НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Ирина Смирнова

 

 “ЖЕРТВА ЖИ3НИ ВСЕЙ”

(К 110-летию со дня смерти А. А. Фета)

 

...Ты дней моих минувших благодать.

Тень, пред которой я благоговею...

А. Фет

 

Жизнь поэта — только первая часть его

биографии; другую, и более важную часть

составляет посмертная история его поэзии.

В. О. Ключевский.
Литературные портреты

 

i. “...Но все тебя не назову...”

 

 

 ...И все пройдет — нельзя же век любить,

Но есть и то, чего нельзя забыть...

А. Фет

 

Только в 1873 году ротмистр А. Фет—А. Шеншин вступил во все права и преиму­щества по праву наследования. А еще в юные годы произошло событие, наложившее отпечаток на всю  его дальнейшую жизнь (по крайней мере, на 38 лет!). Выяснилось, что мальчик родился до официального брака родителей, и местные власти аннулировали запись о рождении. С трудом ему выхлопотали фамилию первого мужа матери. И он попал в разряд незаконнорожденных, совершенно бесправных существ. Так, одним росчерком пера чиновника потомственный дворянин Шеншин стал Фетом, из русского превратился в немца, из российского подданного — в иностранца, лишившись прав наследования имущества и земли.

С той роковой минуты он подписывался: “К сему руку приложил ино-странец Фет”. В университете он числился “студентом из иностранцев”. В письме Я. Полонскому, другу с университетской скамьи, он как-то горько признался: “Я два раза в жизни терял свое состояние, потерял даже имя, что дороже всякого состояния”.

Когда позже его спрашивали, что для него было самым мучительным в жизни, он отвечал, что все слезы и боль сосредоточены в одном слове — Фет.

 

Искупят прозу Шеншина

Стихи пленительные Фета.

 

Поэтическое дарование проявилось у Фета рано. В 19 лет, в 1840 году, вышел первый сборник его стихов “Лирический пантеон”, подписанный “А. Ф.”. В книгу вошли переводы произведений Шиллера, Гете и Байрона. Как и все последующие его стихотворные переводы, они были признаны удачными. В “Отечественных записках” (1840, № 12, с. 40) П. Н. Кудрявцевым было отмечено, что “А. Ф. целою головою выше наших дюжинных стиходелателей”. (Вообще, удивительно замечательное знание Фетом русского языка, если учесть, что он обучался в Лифляндии, в пансионе Kpюммepa, где даже директор не говорил свободно по-русски. — И. С.)

В 1842—1843 годах в “Отечественных записках” и “Москвитянине” было опубликовано в общей сложности 85 его стихотворений. В 23 года Фет получил даже литературное “благословение” Н. В. Гоголя, переданное через М. П. Погодина.

Вскоре жизнь Фета круто изменилась. В 1844 году внезапно умирают мать и дядя, Петр Неофитович, уехавший в Пятигорск на лечение. Его имение, которое должно было перейти Фету по наследству, разграбили. Фет вынужден был пойти в армию, чтобы дослужиться до получения потомственного дворянства, а также улучшить свое материальное состояние.

Афанасию Афанасьевичу до производства в офицеры необходимо было принять присягу на русское подданство в ближайшем комендантском управлении, и с этой целью он прибыл в Киев. Спустя месяц состоялся приказ о производстве его в корнеты, и одновременно ему было предложено прикомандироваться к штабу корпуса Орденского кирасирского полка в Херсонской губернии в военном поселении.

Через год он получил офицерский чин, первый в длинной череде выслуги для получения желанного и заслуженного дворянства. В делах московского отделения общего архива Главного штаба сохранились “кондуитивные списки” офицеров полка; июньская аттестация 1848 года А. Фета была следующая:

“Усерден ли к службе?— Усерден.

Каких способностей ума? — Хороших.

Имеет знание в науках?— Математических, словесных, богословии, логике, истории, географии, статистике, физике.

Знает языки?— Французский, немецкий, латинский, греческий и чешский”.

Служба в Херсонской губернии, в городах, а чаще в селениях и деревнях заняла у Фета долгих восемь лет.

Летом 1848 года произошло событие, на первый взгляд ничем не примеча­тельное: полк, в котором служил Фет, в связи с начавшимся восстанием венгров был перемещен ближе к границе, на запад, в село Красноселье. Молодой кирасир, к тому же поэт, получивший университетское образование, был приглашен на именинный бал к богатому помещику, уездному предводителю дворянства Алексею Федоровичу Бржескому, считавшему себя тоже поэтом. В чертах его лица находили сходство с Владимиром Соловьевым, внуком его сестры. Событию суждено было сыграть важную роль в дальнейшей судьбе Фета.

На этом приеме Фет познакомился и с красавицей хозяйкой Александрой Львовной Бржеской, с которой оставался в дружеских отношениях и состоял в переписке до конца своих дней (более 50 лет!). Позднее Бржеский вспоминал об их дружбе:

 

Как дорожу я восторгами встречи!

Как мне отрадно в вечерней тиши

Слушать твои вдохновенные речи,

Отзвук прекрасной и чистой души...

 

В 15 километрах от новой дислокации полка находилась Федоровка, имение сестры Бржеского — Елизаветы Федоровны Петкович, где Фет как знакомый Бржеских постоянно бывал. В этом дворянском гнезде часто гостили племянницы: сестры Камелия и Юлия и сестры Лазич, из коих старшая, Надежда, красавица, была замужем за офицером Буйницким, а Елена была еще незамужней. Их третья сестра была подростком.

Общество девушек и красавицы Буйницкой привлекало к Петковичам офицеров расположенных поблизости полков. Время быстро пролетало в беседах и танцах. Как позже вспоминал Фет:

 

Давно ль под волшебные звуки

Носились по зале мы с ней.

Теплы были нежные руки,

Теплы были звезды очей.

 

Петкович получил хорошее приданое за женой и считался богатым херсонским помещиком, в противовес сестре, вышедшей замуж за небогатого генерал-майора Лазича. К этому времени он уже овдовел и как отставной военный, живя в скромном имении, усердно занимался хозяйством. Он сумел дать двум старшим дочерям блестящее образование. (В воспоминаниях А. Фета Елена фигурирует не под своей фамилией. Она названа Лариной, как пушкинская Татьяна. Фет оберегал, как величайшую тайну, имя возлюбленной...) Сначала Фету понравилась грациозная Юлия, потом румяная Камелия, красавица Буйницкая, но вскоре он обратил внимание на ее сдержанную, чтобы не сказать строгую, сестру.

Итак, она звалась Еленой. Еленой Лазич.

В семействе родственников она пользовалась заслуженной симпатией. Девушка мало участвовала в шумных забавах и, будучи прекрасной пианисткой, больше любила играть для танцующих, чем танцевать.

Вот как вспоминал Фет о начале их знакомства: “...Я скоро изумлен был ее обширным знакомством с моими любимыми поэтами. И между прочим, она первая познакомила меня с поэмой Тургенева “Параша”... Но главным полем сближения послужила нам Жорж Занд с ее очаровательным языком... Изложение личных впечатлений при прочтении каждого нового ее романа приводило к взаимной проверке ощущений и к нескончаемым их объяснениям. Только после некоторого продолжительного знакомства с m-lle Hellene, как я ее называл, я узнал, что она почти с детства любила мои стихотворения. Не подлежало сомнению, что она давно поняла задушевный трепет, с каким я вступал в симпатичную ее атмосферу...”

В это время Фет мало писал стихов, но те, что дошли до нас, являются вершиной его поэтической славы. Например, “Шепот, легкое дыханье...”. Оно, как утверждает Д. Благой, “написано было всего скорее не позднее конца 1849 года”, т. е. в начале знакомства с Еленой.

Фет отличался необыкновенной музыкальностью, как подчеркивали друзья, и прежде всего П. И. Чайковский, и потому ценил в Елене ее замечательные музыкальные способности. “Мне отрадно было узнать, — признается он в “Воспоминаниях”, — что во время пребывания в Елизаветграде Лист умел оценить ее виртуозность и поэтическое настроение. (Ф. Лист приехал в этот город из Одессы во время пребывания там Императора в сентябре 1847 года и дал там всего один концерт. — И. С.). Перед отъездом знаменитый композитор написал ей в альбом прощальную музыкальную фразу необыкновенной задушевной красоты. Сколько раз я просил Елену повторить для меня на рояле эту удивительную фразу. Под влиянием последней я написал стихотворение:

 

Какие-то носятся звуки

И льнут к моему изголовью...”

 

1849 год — начало их любви. О чем они говорили в минуты первых встреч? Наверное, о звездах, о неизмеримых небесных пространствах, о душе, — обо всем, что прекрасно и вечно, что отрывает человека от будничности, унося вдаль, в океан мирозданья. В автобиографической поэме “Талисман” Фет подробно описывает родовое имение, “сонные куртины” и передает атмосферу их бесед:

 

Мы говорили Бог знает о чем:

Скучают ли они в своем именье,

О сельском лете, о весне, потом

О Шиллере, о музыке и пенье...

 

Фет был приятно удивлен, узнав, что она знает многие его стихотворения наизусть. Это еще более сблизило их! Как все красиво и счастливо начиналось! Зима. Рождество. Из широких окон виднелся крутой берег речки, на нем погост: огромный белоснежный храм с золотыми куполами, полыхающими в лучах заходящего солнца. От крыльца тянулась запорошенная снегом аллея, над обрывом стояла изящная беседка.

Безмятежная молодежь веселилась в просторной гостиной. Ярко горели свечи, мирно потрескивали поленья в камине. Было тепло и уютно. Все танцевали.

 

И безмолвна, кротка, серебриста

Эта полночь за дымкой сквозной,

Видит только, что вечно и чисто,

Что навеяно ею самой.

 

Зима сменилась весной.

Они вместе, и ничто не мешает их любви. В комнате полумрак, и только свечи теплятся светлыми пятнами, таинственно освещая стены. Из открытого окна, из темноты тянет дурманящей пряной прохладой. За рекой безумно и влюбленно поют соловьи. Кажется, весь мир затаился и замер в предчувствии какого-то чуда. Вокруг совсем тихо, слышны только одинокие всплески воды на реке и тайные вздохи весенней ночи. Где-то далеко звонят к заутрене.

Фет не может поверить в свое счастье.

 

...Среди людей так часто двое

Равно постигнули земное,

Затем, что стали высоко,

И оба сердца пышут страстью,

И оба сердца рвутся к счастью,

А счастье вечно высоко.

 

Критик Н. К. Михайловский так отозвался о его любовной поэзии: “Фет — это “шепот, легкое дыхание, трели соловья”, безглагольное стихотворение, безна­чальный конец, бесконечное начало, словом, нечто архаическое, а следовательно, и любовь он может понимать только в самом возвышенном смысле”.

Я. Полонский также удивлялся: “По твоим стихам невозможно написать твоей биографии”. Б. А. Садовский утверждал, что любовь Фета (и его поэзия) тысячами нитей сплетена соловьями, пением у рояля в майскую лунную ночь, со смертью. Садовский первым отметил, что любовная лирика Фета не антураж, а апофеоз любви, пережившей смерть!

Стихотворения Фета на редкость автобиографичны.

Об этом же говорит в своем очерке о Фете В. Ф. Саводник в начале века: “Особую группу среди любовной лирики Фета составляют довольно многочис­ленные пьесы, навеянные воспоминанием о какой-то погибшей юношеской любви, погибшей по его вине и оставившей в душе поэта никогда не заживающую рану”.

И. С. Тургенев, с которым А. Фет дружил на протяжении многих лет (они имели рядом имения), заинтересовал Полину Виардо стихами Афанасия Фета, и она подготовила ряд романсов, среди которых на первом месте были: “Шепот, легкое дыханье”, “Тихая звездная ночь”, “Я долго стоял неподвижно” и др. (Стихотворения, связанные с Еленой Лазич, а точнее, с памятью о ней, были опубликованы в “Москвитянине” за 1852 год, № 6.)

Опять любовное свидание. Камин, отблески холодного огня, майская ночь, раскрытый рояль, изумительное пение и трели влюбленного соловья, заглу­шающие поющий женский голос...

 

Серебряная ночь глядела в дом...

Она без свеч сидела за роялью.

Луна была так хороша лицом

И осыпала пол граненой сталью;

А звуки песни разлились кругом...

 

В такие минуты Фет сидел неподвижно, безмолвно, стараясь не нарушить эту удивительную картину: прелестную головку с копной чудесных волос, склоненную над роялем, всю ее хрупкую фигурку с красивой наготой стремительно взлетающих рук: “Бывало, все разойдутся по своим местам, и время уже за полночь, а мы при тусклом свете цветного фонаря продолжаем сидеть в алькове на диване. Никогда мы не проговаривались о наших взаимных чувствах”. А в другой раз он вспоминал: “Беседы наши по временам повторялись. С утра иногда я читал что-либо вслух в гостиной, в то время как она что-нибудь шила”. Казалось, все шло хорошо. Встретились две родственные, понимающие друг друга души. Фет обязан просить ее руки, а дальше наступит безмятежное счастье безоблач­ной семейной жизни — тепло домашнего очага, очаровательная супруга, много­численные хорошенькие дети вокруг!

Но... в 1849 году он пишет Борисову: “Я ... встретил существо, которое люблю — и, что еще, глубоко уважаю... возможность для меня счастия и прими­рения с гадкой действительностью... Но у ней ничего и у меня ничего — вот тема, которую я развиваю и вследствие которой я ни с места...”

Сохранилось несколько упоминаний о Лазич в переписке с Иваном Петровичем Борисовым. Именно с ним Фет откровенен и искренен. В 1850 году Фет признавался: “ С тобой, мой друг, я люблю окунаться душой в ароматный воздух первой юности, только при помощи товарища детства душа моя об руку с твоей любит пробегать по оврагам, заросшим кустарником и ухающим (так в тексте. — И. С.) земляникой и клубникой... но один я никогда не уношусь в это детство — оно представляет мне совсем другие образы — интриги челяди, тупость учителей, суровость отца, беззащитность матери и переживания в страхе изо дня в день...”.

Драма назревала: “О моей сердечной комедии молчу — право нечего и сказать, так это избито и истерто” (июнь 1850 года).

1 июля 1850 года он совершенно категоричен:” Я не женюсь на Лазич, и она это знает”.

С этой поры он обречен на духовное одиночество.

Фет, по собственному признанию, пытался убедить ее, что не может быть счастливого брака, когда оба не имеют достатка: “Я ясно понимаю, что жениться офицеру, получающему 300 руб., без дому, на девушке без состояния значит необдуманно и недобросовестно брать на себя клятвенное обещание, которого не в состоянии выполнить”.

В мае 1851 года Фет еще раз приезжает в Березовку к Бржеским. Опять весна, безумствуют в садах и за рекой соловьи, но теперь Фет уже считает возможным жаловаться Алексею Федоровичу на “томление, которое выражалось в письмах хорошо знакомой им девушки”. Бржеский советует Фету съездить к Елене, чтобы “постараться любыми усилиями развязать этот “гордиев узел”. Фет не поехал. Как заметила по этому поводу Т. А. Кузминская, долгие годы знавшая Фета, “он всегда помнил себя прежде всего. Практическое и духовное в нем было одинаково сильно”.

Как позднее признался Фет: “Я виноват; я не взял в расчет женской природы и полагал, что сердце женщины, так ясно понимающей неумолимые условия жизни, способно покориться обстоятельствам. Не думаю, чтобы самая томительная скорбь в настоящем давала нам право идти к неизбежному горю всей остальной жизни”.

В это время он уже собирался в Питер, мечтая серьезно заняться переводами.

 

Пора, пора из теплого гнезда

На зов судьбы далекой подниматься...

 

Он развивал свои мысли далее: “Может быть, это будет еще худшее худо — но выбора нет. Если мне удастся устроить это дело — к черту все переводы в Питер, засяду в деревне стричь овец и доживать век”.

“Итак, что же — жениться — значит приморозить хвост в Крылове и выставить спину под всевозможные мелкие удары самолюбия. Расчету нет, любви нет, и благородства сделать несчастие того и другой я особенно не вижу”.

Это, пожалуй, самое главное признание. Он не хотел сделать несчастной ту, которую сильно любил, а женившись при ограниченных средствах, он еще меньше имел шансов выбраться из кромешного ада бесперспективной провинциальной армейской жизни.

Полный разрыв толкнул ее на отчаянный шаг. В общем, это не скрывал Фет: “Ты отстрадала, я еще страдаю”, или: “Как тебя умолял я — несчастный палач” и много других примеров имеется в его стихах.

В его памяти вставали все новые факты и подробности, оправдывающие его перед самим собой: “В последнее время мне не удалось побывать у Петковичей, но на походе чуть ли не всему полку пришлось проходить мимо Федоровки, и притом не далее полуверсты от конца липовой аллеи, выходившей в поле. Сам Карл Федорович (командир полка. — И. С.) с нами походом не шел, иначе, подъехав к левому его стремени, я считал бы себя безопасным от всякого рода выходок собравшихся в кучку с левой стороны походной колонны зубоскалов. Чтобы избежать заведомо враждебной среды, я безотлучно шел в голове полка, перед трубаческим хором, начинавшим играть по знаку штаб-трубача при вступлении во всякое жилое место. Мои поездки к Петковичам не могли быть неизвестны в полку, но едва ли многие знали, где Федоровка. Душа моя замирала при мысли, что может возникнуть какой-нибудь неуместный разговор об особе, защищать которую я не мог, не ставя ее в ничем не заслуженный неблагоприятный свет. Поэтому под гром марша я шел мимо далекой аллеи, даже не поворачивая головы в ту сторону. Это не мешало мне вглядываться, скосив глаза влево, и — у страха глаза велики — мне показалось в темном входе в аллею белое пятно. Тяжелое это было прощание”.

Длинное оправдание Фета ясно вскрывает его расчет и планы, но почему-то он в конце написал, что “у страха глаза велики”. Почему не любовь заставила его искать в конце аллеи силуэт той, к которой стремилось его сердце?

 

Кажется, издали странника бедного

Нежно приветствуешь ты...

 

В 1850 году он все реже бывает у Петковичей, еще лишь раз встретился с Еленой, оправдываясь тяготами армейской службы. Радости встреча не принесла:

 

...Цветы последние в руке ее дрожали;

Отрывистая речь была полна печали,

И женской прихоти, и серебристых грез,

Невысказанных мук, и непонятных слез...

 

Она переживает вынужденную разлуку, он тверд в своем решении. В своих воспоминаниях он невозмутимо пишет: “Я должен, не взирая ни на какие волнения, прочно утвердиться в своем новом положении”.

В одном из писем он писал: “Она ...умоляет не прерывать наших отношений, она предо мною чище снега — прервать неделикатно и не прервать неделикатно — она девушка — нужно Соломона”. И задумчиво уточнил, касаясь глубины их отношений: “Существо, которое я люблю и, что еще, глубоко уважаю”.

Он медлил, стараясь оттянуть минуты решительного объяснения, предстоящей разлуки. В конце концов, реакция на его рассудочные слова была мучительной:

 

...Вдруг ты встала, ко мне подошла

И сказала, что все поняла:

Что напрасно жалеть о былом,

Что нам тесно и тяжко вдвоем,

Что любви затерялась стезя,

Что так жить, что дышать так нельзя,

Что ты хочешь — решилась — и вдруг

Разразился весенний недуг,

И, забывши о грозных словах,

Ты растаяла в жарких слезах.

 

А между тем произошла трагедия, последствия которой он ощущал всю жизнь, до гробовой доски. Фет говорит больше о своей боли, а не о горе Елены, но ясно, что он, решившись наконец на разрыв с нею, успел приглушить горячее чувство. Потому-то кажется излишне рассудочным его описание смерти Елены.

Вот он как-то выпросился в Березовку (но не в Федоровку! — И. С.), приехал и неожиданно узнает о случившемся:

“— А Лена-то!

— Что? Что? — с испугом спросил я.

— Как! — воскликнул он, дико смотря мне в глаза: вы ничего не знаете?

И видя мое коснеющее недоумение, прибавил: “Да ведь ее уже нет! Она умерла! И, Боже мой, как ужасно”.

И далее Фет рассказывает трагическую историю со слов как бы другого человека, а не своими словами: “Гостила она у нас, но так как во время сенной и хлебной уборки  старый генерал посылал всех дворовых людей, в том числе и кучера, в поле (здесь Фет специально обращает внимание на бедность генерала, который даже кучера, за неимением порядочного числа людей, посылал в поле. — И. С.)... Пришлось снова биться над уроками упрямой сестры, после которых наставница ложилась на диван с французским романом и папироской, в уверенности, что строгий отец, запрещавший дочери куренье, не войдет.

Так последний раз легла она в белом кисейном платье и, закурив папироску, бросила, сосредоточенная вниманием на книге, на пол спичку, которую считала потухшей. Но спичка, продолжавшая гореть, зажгла спустившееся на пол платье, и девушка только тогда заметила, что горит, когда вся правая сторона была в огне. Растерявшись при совершенном безлюдье, за исключением беспомощной девочки сестры... несчастная, вместо того, чтобы, повалившись на пол, стараться хотя бы собственным телом затушить огонь, бросилась по комнатам к балконной двери гостиной, причем горящие куски платья, отрываясь, падали на паркет, оставляя на нем следы рокового горенья. Думая найти облегчение на чистом воздухе, девушка выбежала на балкон. Но при первом же появлении на воздухе пламя поднялось выше ее головы, и она, закрывши руками лицо и крикнув сестpe: “Sauvez les lettres”, бросилась по ступенькам в сад... На крики сестры прибежали люди и отнесли ее в спальню. Всякая медицинская помощь оказалась излишней”.

Удивительно, как много случайностей было в момент ее смерти. Воздушное платье, отсутствие людей в усадьбе, бегание по комнатам вместо отчаянной борьбы с огнем за жизнь и, наконец, слова “спасите письма...” Это было само­убийство после холодного разговора с рассудочным Фетом:

 

Помнишь час последнего свиданья!

Безотраден сумрак ночи был;

Ты ждала, ты жаждала признанья —

Я молчал: тебя я не любил.

Холодела кровь, и сердце ныло:

Так тяжка была твоя печаль;

Горько мне за нас обоих было,

И сказать мне правду было жаль....

 

Позже Фет признался Борисову, что виноват в ее смерти: “Я ждал женщины, которая поймет меня, и дождался ее. Она, сгорая, кричала: “Аu nom du ciel sauvez les lettres”. (“Ради всего святого, спасите письма”. — франц.) и умерла со словами: “Он не виноват, а я”. После этого и говорить не стоит. Смерть, брат, хороший пробный камень. Но судьба не смогла соединить нас. Ожидать же подобной женщины с условиями жизни (...) было бы в мои лета и при моих средствах верх безумия...”.

Фет с грустью заглядывает в свое будущее: “И так мой идеальный мир разрушен давно. Что ж прикажете делать. Служить вечным адъютантом — хуже самого худа — ищу хозяйку, с которой буду жить, не понимая друг друга”.

Как часто Фет возвращался к тем роковым минутам. Стихотворение “Мне грустно” мало известно широкой публике, но ярко обнажает переживания: “Нет вырвать и бросить! — те язвы быть может целебны, — Но больно!”

Неправда, что разрыв с Еленой Лазич был легким для Фета, хотя порою он отзывался об этом с презрительной суровостью:

 

И кто к ногам судьбы не повергал

Кровавых жертв любви великодушной.

 

И все-таки судьба? Тогда почему столько горечи в минуту расставания, когда уже “и кони у крыльца”?

 

Я слышу трепетные руки...

Как бледность холодна прекрасного лица;

Как шепот горестен разлуки!

 

Он пытался себя обмануть, когда уверял, что лучше знать безжалостную и горькую правду, чем уповать на сладостную ложь.

 

Давно ты видела, я верю,

Как раздвояется наш путь.

Забыть тяжелую потерю

Я постараюсь где-нибудь.

Еще пышней, еще прекрасней

Одна — коль силы есть — цвети.

И тем грустнее, чем бесстрастней

Мое последнее прости.

 

Его любимая горячо верила в его поэтическую звезду и убеждала его писать стихи. Намного позже в стихотворении “Alter еgо”(“Второе я”) звучит запоздалое признание и осознание той роли, которую она сыграла в его жизни:

 

Ты душою младенческой все поняла,

Что мне высказать тайная сила дана,

И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить,

Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить.

 

Та трава, что вдали на могиле твоей,

Здесь на сердце, чем старе оно, тем свежей,

И я знаю, взглянувши на звезды порой,

Что взирали на них мы как боги с тобой.

 

У любви есть слова, те слова не умрут.

Нас с тобой ожидает особенный суд;

Он сумеет нас сразу в толпе различить,

И мы вместе придем, нас нельзя разлучить!

                                                                        (Январь 1878 г.)

 

С этого времени за Фетом укрепилось прозвание “певец печали”. Критики забыли “рыдающие звуки его лирики”. Любовь Фета стали сравнивать с тихим затоном: светло и зеркально, безмятежно в нем отражаются и солнечные облака, и звезды, и прибрежные травы, но загляни в него — и как он ни прозрачен, его дна не разглядишь!

Как подчеркивали критики В. П. Боткин и А. В. Дружинин, А. Фет почти перестал писать стихи после смерти Лазич, занимаясь исключительно переводами. Так продолжалось долгих двадцать лет.

Ведь недаром на вопрос о самом выдающемся событии в жизни Фет не дал ответа ни в одном альбоме (ни у Сухотиной-Толстой, ни у Надежды Петровны Остроуховой, урожденной Боткиной). Не сохранилось ни одного его высказывания на этот счет, хотя на другие вопросы он всегда отвечал охотно, правдиво, без утайки. Известно, например, что любимым стихотворением он всегда называл пушкинское:” В последний раз твой образ милый...”.

 

 

II. “Уныло я бреду к другой...”

 

Особенно тяжелым было для Фета начало 1857 года. Сходит с ума его сестра Наденька. Вышел Императорский указ, по которому звание потомственного дворянина давал лишь чин полковника. Он берет годовой отпуск, уезжает за границу, а вернувшись, выходит в отставку и переезжает в Москву, так и не получив желанного дворянства.

16 августа 1857 года в Париже Афанасий Афанасьевич Фет женится на богатой девице 28 лет — Марии Петровне Боткиной. Она была некрасива, но добрейшая женщина и замечательная хозяйка. К тому же она была богата.

Перед свадьбой жених и невеста обменялись тяжелыми признаниями: он раскрыл ей тайну своего рождения (скрыв, правда, историю своей несчастной любви), она — тайну своей любви, отданной другому: у нее был сын. Безусловно, их в какой-то степени сближала любовь, пережитая обоими до встречи, а у Фета даже роковая. Казалось, прошлое позади. И вдруг:

 

Я был опять в саду твоем,

И увела меня аллея

Туда, где мы весной вдвоем

Бродили, говорить не смея.

 

В это же, казалось бы, счастливое время он пишет очень грустное стихотво­рение “У камина”.

Перед свадьбой его преследует бред мучительных воспоминаний, страшный час разлуки. Он сжигает письма, самое дорогое воспоминание, чтобы чужие руки не касались священных и светлых страниц.

Старые письма

 

Давно забытые, под легким слоем пыли,

Черты заветные, вы вновь передо мной,

И в час душевных мук мгновенно воскресили

Все, что давно-давно утрачено душой.

 

Горя огнем стыда, опять встречают взоры

Одну доверчивость, надежду и любовь,

И задушевных слов поблекшие узоры

От сердца моего к ланитам гонят кровь.

 

Я вами осужден, свидетели немые

Весны души моей и сумрачной зимы.

Вы те же светлые, святые, молодые,

Как в тот ужасный час, когда прощались мы.

 

А я доверился предательскому звуку, —

Как будто вне любви есть в мире что-нибудь! —

Я дерзко оттолкнул писавшую вас руку,

Я осудил себя на вечную разлуку

И с холодом в груди пустился в дальний путь.

 

Зачем же с прежнею улыбкой умиленья

Шептать мне о любви, глядеть в мои глаза?

Души не воскресит и голос всепрощенья,

Не смоет этих строк и жгучая слеза.

 

Доверительная откровенность!.. Каждая строка полна боли, горечи утраты. (Как он написал в другом стихе: “Без тебя я тоскую безумно, ты улыбку мою унесла”. — Здесь припоминается горькое: “и тебя на Земле уж не встречу”).

Повторим одно мудрое любимое изречение А. Фета: “Насильно нельзя забыть, заснуть и полюбить”!

Марья Петровна и Фет вскоре купили имение и приобрели рояль. Афанасий Афанасьевич любил музицировать вечерами.

С 1858 года Фет почти исключительно занимается поместьем, превращаясь в богатого помещика.

 

Свершилось! Дом укрыл меня от непогод,

Луна и солнце в окна блещет,

И, зеленью шумя, деревьев хоровод

Ликует жизнью и трепещет.

 

Казалось, исполнились его мечты, но память сердца упорно хранит любимый облик. Нет, никакие радости и перипетии жизни не могут затмить очарования, водопада чувств, огня в крови, того, что называется любовью:

 

Томительно-призывно и напрасно

Твой чистый луч передо мной горел...

 

С тобой цветут в душе воспоминанья,

И дорожить тобой я не отвык.

 

В этот период Фет смог финансировать издание “Вечерние огни” и начал пробивать, как он поэтически объяснял, “будничный лед действительности”. Однако его не отпускала память:

 

Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать?

Ведь снова не пойму я ни одной страницы —

И яркий белый свет начнет в глазах мелькать,

И ложных призраков заблещут вереницы.

 

За что ж? Что сделал я? Чем грешен пред тобой?

Ужели помысел мне должен быть укором,

Что так язвительно смеется призрак твой

И смотрит на меня таким тяжелым взором?

 

Чем дальше в прошлое уходил день ее гибели, тем сильнее и мучительнее переживал он ее смерть.

 

Как велика души моей утрата!

Как рана сердца страшно глубока!

 

“Деревенский житель” (это его литературный псевдоним) вновь заговорил стихами и уже до последних дней не изменил памяти своей возлюбленной. Он вновь одушевляется с приходом весны, радуется цветущим садам, восхищается благоуханием роз, замирает, услышав трели соловья.

Память возвращала его в знакомые места, образ милой вновь, как живой, возникал перед его печальным взором:

 

Вчера я шел по зале освещенной,

Где так давно встречались мы с тобой.

Ты здесь опять! Безмолвный и смущенный,

Невольно я поникнул головой.

 

И в темноте тревожного сознанья

Былые дни я различал едва,

Когда шептал безумные желанья

И говорил безумные слова.

 

Знакомыми напевами томимый,

Стою. В глазах движенье и цветы —

И кажется, летя под звук любимый,

Ты прошептала кротко: “Что же ты?”

 

И звуки те ж, и те ж благоуханья,

И чувствую — пылает голова,

И я шепчу безумные желанья

И лепечу безумные слова.

 

В 1860 году А. Фет приобрел Степановку в Мценском уезде Орловской губернии, которая быстро преображается, превращаясь из второстепенного хуторка в степи в достопримечательность уезда с регулярным парком и с плодородными сельскохозяйственными угодьями.

А. Фет стал прекрасным землевладельцем, но достижения на этом поприще легко не давались ему в течение всей жизни, тому было много причин. Он пишет А. В. Олсуфьеву 15 апреля 1888 года: “Что же касается до поля и крупного хозяйства, то тут приходится мне страдать наравне во всеми русскими землевла­дельцами. Надеюсь, что мы оба с Вами русские люди, и нельзя яснее Вас понимать, что почвенные условия гораздо ниже в остзейских и бывших польских землях, а между тем строй жизни там был тверже и благосостояние крестьян, в сущности, выше. Но наши мнимые правовые порядки врываются туда, чтобы всех сравнять в безобразии”.

Чуть позже покупает Фет еще и Воробьевку (более чем за 100 тыс. рублей!), замечательно красивую барскую усадьбу, которую он назвал “наша микроскопи­ческая Швейцария”.

Он становится также владельцем имения Ольховатка Щигровского уезда Курской губернии (оно перешло к Фету по завещанию П. И. Борисова, умершего 25 марта 1888 года).

Было у Фета и имение Граворонка в Землянском уезде Воронежской губернии, где находился замечательный конный завод, купленный у брата — П. А. Шеншина. Отметим, что конный завод был также и в Воробьевке.

Он покупает и просторный дом в Москве,  в центре, на Плющихе (дом. № 36).

Фет становится рачительным хозяином... Он не без гордости сообщает армейскому другу: “Тогда я был бедняком офицером, полковым адъютантом, а теперь, слава Богу, орловский, курский и воронежский помещик, коннозаводчик и живу в прекрасном имении с великолепной усадьбой и парком. Все это приобрел усиленным трудом, а не мошенничеством, и на этот счет я покоен”.

А. Фет находится в зените поэтической славы, окружен заботами Марии Петровны. Знакомые отмечали, что их отношения ровны, семейная жизнь спокойна и счастлива. Она гордится мужем, его поэтическим талантом. Заботлива, как няня, писали современники. Он всегда внимателен, предупре­дителен, на людях с ней подчеркнуто тих и спокоен. Они были хорошей супру­жеской парой. Их дом всегда отличался необыкновенным хлебо­сольством. Б. А. Садовский вспоминал, что в январе месяце Фет потчевал гостей свежей ботвиньей. Мария Петровна делала знатную яблочную пастилу, которую они посылали не только друзьям, но и Императору Александру III и Великим князьям. В частности, известному своею многолетней дружбою с А. Фетом К. К. Романову, царственному поэту К. Р. В дневнике Великого князя имеется запись за 1866 год о посещении А. Фета: “Обедал и провел весь вечер у Шеншина (Фета). Смеркало, было морозно и уши щипало, когда я выехал сквозь Троицкие ворота из Кремля и несся в санях по Воздвиженке и Арбату на Плющиху. В конце ее неподалеку от Девичья Поля его дом, хорошо знакомый лишь по адресу. Я вошел. Маленькие низенькие комнаты, на окнах растения, повсюду цветут гиацинты — такая уютная обстановка для милых бездетных старичков... Разговор не умолкал ни на минуту. Я сразу заметил, что старички самые нежные супруги, он очень рассеян, и без старушки ему пришлось бы плохо. Она, кажется, только и живет что заботой и попечениями о нем. Время летело так быстро, мне было так хорошо у них, как будто я всю жизнь был знаком с ними. Он читал мне свои последние, мне еще незнакомые стихи. Пили чай, говорили, о чем только не говорили...”

В 1873 году 26 декабря вышел Указ Сената о присоединении А. А. Фета к роду Шеншиных. Чуть позже, благодаря протекции, заботе К. Р., он стал камергером! Казалось, исполнились все его земные мечты и желания!

Замечательно богатые имения, прекрасные фруктовые сады, огненные скакуны, известные всей России, необъятные луга и пашни, а Льву Толстому, душевному другу, летит грустное-прегрустное письмо. Вот как о нем пишет Толстой Н. Страхову (известному критику и другу А. Фета) 28.01.1878 г.: “В последнем письме он прислал мне стихотворение прекрасное” (выделено в тексте. — И. С.). Напомним эти печальные строки:

 

Та трава, что вдали на могиле твоей,

Здесь на сердце, чем старей она, тем свежей.

 

Это было написано в 1878 году, когда зажигаются его “Вечерние огни”, озаряя теплым светом прожитые годы.

В 1878 году Фет пишет стихотворение “Опять”. Воспоминание о прежней любви. Момент рождения этого стихотворения подробно описан Т. А. Кузминской, сестрой жены Л. Толстого, и ярко иллюстрирует душевное состояние поэта, когда “рояль был весь раскрыт” и до зари, “изнемогая”, пел прекрасный женский голос, а за рекой заливались соловьи.

Опять

(вариант, приведенный Т. А. Кузминской
в “Воспоминаниях”)

 

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали

Лучи у наших ног в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

 

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,

Что ты одна — любовь, что нет любви иной,

И так хотелось жить, чтоб только, дорогая,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

 

И много лет прошло, томительных и скучных,

И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь.

И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,

Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь.

 

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,

А жизни нет конца, и цели нет иной,

Как только веровать в рыдающие звуки,

Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

 

А ведь в 60-е годы Фет почти не писал стихов. Оживить его поэтическое чувство могли только сильные воспоминания.

Стихотворение “На качелях” было написано 26 марта 1890 года:

 

И опять в полусвете ночном

Средь веревок, натянутых туго,

На доске этой шаткой вдвоем

Мы стоим и бросаем друг друга.

 

И чем ближе в вершине лесной,

Чем страшнее стоять и держаться,

Тем отрадней взлетать над землей

И одним к небесам приближаться.

 

Правда, это игра, и притом

Может выйти игра роковая,

Но и жизнью играть нам вдвоем —

Это счастье, моя дорогая!

 

Даже в старости он продолжает воспевать образ этой одаренной, любящей и мечтательной натуры:

 

Ты нежная! Ты счастье мне сулила

     На суетной земле,

А счастье где? Не здесь, в среде убогой, —

     А вот оно, как дым...

 

25 октября 1890 года А. Фету пишет Я. П. Полонский: “Что ты за существо — не постигаю, ну, скажи ради Бога и всех ангелов Его, и всех чертей, откуда у тебя берутся такие елейно-чистые, такие возвышенно-идеальные, такие юношески-благоговейные стихотворения, как “Упреком, жалостью внушенным...” Я по своей натуре более идеалист и даже фантазер, чем ты, но разве я или мое нутро может создать такой гимн неземной красоте, да еще в старости!..”.

И как бы вторя Полонскому, удивленному поздней лирикой поэта, замечает Б. А. Садовский: “стихи, написанные им в 1892 году, в благоуханности и свежести не уступают прежним: фетовский гений сохранил свой первозданный блеск до последнего вздоха”.

С годами он тревожнее и острее ощущал трагедию своей жизни:

 

Нет, я не изменил. До старости глубокой

Я тот же преданный, я раб твоей любви.

И старый яд цепей, отрадный и жестокий,

Еще горит в моей крови.

 

Хоть память и твердит, что между нас могила,

И каждый день бреду томительно к другой,

Не в силах верить я, что ты меня забыла,

Когда ты здесь, передо мной.

 

Мелькнет ли красота иная на мгновенье,

Мне чудится, вот-вот тебя я узнаю.

И юности былой я слышу дуновенье,

И содрогаясь, я пою.

 

Последнее стихотворение, связанное с любимой, — полно предчувствия скорой смерти и нетерпения грядущей встречи:

 

Ночь лазурная смотрит на скошенный луг,

Запах роз под балконом и сеном вокруг,

Но зато ль, что отрады не жду впереди,

Благодарности нет в истомленной груди.

 

Все далекий, давнишний мне чудится сад...

Там и звезды крупней и сильней аромат,

И ночных благовоний живая волна

Там доходит до сердца, истомы полна...

 

Точно в нежном дыханьи травы и цветов

С ароматом знакомый доносится зов.

И как будто вот-вот кто-то милый опять

О восторге свиданья готов прошептать.

 

Умер он 21 ноября 1892 года, не дожив двух дней до 72 лет. Это была любовь, победившая смерть: “Нет, я не изменил — до старости глубокой я раб твоей любви...”.

 

И тайной сладостной душа моя мятется,

Когда ж окончится земное бытие,

Мне ангел кротости и грусти отзовется

          На имя нежное твое.

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N11, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •