильича за его речевые ошибки. Вот что писал генерал-политрук Волкогонов:

“Он был малообразованным человеком. В своих рабочих записях, резо­люциях, пометах он делал множество ошибок (обесзкуражить, Бон (вместо Бонн), хокей, Ново Сибирск, Веньгрия, Дюсендорф, Чаушестку, Шерванадзе, Кисенджер и т. д. и т. п.). Мне несколько раз приходилось присутствовать при выступлениях Брежнева. В начале семидесятых годов он выступал в большом зале Главпура перед военачальниками. Как только отрывался от текста, мы слышали речь малограмотного человека, но довольно живую и житейскую”.

В советское время от политического деятеля не требовалось быть эстрадным актером, совсем иных качеств  от него ждали. Да, Хрущев и Брежнев были мало- образованны, писали и говорили не без ошибок. А вот кто их сменил, присмот­римся к ним. Над смешными ошибками в речах Горбачева хохотала вся страна. Речевые уродства Ельцина воспринимали уже с отвращением. Так в лучшую или худшую сторону ушли нынешние кремлевские деятели от прежних?.. История еще не закончилась, подождем ответа.

Не имея никакого интереса и вкуса к делам культуры и искусства, Брежнев тем не менее на посту Генерального секретаря должен был постоянно заниматься вопросами идеологии и принимать личное участие в решении важнейших из них. А таких в великой идеократической cтранe набиралось превеликое множество, и постоянно.

В этой области Брежнев двинулся по привычному пути, перекладывая основную ответственность на непосредственных подчиненных. Во все брежнев­ское время главнейшим идеологом страны был М. А. Суслов — секретарь ЦК по международным вопросам с мая 1947 года. Важно знать, что он был выдвиженцем Л. Берии, который в своих заговорщических планах хотел противопоставить его А. Жданову как идеологу патриотического направления (год спустя, после неожиданной смерти Жданова, Берия “слепил” так называемое “ленинградское дело”, физически уничтожив ждановских сторонников в Питере и Москве). Суслов прослужил в партийных верхах в Кремле тридцать пять лет (только Сталин мог с ним отчасти соперничать в этом своеобразном “стаже”) и все время оставался непреклонным интернационалистом, не любил исторической России, а Право­славие прямо-таки ненавидел. Менялись вожди, но он в этом отношении не менялся. Колючий, замкнутый, питавшийся одной гречневой кашей,  ездивший на лимузине со скоростью не более 40 километров, он был крайне несимпатичен. И прозвище у него было — Кощей. Ярый ненавистник Церкви, именно он под­толкнул глупого Никиту на суровые гонения против Православия в начале 60-х. При Брежневе, у которого мать была глубоко верующей, а сам простоватый Леня сохранил все же в душе (пусть суеверный) страх Божий, Кощей опять пытался интриговать против Церкви, но тщетно.

Лишь 22 сентября 1981 года, когда Брежнев уже сильно ослаб, Суслову удалось-таки протолкнуть постановление ЦК “Об усилении атеистической пропаганды”. Оно было, однако, настолько секретным, что даже идеологические руководители высокого ранга его в глаза не видели (я, например, не встречал ни одного человека, его читавшего). Так и провалились предсмертные антихристовы действия Кощея в бюрократическую бездну...

Таковым оказался у Генсека Брежнева соратник в Политбюро по идеологии. Простоватый Леня, скучавший в молодые годы над цитатами из Маркса и Ленина и отродясь не открывавший тяжелых томов их сочинений, явно тушевался перед начетническим всезнайством Кощея. Более того, с тем невозможна была охота и послеохотничьи развлечения, что тоже очень сдерживало Брежнева в общении с ним. Подготовку идеологических вопросов он всегда оставлял за Сусловым.

В Советском Союзе во все времена имелись и “негласные”, так сказать, идеологические области. Ведала ими Лубянка, а во главе ее уже сам  Брежнев с 1967 года поставил Ю. Андропова, который русскую идею ненавидел куда острее, чем сам Кощей. Итак, оба соратника тут — из одной колоды, и ясно, какого цвета масти были там сокрыты. Остается только оценить здоровую русскую природу самого Леонида Ильича, который на русофобскую позицию не становился никогда, всю жизнь, в том числе и на посту Генсека, оставаясь советско-русским патриотом.

“Пражская весна” породила в Москве и Ленинграде кучки диссидентов в основном среди так называемой творческой интеллигенции, а точнее — среди окололитературных, околокиношных и прочих советских образованцев. Они составляли разного рода машинописные обращения “к мировой общественности”, которые распространяли среди им подобной публики. И, разумеется, снабжали этим добром разного рода радиоголоса. Те озвучивали это на всю нашу огромную страну, и потрясенные советские граждане на Урале, в Закавказье или в Заполярье с изумлением узнавали, что в столице кипит борьба за “свободу”...  Пиком тут стала крошечная “демонстрация” на Красной площади в Москве в дни ввода наших войск в Чехословакию.

Ну, демонстрантами занялось ведомство Андропова, а более многочислен­ными протестантами и подписантами — ведомство Суслова. Суровый Кощей словоблудия не любил, причем всякого. Болтунов наказали, хоть и очень мягко, уж совсем не по-сталински. Сохранился затерянный в пыли времени документик — о наказании членов Союза писателей Москвы, в тех делах особенно наследивших. Все отделались выговорешниками разных видов, но куда более характерно другое. Из тридцати пяти фигурантов лишь несколько оказались русскими, включая известного впоследствии Владимира Максимова, а более тридцати прочих — с совсем иным обозначением в “пятом пункте”. То был точный срез национальных соотношений в данном “раскладе”. С тех пор и в течение всех семидесятых Суслов и Андропов неуклонно одергивали разного рода “диссидентов” (о чем речь далее), но проделывали это осторожно, ибо Брежнев крайностей не любил, хотя в непосредственные дела обоих ведомств не влезал.

Так начали действовать знаменитые брежневские “качели” — шаг в одну сторону (одобрение им осуждение) точно соответствовал шагу в сторону противо­положную. Что ж, своя простоватая мудрость тут была.

Теперь Суслов с молчаливого одобрения Брежнева начал выкорчевывать еще остававшихся в пропагандистском аппарате сталинистов. Главное свершилось в течение 1969 года, в 90-летие Сталина. Год начался с резкого выпада шелепинских сторонников: появилась в “Коммунисте” статья явно просталинского толка, с выпадами в адрес либеральных идеологов. Среди подписавшихся значилось несколько работников ЦК и один из помощников Брежнева, Голиков. Верхушечные сталинисты получили поддержку со стороны “своего” фланга: в середине же года появился в “Октябре” боевой роман Кочетова. Критика “разрядки” и сближения с Западом была там последовательной и удивительно смелой. Однако у Кочетова не имелось свежей положительной идеи, а от русского возрождения он резко и враждебно отмежевался (роман был столь скандальным, что его не издали отдельной книгой, это сделали только в Минске — Машеров был последова­тельный противник “разрядки” и борец с сионизмом, в конце концов он доиг­рал­ся... К концу года готовились уже к изданию сочинений Сталина и многое прочее, но... ничего не вышло, сусловские люди пересилили.

Они все же были мастера высокого градуса, поэтому нанесли своим профанам-соперникам удар страшной силы, а главное — с неожиданной стороны. В том же 69-м в тихой Финляндии международный лазутчик, советский гражданин, бывший зэк и мелкий фарцовщик в юности, некий Виктор Луи передал западным издательствам “мемуары Хрущева”. Документ, как показало время, был в целом подлинным, но хорошо и целенаправленно отредактированным. Основная нехитрая идея “мемуаров” — разоблачение негуманного Сталина, но особенно — его антисемитизма (то, что простоватый Никита сам был грубым антисемитом, редакторов не смущало). Мировая “прогрессивная общественность” стала на дыбы: как! в Советском Союзе собираются вновь возвысить этого негодяя и антисемита?! Ясное дело, многие руководители западных компартий, а также все “прогрессивные деятели” высказали в адрес ведомства Пономарева свое негодование. Пришлось, так сказать,  согласиться с “прогрессивным обществен­ным мнением” и реабилитацию Сталина отложить.

1969  год закончился,  к  несчастью для  Шелепина и его сторонников, жалкой статейкой в “Правде”, опрокинувшей все надежды сталинистов. В начале 70-го сусловцы извергли из своей среды двух сталинистов, занимавших ключевые посты в идеологии: зав. Отделом пропаганды ЦК Степакова и председателя Госком­издата Михайлова, а также кое-кого помельче. Шелепин, Полянский и Мазуров еще ходили на заседания Политбюро, но жизнь текла уже мимо них. Власть в стране сосредоточилась в двух духовно близких центрах: у Брежнева, с его помощниками, и Суслова — Пономарева. Ну и примкнувшего к ним Андропова...

Невидимый, но исключительно важный этот переворот оказал немедленное и очень сильное влияние на текущую идеологическую обстановку. Укрепившейся правящей группе уже не нужна стала шумная антисоветская оппозиция: как всякое общественное движение, оно могло привести Бог знает куда. Принимаются внешне жесткие меры: снят Твардовский, из “Нового мира” убраны наиболее воинственные либералы, утишается задиристая “Юность”, этот бастион еврейской молодежи. Более того, резко придавили полулегальное “демократическое движение”; теперь была  не нужна “пражская весна” в Москве, власть находилась в надежных руках. Наиболее непримиримых диссидентов выслали в Париж, Иерусалим и Калифорнию, чтобы они тут не мутили воду своим честолюбивым нетерпением. Наконец, евреям разрешили широкий, по сути ничем не ограни­ченный выезд за рубеж: клапан недовольства с этой стороны был открыт полностью.

Однако положение осложнялось твердой позицией журнала “Молодая гвардия”, возглавляемого с 1965 года Анатолием Никоновым. Об этом человеке со временем будет написано много, но сейчас пришла пора сказать: то был подлинный русский самородок. Получив неважное образование, лишенный литературных и иных гуманитарных дарований, он обладал природным вкусом и безупречным чутьем на все хорошее и дурное. Самодумкой, без подсказки он понял значение русской истории и культуры, распознал разрушительные силы, плясавшие на поверхности культурной жизни страны в разного рода маскхалатах. Необычайное обаяние и бескорыстие позволили ему сделаться подлинным вдохновителем первых, важнейших шагов русского возрождения. Как и положено у нас, недооцененный современниками на родине, он получил должную оценку у международных русофобов. Сомнительный француз Леон Робель, женатый на выпускнице МГУ и вхожий во многие московские салоны, писал в 1972 году в парижском либерально-марксистском журнале: “Когда Александра Твардовского вынудили отказаться от руководства журналом “Новый мир”, во всем мире много говорили об этом... Когда же в начале прошлого года главный редактор журнала “Молодая гвардия” был освобожден от своих обязанностей, это решение, политически намного более важное, прошло при полном молчании...” Да, Робель знал свое дело: снятие Никонова было действительно “политически более важным”, чем отставка спившегося и устаревшего Твардовского.

Конечно, если бы Цуканов и Суслов имели сильную идею и политическую смелость, наплевали бы они на жалкие обрядовые предрассудки и раскатали бы наглых мальчишек куда следует. Но они были боязливые интриганы, более всего опасавшиеся, как бы партия и народ не прознали об их истинных симпатиях и склонностях. Рассказы молодогвардейских ветеранов о том, как их “разобрали” тогда, рисуют ужасающе убогий оппортунизм брежневской команды. Но все же дело свершилось, в конце 70-го Никонов был довольно мягко убран из “МГ” и переведен на почетную должность редактора журнала “Вокруг света”. Больше в журнале и вокруг него никого не тронули. Это было куда менее сурово, чем обошлись недавно с новомировцами. Отсюда возникло суждение, неоднократно отмеченное потом в западных работах, что молодогвардейцы, дескать, были очень сильны и имели крепкую опору в верхах. Совсем наоборот. Это противники “МГ” были невероятно слабы идейно и ничего не могли противопоставить растущему русскому самосознанию. Отсюда и явная слабость первых репрессий: даже выговоров не последовало, не говоря уж о худшем.

За всей этой внешней слабостью и вялостью явно просматривается, однако, неявная воля самого Брежнева. В угоду остаткам сталинистов убрали новоми­ровских либералов, теперь вот приструнили расшалившихся молодогвардейских патриотов. Но в обоих случаях тихо-мирно и без особого там публичного треска...

Эта молчаливая, осторожная, но, безусловно, принципиальная линия Бреж­нева в идеологии особенно отчетливо проявилась во время громкого полити­ческого скандала, вызванного появлением большой статьи Александра Яковлева в “Литературной газете”. Яковлев — деятель известный, его представлять не надо, однако уточним одно лишь обстоятельство. Еще с горбачевских времен и поныне он выдает себя за прирожденного поборника “демократии”. Лукавит, как и во многом ином. Был он партийным карьеристом, и только. Хладнокровно организовывал высылку Солженицына, шумиху вокруг процесса Синявского—Даниэля... Так что пусть не прибедняется.

Опытный аппаратчик, Яковлев знал, что Суслов и правящие помощники Брежнева (а все они были oт Андропова) остро не любят все русско-патриоти­ческое. Не поставить ли на эту карту? Генсек сероват, ничего толком в идеологии не понимает, объяснят ему, надо полагать, каким принципиальным марксистом-ленинцем является товарищ Яковлев... Но недооценил интриган своего Генсека!

Да что ни говори, но выбор судьбы определяется все же не анкетными дан­ными и даже не пресловутым “пятым пунктом”. Первый зам. зав. отделом пропаганды Яковлев происходил из ярославского села, жену имел русскую, но целиком поставил на линию “разрядки” (возможно, тут помогло его долгое пребывание в США в качестве стажера). Соседом Яковлева по даче был Цуканов, любимец Брежнева, что облегчало дело.

Конечно, никаких глубоких идей у Яковлева не имелось, но, как прожженный карьерист, он почуял, что хотелось бы идеологическому руководству, а как бойкий человек, не побоялся рискнуть. Он повел атаку на молодогвардейцев по всему фронту, используя для этого весь идеологический аппарат партии. Недостатка в разоблачениях не было, но брань стала уже привычной, ее перестали бояться. Сами молодогвардейцы огрызались и наступали, создавая тем самым в Советском Союзе опасный прецедент. Надо было снимать и наказывать, это ясно. Но как? Как сделать это под руководством вялых бюрократов, страшившихся малейших потрясений? Нужно было “решение” по поводу “МГ”. Яковлев долго интриговал, но пробиться сквозь бюрократическую трясину не сумел. Играть так играть, и он решил состряпать партийный приговор сам. Советники и помощники охотно подтолкнули его под локоток (дурака не жалко), и вот в ноябре 72-го появилась громадная статья Яковлева “Против антиисторизма”.

Вся убогость сусловской внутриполитической линии потрясающе точно выражена в этом кратком заголовке! Во-первых, выступление ведущего идеолога направлено не на утверждение неких партийных истин, а “против” чего-то, — партия, стало быть, идет по чьим-то следам? Во-вторых, что это за обвинение — “антиисторизм”? В марксистском лексиконе накопилось множество жутких политических ярлыков, но о таком не слыхивали. Наконец, просто смешна словесная убогость заголовка: если латинское “анти” перевести на русский язык, то получится: “Против противоисторизма”!..

Брежнев был хитер и осмотрителен, очень осторожен, он действительно отличался миролюбием, то есть неприязнью к резким и крутым мерам. Его личное влияние на политику страны в 70-е годы нельзя недооценивать. Перебор Яковлева для осторожной и оппортунистической линии Брежнева был слишком уж вызывающим: если всякий замзав, даже и дружный с помощниками, начнет так действовать, то... Не надо забывать, что Брежнев образца 72-го года не успел еще превратиться в живой труп, как десять лет спустя. Итак, Яковлева срочно и унизительно сослали в провинциальную Канаду. При этом Генсек якобы произнес: “Это м...к хочет поссорить нас с русской интеллигенцией”.

Точно такую же осторожную осмотрительность проявлял Брежнев и во всех прочих острых идеологических вопросах. В семидесятых годах самыми туманными в этом ряду стали дела писателя Солженицына, академика Сахарова, некоторых иных в том же роде. Брежнев вмешиваться во все эти скандалы избегал, перекла­дывая решения на Суслова, а потом все чаще и чаще на Андропова, который всё более входил в силу. Зять Брежнева Ю. Чурбанов вспоминал в этой связи:

“Помню, как-то раз он с Андреем Андреевичем Громыко обсуждал вопрос о выезде из СССР. Тогда Леонид Ильич достаточно резко сказал: “Если кому-то не нравится жить в нашей стране, то пусть они живут там, где им хорошо”. Он был против того, чтобы этим людям чинили какие-то особые препятствия. Юрий Владимирович, кажется, придерживался другой точки зрения по этому вопросу, но ведь многих людей не выпускали из-за “режимных соображений”, это было вполне естественно. Сейчас тоже выпускают не всех. Не помню, чтобы в разговорах Леонида Ильича возникало имя Солженицына,— кажется, нет, ни в положительном, ни в отрицательном аспекте. Может быть, Щелоков что-то докладывал Леониду Ильичу о решении по делу Вишневской и Ростроповича, с которыми был дружен, но Леонид Ильич в эти вопросы не вмешивался. Все-таки это была прерогатива Юрия Владимировича Андропова. А вот об Андрее Дмитриевиче Сахарове разговоры были. Леонид Ильич относился к Сахарову не самым благожелательным образом, не разделял, естественно, его взгляды, но он выступал против исключения Сахарова из Академии наук. Суслов настаивал, причем резко, а Леонид Ильич не разрешал и всегда говорил, что Сахаров  большой  ученый   и  настоящий  академик.  Какую позицию в этом вопросе занимал Юрий Владимирович, я не знаю, все-таки это были вопросы не для домашнего обсуждения. Одно могу сказать твердо: письмо Сахарова к Брежневу в домашнем кругу никак не комментировалось. Может быть, оно просто не дошло до Леонида Ильича? Трудно сказать. Но никаких разговоров вокруг этого письма не было, и в доме о Сахарове не говорили”.

Да, Брежнев стремился уклониться от неприятных его натуре острых мер против известных интеллигентов, к которым он, человек из трудового народа, привык относиться почтительно, как к людям образованным и наделенным талан­том. Однако подчиненные “доставали” его в таких делах, стремясь переложить свою ответственность на него. Особенной настойчивостью отличался темный интриган Андропов. 7 февраля 1974 года он направил Генсеку в высшей степени характерное письмо:

“Совершенно секретно. Особая папка.

Леонид Ильич!

Обращает на себя внимание тот факт, что книга Солженицына, несмотря на принимаемые нами меры по разоблачению ее антисоветского характера, так или иначе вызывает определенное сочувствие некоторых представителей творческой интеллигенции... Исходя из этого, Леонид Ильич, мне представляется, что откладывать дальше решение вопроса о Солженицыне, при всем нашем желании не повредить международным делам, просто невозможно, ибо дальнейшее промедление может вызвать для нас крайне нежелательные последствия внутри страны. Как я Вам докладывал по телефону, Брандт выступил с заявлением о том, что Солженицын может жить и свободно работать в ФРГ. Сегодня, 7 февраля, т. Кеворков вылетает для встречи с Баром с целью обсудить практически вопросы выдворения Солженицына из Советского Союза в ФРГ. Если в последнюю минуту Брандт не дрогнет и переговоры Кеворкова закончатся благополучно, то уже 9—10 февраля мы будем иметь согласованное решение, о чем я немедленно поставлю Вас в известность. Если бы указанная договоренность состоялась, то, мне представляется, что не позже чем 9—10 февраля следовало бы принять Указ Президиума Верховного Совета СССР о лишении Солженицына советского гражданства и выдворении его за пределы нашей Родины (проект Указа прилагается). Самую операцию по выдворению Солженицына в этом случае можно было бы провести 10—11 февраля.

Все это важно сделать быстро, потому что, как видно из оперативных документов, Солженицын начинает догадываться о наших замыслах и может выступить с публичным документом, который поставит и нас, и Брандта в затруднительное положение.

Следовало бы не позднее 15 февраля возбудить против него уголовное дело (с арестом). Прокуратура к этому готова.

Уважаемый Леонид Ильич, прежде чем направить это письмо, мы, в Комитете, еще раз самым тщательным образом взвешивали все возможные издержки, которые возникнут в связи с выдворением (в меньшей степени) и с арестом (в большей степени) Солженицына. Такие издержки действительно будут. Но, к сожалению, другого выхода у нас нет, поскольку безнаказанность поведения Солженицына уже приносит нам издержки внутри страны гораздо большие, чем те, которые возникнут в международном плане в случае выдворения или ареста Солженицына.

С уважением, Ю. Андропов”.

 

Весьма необычный документ в партийно-советской переписке, на это нельзя не обратить внимания! Внешне похоже на какое-то личное письмо некоего Юрия Владимировича к Леониду Ильичу, в конце даже “с уважением” поставлено. Но хитрый Андропов знал свое дело! Вопрос острый, и прежде чем ставить его на Политбюро, как бы оно ни было послушно тогда Генсеку, надо упредить его лично, и только его. А уж пусть он решает... Андропов, помня судьбу своего предшественника Семичастного, пуще всего боялся потерять доверие Брежнева. А заодно вовлекал его в свои дела...

По тогдашнему идейному раскладу Солженицын считался “славянофилом”, его ссылка, согласно уже устоявшимся брежневским “качелям”, с очевидностью подсказывала некие карательные меры против “западника” Сахарова (уж тот-то был поборником буржуазного Запада безо всяких кавычек!).

С Сахаровым еще долго возились, перекидывая его с ладони на ладонь, как горячий блин: и уронить нельзя, и съесть горячо. Но вот в декабре 1979 года наши войска вдруг ввели в Афганистан. В мире поднялся такой грохот, что нашему руководству стало уже все равно — одним воплем больше или меньше... Пусть уж будет больше: и сослали Сахарова в Горький. Выглядела эта ссылка странновато — огромный город в сердце России, старейший образовательный, культурный и научный центр. А миллион его жителей, они что, тоже были ссыльными? Но Андропову плевать было на все, лишь бы прикрыть дело: въезд в город иностранцам был наглухо закрыт. И решили. Вряд ли эти и все подобные меры радовали Леонида Ильича, но что ж делать? Оба — и Солженицын, и Сахаров были явные и нескрываемые антисоветчики, а Брежнев с юности и до конца преклонных лет был всей душой за Советскую власть.

Пожалуй, наиболее выразительно брежневские “идеологические качели” выявились в его отношениях с писателем Михаилом Шолоховым. Они были знакомы, и давно, внешне отношения их оставались самыми благоприятными. Нет прямых свидетельств, но и сомнений нет, что Брежнев относился к писателю с подобающим уважением, хотя роман “Тихий Дон” вряд ли когда-либо одолел до конца — длинно  это было, да и тяжеловато ему читать. Русско-патриотическая линия Шолохова была всегда очевидной и твердой, он ее никогда не скрывал, напротив. Брежнев, разумеется, о том знал, как и о том, что старый интернацио­налист Суслов писателя чрезвычайно не любил.

19 июня 1970 года Шолохов из Вешенской направил в Кремль письмо:

 

“Дорогой Леонид Ильич!

В этом году исполняется 400 лет со дня официального узаконения царем Иваном Грозным существования Донского казачества. Событие это, как известно, имеет немаловажное значение для истории Государства Российского...

Не писал по этому вопросу раньше потому, что подходили юбилейные дни Владимира Ильича и всё остальное, естественно, отодвигалось на задний план.

Шлю добрые пожелания и обнимаю.

Ваш М. Шолохов”.

 

Для современного читателя, который постоянно видит на телеэкране упитанных мужиков, украшенных неизвестными погонами и наградами и одетых в казачьи мундиры, может возникнуть непонимание, что за сложность такая — провести юбилей Донского казачества? Нет, в те годы еще твердо держалась догма, что казаки — сословие “реакционное”, а Григорий Мелехов — “отщепенец”... Вce это советские граждане воспринимали еще из школьных учебников. В этой связи письмо Шолохова следует признать исключительно смелым.

Отметим попутно, что писатель очень хорошо понимал душу своего высокого адресата: на юбилей Ленина ссылается, называя его даже по-отечески “Влади­миром Ильичем”, хотя со дня апрельских торжеств прошло уже четыре месяца, можно было бы уже отдохнуть... Отметим наконец, что последнее слово письма — “обнимаю”; значит, до того обниматься им уже приходилось, и возможно — не раз.

Шолохов был членом ЦК КПСС, поэтому пользовался в необходимых случаях фельд­связью. Письмо достигло Кремля быстро, помощники передали его “самому”. Уже 25 июня Брежнев собственноручно наложил резолюцию: “Тов. Демичеву П. Н. Прошу рассмотреть — затем обменяемся мнением по поднятому вопросу”.

Тогдашний секретарь ЦК по идеологии Петр Нилович Демичев был полным ничтожеством. Инженер-химик по анкете, он долго заправлял культурой в масштабах всего Советского Союза, разбираясь в ней еще хуже, чем в химии... Главная его задача  была — всячески избегать личной ответственности за любое мало-мальски серьезное решение. И вдруг Генсек подкидывает ему такое дельце — решать вопрос о юбилее политически подозрительного казачества!

Демичев велел своему аппарату подготовить соответствующие бумаги по поводу 400-летия донцов. Идеологические чиновники пришли  в ужас от этой дерзости, запаслись соответствующими бумагами от историков-марксистов и подготовили справку в Секретариат ЦК: “Развертывать какую-либо пропаган­дистскую работу, посвященную 400-летию Донского казачества, было бы нецелесообразно”. Отметим, что готовил русофобский документик все тот же А. Яковлев, будущий “демократ”.

“Справку” сию утвердили на Секретариате 18 сентября. Ее подписали Суслов, Кириленко, Демичев и другие, но подписи Брежнева под документом нет. Хоть был он “совершенно секретный”, но не хотел Леонид Ильич оставаться в истории недоброжелателем великого писателя, которого весьма чтил. А донские казаки? Ну, они и куда худшие события переживали...

В семидесятые годы на поверхности общественной жизни уже не происходило шумных идеологических скандалов. Прекратились кампании “подписантов”, журналы “Новый мир” и “Юность” поблекли, наиболее решительные люди из либерально-еврейского лагеря перебрались за рубеж, оставшиеся перешли на “тамиздат”. Уже не нужно было менять и руководство журнала “Молодая гвардия”: прежняя патриотическая линия там потихоньку продолжалась, но без резких выпадов. Брежнев был, видимо, доволен “тишиной” в идеологии, но тишина эта была обманчивой. О подлинном положении дел в области идеологии  свидетельст­вует новое письмо Шолохова Брежневy восемь лет спустя. Цитируем основные положения письма:

“Дорогой Леонид Ильич!

Одним из главных объектов идеологического наступления врагов социализма является в настоящее время русская культура, которая представляет историческую основу, главное богатство социалистической культуры нашей страны. Принижая роль русской культуры в историческом духовном процессе, искажая ее высокие гуманистические принципы, отказывая ей в прогрессивности и творческой самобытности, враги социализма тем самым пытаются опорочить русский народ как главную интернациональную силу советского многонационального госу­дарства, показать его духовно немощным, неспособным к интеллектуальному творчеству.

Особенно яростно, активно ведет атаку на русскую культуру мировой сионизм, как зарубежный, так и внутренний. Широко практикуется протаскивание через кино, телевидение и печать антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру, противопоставление русского социалистическому. Симптоматично в этом смысле появление на. советском экране фильма А. Митты “Как царь Петр арапа женил”, в котором открыто унижается достоинство русской нации, оплевываются прогрессивные начинания Петра I, осмеиваются русская история и наш народ. До сих пор многие темы, посвященные нашему национальному прошлому, остаются запретными. Чрезвычайно трудно, а часто невозможно устроить выставку русского художника патриотического направления, работаю­щего в традициях русской реалистической школы. В то же время одна за другой организуются массовые выставки так называемого “авангарда”, который не имеет ничего общего с традициями русской культуры, с ее патриотическим пафосом...

Деятели русской культуры, весь советский народ были бы Вам бесконечно благодарны за конструктивные усилия, направленные на защиту и дальнейшее развитие великого духовного богатства русского народа, являющегося  великим завоеванием социализма, всего человечества.

С глубоким уважением, Михаил Шолохов.

14 марта 1976 г.”

 

Ныне к этому письму уже необходимы некоторые пояснения. Фильмик про царя Петра и его арапа вызвал по выходе в 1976 году большой, хоть и негромкий скандал. Режиссер А. Митта (Рабинович) единственным достойным наследником Петра Великого показал его арапа в исполнении Владимира Высоцкого. Суть картины очевидна: в дикой России только нерусский человек может быть умным и благородным. Сценарий слепили опытные драмоделы Ю. Дунский и В. Фрид, а взвинченную музыку сочинил А. Шнитке — будущий “великий гений”, а тогда лишь скромный лауреат Госпремии РСФСР имени Н. К. Крупской.

Русофобское это киноизделие тогда вызвало многочисленные письменные протесты. В августе 1970 года автор данной статьи привез эти материалы к Шолохову в Вешенскую...

Теперь, после великого погрома Государства Российского и его культуры, ясно видно, как далеко глядел и к чему своевременно призывал великий русский писатель! Впрочем, рассказ тут не о Шолохове, а о Леониде Ильиче Брежневе. Сразу отметим чисто внешнее.

В своем новом послании Шолохов уже не шлет Генсеку “добрых пожеланий” и тем паче не “обнимает” его. Тон письма крайне серьезен и к шуткам никак не располагает. Далее. На полученном документе никаких резолюций Брежнева нет, однако невозможно предположить, чтобы Генсеку такого рода письмо не доложили. Значит... обиделся Леонид Ильич, усмотрел в шолоховских упреках упрек и самому себе, своей ничтожной политике в идеологической сфере (правильно усмотрел!). Обиделся, рассердился и отправил письмо для рассмот­рения и ответа новому секретарю ЦК по идеологии — бывшему редактору “Правды” М. В. Зимянину. Был oн примерно таких же дарований, как и его предшественник, но человек Суслова — явно отгребал в “интернациональную” сторону.

Зимянин, в отличие от Демичева, не постеснялся высказать свои взгляды. Он подписал записку, направленную в Секретариат ЦК, и в ней выступлению писателя давалась недвусмысленная оценка: “Записка тов. Шолохова, продикто­ванная заботой о русской культуре, отличается, к сожалению, явной односто­ронностью и субъективностью оценки ее современного состояния, как и постановки вопроса о борьбе с нашими идеологическими противниками”.

Итак, русско-патриотическим заботам писателя дается полный отлуп, но это еще далеко не все; далее Шолохов осторожно подверстывается к тем, с кем он как раз призывал бороться! Читаем: “Главную задачу наши противники видят в том, чтобы подорвать или ослабить социалистические принципы русской советской культуры, противопоставить ее культуре других народов СССР”. Каких именно “народов”, не уточнялось, но о сионизме далее сказано кое-что примеча­тельное:

“Изображать дело таким образом, что культура русского народа подвергается ныне особой опасности, связывая эту опасность с “особенно яростными атаками как зарубежного, так и внутреннего сионизма”, — означает определенную передержку по отношению к реальной картина совершающихся в области культуры процессов. Возможно, т. Шолохов оказался в этом плане под каким-то, отнюдь не позитивным, влиянием”. Во как! Писателю уже шьют “групповщину”. А никакого сионизма в СССР нет. Тысячи граждан в Израиль не уезжают. И Высоцкий, исполняющий в русофобском фильме Митты главную роль, не носит постоянно галстук с могендовидом.

И вот итог: “Разъяснить т. М. А. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и в Российской Федерации, необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и всего советского народа. Никаких открытых дискуссий по поставлен­ному им особо вопросу о русской культуре не открывать”. Ясно, четко и вполне оскорбительно. Безликий партаппаратчик должен, видите ли, “разъяснить” великому писателю нынешнее положение в русской культуре. А то он не понимает этого, засел в своих Вешкax и находится “под каким-то влиянием”...

Секретариат ЦК 27 июня многостраничные бумаги Зимянина и иных утвердил, там красуются подписи Суслова, Кириленко, Черненко, всех остальных, но Брежнева опять нет. Однако теперь эта обычная его уклончивость выглядела совсем иначе, нежели в 1970 году.  Тогда речь шла о принципиальном, но все-таки второстепенном деле, теперь же — о корневых вопросах духовного развития страны. У Брежнева была прекрасная возможность — с помощью писателя, обладавшего громадным нравственным авторитетом во всем мире, начать хотя бы очень осторожное движение навстречу пробуждающейся духовности  русского народа, основы и опоры социалистического Советского Союза. Но Брежнев ничего не понял и ничего не сделал.

Никаких оправданий тут ему нет и никогда не будет.

К концу жизни Брежнев оказался почти полностью окружен идеологическими советниками вполне определенного политического и национального окраса. Особенной его любовью пользовался очень сомнительный ученый из журналистов, ставший академиком, Иноземцев Николай Израилевич (отчество по паспорту — Николаевич), на ХХVI съезде в 1981 году он стал даже членом ЦК КПСС. Но, как острили соплеменники Иноземцева, жадность фраера сгубила... На посту директора Института  мировой экономики начал подворовывать, попался, а тут еще его молодые забалованные сотруднички создали нечто  вроде подпольного кружка. Вмешался КГБ, Московский горком начал партийное дело. Иноземцев от страха скончался, но дело продолжалось.

Однако тут вовремя вступилисъ друзья-советники Иноземцева. Позже об этом рассказывал Г. Арбатов — с откровенностью даже неприличной:

“Мы с Бовиным решили попытаться во время уже намеченной встречи с Л. И. Бреж­невым, хорошо знавшим Иноземцева, поговорить об этом деле, если, конечно, состояние Генерального секретаря позволит завести такой разговор. Обстановка сложилась благоприятно. И мы рассказали Брежневу о невзгодах, которые обрушились на Иноземцева и, видимо, ускорили его смерть, и о том, что на послезавтра намечено партийное собрание, где постараются запачкать саму память о нем. Сказали также, что планируется учинить погром в институте.

Брежнев, для которого, судя по его реакции, это было новостью, спросил: “Кому звонить?” Мы, посовещавшись, сказали: лучше всего, наверное, Гришину, который был председателем партийной комиссии, тем более что и директива о проведении партсобрания исходила из МГК. Сделав знак, чтобы мы молчали, Брежнев нажал соответствующую кнопку. Тут же в аппарате раздался голос Гришина: “Здравствуйте, Леонид Ильич, слушаю вас”.

Брежнев сказал, что до него дошло (источник он не назвал), что вокруг ИМЭМО и Иноземцева затеяно какое-то дело, даже создана комиссия по расследованию во главе с ним, Гришиным. А теперь намереваются посмертно прорабатывать Иноземцева, разбираться с партийной организацией и коллективом. “Так в чем там дело?”

Ответ был, должен признаться, такой, какого мы с Бовиным, проигрывая заранее все возможные сценарии разговора, не ожидали. “Я не знаю, о чем вы говорите, Леонид Ильич, — сказал Гришин. — Я впервые вообще слышу о комиссии, которая якобы расследовала что-то в институте Иноземцева. Ничего не знаю и о партсобрании”.

Я чуть не взорвался от возмущения, но Брежнев, предупреждающе приложив палец к губам, сказал Гришину: “Ты, Виктор Васильевич, все проверь, если кто-то дал указание прорабатывать покойного, отмени, и потом мне доложишь”. И добавил несколько лестных фраз об Иноземцеве.

Когда он отключил аппарат, я не смог удержаться от комментария: никогда не думал, что члены Политбюро могут так нагло лгать Генеральному секретарю! Брежнев только ухмыльнулся. Возможно, он считал такие ситуации в порядке вещей. Нас с Бовиным обуревали смешанные чувства. С одной стороны, мы были рады, что удалось  предотвратить  плохое  дело.  А с другой — озадачены ситуацией наверху и моральным обликом некоторых руководителей, облеченных   огромной властью”.

После циничного рассказа, как высокопоставленные прислужники обдуривали престарелого Генсека, очень смешно читать возмущение Арбатова, как он страдал от низкого морального облика “некоторых руководителей”... Уж чья бы корова мычала! Интриган-партаппаратчик Георгий Аркадьевич, старательно скрывавший от начальства свой “пятый пункт”, к тому времени уже успел пролезть кандидатом в члены ЦК КПСС и депутаты Верховного Совета СССР, заслужить два ордена Ленина и орден Октябрьской революции, множество иных наградных побрякушек и званий. И всего этого он достиг при безупречном моральном облике и никогда “нагло не лгал” своему Генеральному секретарю...

Впрочем, гораздо любопытнее иное. Николай Израилевич ушел в иной мир, похоронен по высшему разряду на номенклатурном кладбище, о чем потом-то было беспокоиться его друзьям  Арбатову и Бовину? А было о чем. Партийная комиссия горкома могла бы немало раскопать не только в институтских денежных злоупотреблениях. Например, в своеобразной “кадровой политике” элитного института. А частые зарубежные командировки сотрудников? А странный отбор иностранных гостей для приглашения в СССР? Еще опаснее, если бы подключился КГБ: их люди без труда определили бы, что рекомендации Института мировой экономики, направляемые в ЦК и Правительство, почему-то выгодны экономике не нашей, а западной. А ведь эти опасные ниточки потянулись бы и за пределы иноземцевского заведения... Куда же?

Однако Леонид Ильич все это уже плохо понимал...

В конце его деятельности идеологические “качели” перестали делать осторожные движения вправо-влево и застыли в некой вполне определенной позиции. Русско-патриотической ее никак нельзя было назвать. Это принесло потом неизмеримые несчастья и горести всему многонациональному советскому народу.

Остановка брежневских “качелей” в мертвой точке породила неизбежный застой в идеологии. Для идеократической Советской страны это было смертельно опасно, ибо политика определялась сверху, в духе тех идей и взглядов, которые в каждый данный период господствовали в правящих верхах. И вот всякое движение идей исчезло, они превратились в окаменелую догму, своей тоскливой скукой раздражавшую всех — левых, правых, красных, белых, любых.

Конечно, обе стороны продолжали как-то бороться и в этих условиях. Либералам-западникам помогал Запад и его “голоса”. Патриоты пытались действовать исподтишка, пользуясь отдельными сочувствующими в армии и даже Госбез­опасности.

Итак, в самые последние годы своего правления Брежнев совсем отошел от идеологических вопросов. Этим полностью занялись престарелый интернацио­налист Суслов, но особенно Андропов, чьи взгляды и пристрастия ныне хорошо известны. Их руками “русский фланг” был в ту пору сильно утеснен. Со скандалом сменили руководство патриотических центров — газеты “Комсомольская правда”, журналов “Человек и закон”, саратовской “Волги”. Другим в назидание, что все “другие” и поняли.

То, о чем предупреждал Брежнева мудрый Шолохов уже в далеком 1978 году, еще более усилилось, не встречая отпора с противоположной идейной стороны. У либералов-западников был и оставался мощный пропагандистский союзник за рубежом. А русские патриоты? Их ни на каком Западе, да и ни на каком Востоке не жаловали ни тогда, ни теперь. И тут придется вспомнить слова простого русского мужика из замечательного кинофильма “Чапаев”: “Некуда крестьянину податься”...

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N11, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •