НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Марк ЛЮБОМУДРОВ

РУССКИЙ РОМАНС
В КОНЦЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

(о творчестве Евгении Смольяниновой)

 

Искусство исполнительницы русских романсов и песен, Евгении Смольяни­новой, в последние годы привлекало к себе все большее внимание, умножая поклонников ее своеобразного таланта.

Так, как поет Е. Смольянинова, сегодня не поет в России никто. В чем же особенности, в чем самобытность ее дарования и стиля? Я впервые слушал певицу в конце 1995 года. Потом был пятилетний перерыв и еще один концерт, который я посетил в декабре 2000 года. У этих выступлений было много общего, но ощущалась и дистанция, опыт пройден­ного пути. Да и программы составлены из различного репертуара.

Побывав на первом концерте, я был поражен вызывающей непривычностью, оригинальностью всего концертного анту­ража. Отсутствовал конферансье, никто не объявлял исполняемых произведений. Приглушен свет прожекторов, мглистое марево окутывало сценическое простран­ст­во, в центре которого освещенная прямыми лучами фигура артистки. Романсы отделены друг от друга лишь световой цезурой, в паузах свет обретал повышенную яркость... Постепенно вы начинали ощущать, что с подмостков убрано все лишнее, все, что могло бы отвлечь от главного.

Начало было резким, почти обескураживающим. Высокий звук, похожий на крик или стон, на похоронное причитание, вдруг разорвал тишину зала. А через несколько мгновений на ваших глазах совершилось чудное превращение. Нет, не эстрадная певица, не модная исполнительница популярных романсов стояла перед публикой. На сцене напряженно пульсировало наполненное горячей кровью, трагически надорванное, израненное сердце женщины. Весь концерт — как единый монолог, непрерывный вокальный речитатив, льющийся из сердечных глубин и властно проникающий в вашу душу.

Матовый мрамор обнаженных плеч. Строгое черное платье с траурной каймой из узкой цветочной гирлянды, прихотливо брошенной на подол. Печальное, неулыбчивое лицо с тревожно устремленным в какую-то неземную даль взглядом. Два часа почти неподвижно артистка стоит перед залом, иногда чуть перебирая пальцами концы темного газового шарфика. Такой запомнилась мне Смольянинова в первую встречу.

Программа концерта 1995 года состояла из классики русского романса XIX—XX веков. Произведения были тщательно подобраны, композиция продумана и стилистически выверена. Тонкий художественный вкус ощущался во всем. Родные, знакомые каждому русскому сердцу мотивы воспринимались как золотая россыпь, извлеченная из-под мусора пошлых шлягеров, музыкальных однодневок с лексиконом людоедки Эллочки, затопивших современную эстраду.

И как по-новому, как свежо  зазвучали всем известные мелодии, давно заученные поэтические строфы! Словно опаленные творческим огнем, сжигавшим вульгарные напластования, примелькавшиеся штампы.

“Сердце грустит о былом...”, “Что делать, сердце, мне с тобой...”, “На сердце тьма ненастья... о, как забыть мою тоску...” (один из лучших по исполнению романсов!), “Тебя любить, обнять и плакать над тобой...” В искусстве певицы сердце стало тем “звездным” чувствилищем, о котором строки — “звезды на небе, звезды на море, звезды и в сердце моем”. Чувства, объявшие небосвод — так звучит этот знаменитый романс.

Внешняя сдержанность у Смольяниновой сопрягалась с неукротимым нарастанием чувств беды и скорби. Их сила сродни той, о которой строки М. Цветаевой “О вопль женщин всех времен...”. И строгая, скульптурно очерченная фигура женщины на сцене начинала приобретать символические, монументальные контуры. Драма разбитого “ураганом весенним” девичьего счастья, надломив­шаяся судьба истерзанной горем женщины — магией таланта артистки укрупнялись и вырастали до масштабов доли народной. Рыдающие звуки голоса, то взвивающиеся до немыслимых высот, то падающие до глуховатого, с перехватом дыхания шепота, — в них слышался стон о поруганной родной земле, плач по России, которая переживает крестные муки. Только так и может петь истинно русская женщина в России нашего времени.

Исполнение сопровождалось дуэтом гитаристов В. П. Моторина и Ю. В. Мухина. Их музыку не назовешь аккомпанементом. Они — равноправные соучастники сценического чародейства. Чутко ощущая солистку, гитаристы искусно вплетали свои звуки в общую музыкальную ткань, создавая гармонию художественного образа.

Выбирая свой стиль, Е. Смольянинова опиралась на национальные традиции. Русское искусство всегда отличалось особой сердечностью, силой переживаний, высокой одухотворенностью. Контраст внешней статики, пластической “окамене­лости” и громадной внутренней наполненности, напряженной сосредото­ченности душевных сил — характерная особенность сценических образов певицы. Так стоят и поют в храме, на панихиде...

Русское страдание — это сдержанность, терпение, это стиснутые зубы и сведенные брови. Когда-то А. П. Чехов, обращаясь к артистам, по сходному поводу писал: “Где вы видите мечущихся, скачущих, хватающих себя за голову? Страдания выражать надо так, как они выражаются в жизни, т. е. не ногами и руками, а тоном, взглядом, не жестикуляцией, а грацией”. Именно такой канон художест­венного реализма исповедует Евгения Смольянинова.

Это творчество согрето не актерским, а человеческим чувством. И только оно одно может, как писал в свое время К. С. Станиславский, “передавать зрителю то невидимое и невыразимое словами, что составляет духовное содержание драмы”. Невольно вспоминаешь знаменитого театрального корифея — смысл и своеобразие нашего искусства он видел в способности воздействовать непо­средст­венно на живой дух зрителя органически созданной жизнью человеческого духа артиста. На этом направлении совершаются творческие поиски Е. Смолья­ниновой.

Ее ошеломляющее сценическое самоограничение одновременно является и вызовом, и беспощадным приговором расхожей современной эстраде — космополитической, бездуховной и все чаще — похабной. После концерта певицы особенно сильно ощущается все ничтожество и пошлость захлестывающего нас грязного потока — этого расхристанного “музыкального обоза” психопатических дергунчиков, которые, надувая щеки и выкатывая глаза, орут инфернальными голосами, трясут накладными шиньонами. Это — эстетика разврата и оскотини­вания. Это — сценическая оргия демонизма. Песенка дуэта, кощунственно присвоившего себе имя “Академия”, — “Ты хочешь, я знаю, меня ты хочешь, хочешь...” — стала едва ли не гимном нашего “общественного” телевидения, в котором эстрадная долбежка занимает одно из первых мест в системе оболванивания и развращения зрителей. И, разумеется, пока оккупанты у власти, нам не увидеть на экране концерта Е. Смольяниновой.

Искусство певицы и близких ей по духу исполнителей, например, Лины Мкртчян или Жанны Бичевской — мужественный, полный трагизма и боли русский ответ истошно визгливому одесско-бродвейскому балагану, которым подменили одухотворенную культуру исполнения отечественного романса и песни.

...Спустя пять лет, по-петербургски промозглым и сумрачным декабрьским (2000 года) вечером я снова шел на концерт Смольяниновой — к знакомому зданию в стиле сталинского ампира, что на углу площади имени Ленина и Арсенальной набережной, по соседству со знаменитыми на всю страну “Крестами”. По капризу случая царство Аполлона и владения Фемиды сошлись здесь почти вплотную. Зал же горожане обычно называют “Концертный, у Финляндского” (имея в виду Финляндский вокзал).

На декабрьских концертах в 2000 году певица исполнила свою новую программу, составленную из произведений Александра Вертинского и некоторых близких ему по направлению авторов. Выбор весьма смелый и ответственный. Можно ли исполнить общеизвестный репертуар прославленного во всем мире русского шансонье лучше (или не хуже), чем он сам? В нашем сознании песни Вертинского прочно срослись с неподражаемой, изысканно-утонченной, салонной манерой исполнения самого автора.

Но певица и не вступала в соревнование со знаменитым маэстро. Она внесла в знакомые мотивы собственное содержание, и оказалось, что давний и иногда казавшийся легкомысленным репертуар (кафе-шантанный Пьеро) открыл свои глубины, обнаружил свою современность и поразительную созвучность русским переживаниям конца ХХ столетия. Безнадежно затянувшаяся русская трагедия замыкает собой начало и конец нашего века. И нам снова стали близкими чувства и боль поколений, исторгнутых революцией из пределов своей земли, полузабытые страдания людей, когда-то утративших Родину.

Звучат в зале знаменитые “Я сегодня смеюсь над собою”, “Магнолия”, “Я маленькая балерина”, “Ваши пальцы пахнут ладаном”, “Сумасшедший шарманщик”, “Бал”, “Над розовым морем”... И в этой сюжетно пестроватой песенной мозаике постепенно прорисовываются контуры огромного эмоционально и граждански наполненного духовного материка, очертания России, которую тогда потеряла вышвырнутая в эмиграцию русская аристократия, а сегодня теряем мы — на исходе поистине кошмарного для нашей страны двадцатого века.

“Но однажды сбылись и мечты сумасшедшие”, — слова незамысловатой песенки в истолковании артистки вдруг обретают свой страшный подтекст: ведь это и про нас, сегодняшних.

Это и о нынешнем народонаселении России, где число помраченных, поврежденных умом людей продолжает возрастать.

В романсе, овеянном ностальгическим флером (“Ваши пальцы пахнут ладаном”), обнаруживается страшная окаменелость и горечь души, обманутой, истерзанной, разуверившейся во всем: “Ничего теперь не надо нам, никого теперь не жаль”. Человек надеется, ждет света, любви, готов даже к самообману, ему хочется пусть и “глупенькой сказки”, пусть хотя бы иллюзорных “счастья и ласки”. Но мечты разбиты, сокрушены, и звучит, обнажается совсем иной итог: “Я сегодня смеюсь над собой”. Эти и другие короткие музыкально-драматические миниатюры исполнены певицей с большим мастерством. Трудным искусством внутренней сосредоточенности, духовной концентрации, искусством переживания в процессе артистического перевоплощения (как сказал бы Станиславский) Е. Смольянинова владеет вполне.

Во многих романсах возникает мотив противопоставления края, города, земли — чужой, враждебной, и своей, родной. Кульминации тема достигает в знаменитой некогда песне “Чужие города”. Герой ее пребывает на земле, “где шумят чужие города и чужая плещется вода”. Как будто вся скорбь русской эмиграции выплеснулась в печально-надрывной мелодии, в неотвратимой правде ее текста, в бездонном сиротстве русской души, лишенной Отечества. А разве нынче не повторяется эта скорбная драма, когда многие из наших современников обречены на эмиграцию — кто на выезд, а иные, чураясь иноземных (“чужих!”), грубых и беспощадных вмешательств в жизнь России, уходят в эмиграцию внутреннюю... И глядя на сегодняшние улицы и реки Москвы и Петербурга, не повторит ли русский человек слов песни: “Здесь живут чужие господа, здесь чужая радость и беда”.

Замысел Смольяниновой — замечу, что она работает без режиссера (“я сама себе режиссер”) — в главном удался. Ее искусство проявило свою пробуждающую энергетическую силу — силу объединения, сплочения русских людей, вовлекаемых в силовое поле национальной художественной культуры, русской духовности.

В концерте Смольяниновой был представлен не только Вертинский, но и музыка иных корифеев русского романса — Фомина, Прозоровского, Юрьева. Особенно сильное воздействие произвела миниатюра П. И. Чайковского “В церкви” (из “Детского альбома”). Ее рефрен “Боже, спаси родную Русь” звучал как молитва, как заклятие человека, у которого уже не осталось других упований. Да, в нынешнем своем отчаянии немногочисленные и все тающие ряды русских патриотов тоже ищут опору в последней своей надежде на то, что “кровью исповедников и святых молитвами” дарована будет милость Божия нашей погибающей Родине.

Мироощущением православного русского патриота конца ХХ века пронизан весь исполняемый вокалисткой репертуар. Соединение острой гражданской боли, трезвого видения здешней, земной (политической!) обреченности России и духа мужества, несломленности, готовности до конца идти прямым и узким путем православного христианина. Героиня Смольяниновой постоянно движется навстречу призывам изнемогающей в беде Родины — “и шепчет нам земля родная” (на стихи недавно открытого замечательного поэта-эмигранта С. Бехтеева), “слышу зов страны моей родной, слышу плач страны моей родной” (А. Вертинский)... И душа ее, отзываясь, передает неизбывную скорбь погорельца над обугленным, покрытым пеплом Домом, над повергнутой Отчизной. Здесь возникает поистине пушкинский масштаб и художественные параллели. Кто же не помнит пронзи­тельных, пророческих строф нашего гения:

 

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу —

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам...

 

В исполнении Смольяниновой многие популярные романсы приобрели новое и остро современное истолкование. Удалой, гусарски хмельной тон (“Ехали на тройке с бубенцами”), который обычно сопровождает, быть может, самую известную русскую песню ХХ столетия “Дорогой длинною” Б. Фомина, — почти исчезает в пении артистки. В ее интонациях, в неспешности как бы замедленного темпо-ритма — такая “тоска”, от которой душу “не развеять”, и такой груз “без радости прошедших годов”, который уже не снять, он остается с человеком на всю бесконечно “длинную дорогу”. Так петь могли, вероятно, каторжники, двигаясь по уходящей в Сибирь знаменитой Владимирке. Шагали с песней, что “летела вдаль, звеня”... кандалами.

Номера концерта, как и в прежние годы, следуют друг за другом без перерывов, без объявлений названий и авторов, превращаясь, сливаясь в мощный музыкальный поток, в котором главное не названия, а чувства, не имена, а художественный пафос и эстетическое откровение... Главное — исповедь души, ее боль, ее стойкость и мужество, — столь созвучные переживаниям зрителей, особенно тех, кто ощущает себя солдатами Русского фронта.

Этому соответствует и не меняющийся стиль сценического поведения артистки — своего рода пластическая статуарность, телесная неподвижность, скупые, плавные жесты, обрамляющие начало и конец романса. Строги, изысканны и ее костюмы. Черное платье, покрытое россыпью серебряных звездочек, в руках — пепельно-белая роза...

В декабрьском концерте 2000 года в Петербурге принимали участие не только давние аккомпаниаторы — гитаристы В. Моторин и Ю. Мухин, но и новые исполнители — флейтистка С. Борисова, петербургские музыканты пианист М. Бенедиктов и скрипач А. Науменко. Надо отдать должное творческим соратникам Смольяниновой — они обладают высокой музыкальной культурой, тонко чувствуют природу и стилистику русского романса. Общими их усилиями возникает образ органического единства, слитного творческого ансамбля, который создает и направляет в зал то пьянящее, возбуждающее эйфорию эстетического пережи­вания “вино любви”, о котором поется в одноименном танго Петра Лещенко.

После концерта состоялась моя беседа с певицей. Мы легко нашли общий язык. Мне были интересны подробности ее творческой биографии. Оказалось, что родом Е. Смольянинова из Новокузнецка, училась музыке в Кемерово, потом в Ленинграде, где закончила — по классу фортепиано — училище имени М. П. Му­соргского. Я, в свою очередь, вспомнил, что когда-то тоже был студентом того же училища — окончил в нем два курса по классу скрипки... Артистка пояснила, что вокал, пение стали главным призванием ее позднее.

Но путь оказался тернистым. Да иным, вероятно, он и не мог быть. За пятнадцать лет, проведенных в Петербурге, — минимальное число выступлений — на второсортных площадках. Телевидение, радио, тиражные городские газеты хранили гробовое молчание. Русских людей, особенно талантливых — будь то сфера искусства, науки, образования и т. п., — в информационное пространство Петербурга не допускают еще со времен горбачевской катастройки. Поэтому мой вопрос о том, появлялись ли отклики в прессе, был чисто риторическим. Я и не сомневался в ответе — конечно, нет!

Некоторым утешением для исполнительницы могло послужить лишь то, что критика сегодня ни на что и ни на кого не влияет... Смольянинова в этом со мной согласилась. А я лишний раз ощутил, сколь неблагодарному делу отдаю свои силы. Да, критика нынче занятие непродуктивное, утратившее авторитет и в общем — исчезающее. Немалое число “рецензентов”, присутствующих в прессе, не должно обманывать. Как правило, читатель имеет дело с невежественными дилетантами, которые нахально профанируют сложную, весьма ответственную и трудоемкую профессию Критика. В российском обществе нашей эпохи, где культура деградирует и разрушается, критика отмирает первой. Анализ, оценки, прогнозы не нужны, ибо атрофирован и сам объект — искусство.

Честно говоря, я затруднился бы сразу ответить на вопрос, почему сегодня я все реже соглашаюсь написать статью о каком-либо художественном явлении. Легче всего было бы сказать, что этот труд перестал оплачиваться. Гонорары за критические статьи имеют, как правило, анекдотический характер... Но быть может, прошедшие сорок лет моей деятельности на этом поприще создали инерционную энергию, которая иногда и побуждает меня к новым статьям.

...О том, что творческая судьба Смольяниновой не могла иметь в Петербурге серьезных перспектив, артистка догадалась не сразу. Питерская музыкальная среда контролируется космополитическими группировками, которым органически чуждо русское национальное искусство, ярким представителем которого сразу заявила себя Смольянинова. К тому же ее аскетически-целомудренный концертный стиль не укладывается в стереотипы эстрадных плясунов с привычным уху набором гитарно-барабанного грохота, визгливых завываний, скабрезными вихляниями и троглодитскими текстами. Молодая вокалистка была изначально обречена.

По признанию Смольяниновой, в Петербурге она не раз переживала состояние отчаяния: “В Питере я думала, что умираю...”. Прожив здесь пятнадцать лет и так и не обретя достойного признания, она вынуждена была покинуть давно уже ставший нерусским Ленинград-Петербург. Певицу приютила хлебосольная Москва — город, в котором еще присутствует русский дух и островки спокойного национального сопротивления и где творчество Смольяниновой теперь плодо­творно развивается.

В давние времена кто-то пророчествовал: “Петербургу быть пусту”. Что касается русских национальных начал и природно-русского населения, то пророчество это почти осуществилось. Выросший на гиблых чухонских болотах по безумному капризу царя-тирана (“анархиста”, как определил Петра народ), город-вурдалак всегда отталкивал от себя коренную, незамусоренную русскую стихию. Еще Н. Гоголь, рисуя “общее выражение Петербурга”, замечал: “Есть что-то похожее на европейско-американскую колонию; так же мало коренной национальности и так же много иностранного смешения...”.

В северной столице нынче торжество космополитизма и русофобии. Распадающаяся страна пока не в силах вернуть себе этот город. Да, как и в начале столетия, “замело тебя снегом, Россия... и холодные ветры степные панихиды поют над тобой”. Это строфы одного из романсов, венчающих концерт Смольяниновой.

Конечно, антирусское “опустошение” началось не вчера и не сегодня и кончится, вероятно, не завтра. В ХХ веке наиболее крупные национальные таланты роковым образом вытесняются с невских берегов. Случайно ли, что именно здесь были убиты Есенин, Блок, Гумилев?

Уехали из Ленинграда в свое время Г. В. Свиридов, певица Елена Образцова... Я называю первые приходящие на память имена. Нужно ли удивляться, что именно здесь был застрелен Игорь Тальков? В наши дни, по существу, блокирован, вытеснен из музыкального пространства лучший бас России Б. Т. Штоколов, такова же и участь замечательного, глубоко национального композитора В. П. Чистякова. Перерождение музыкальной сферы Петербурга связано не только с ее обвальной семитизацией, но и со своеобразной “дагестанизацией”. Кунаки с кавказских гор — Ю. Х. Темирканов (художественный руководитель Филармонии), В. А. Гергиев (руководитель Мариинского театра) прочно обосновались в Питере, умножая и укрепляя свою диаспору.

По всем питерским каналам ультразвукового диапазона (FM) круглосуточно дребезжит и завывает “собачья музыка” только в одном ритме — “семь сорок”. Не отстают от них зачастую и музыкальные редакторы городской трансляционной сети: все те же семитизированные варианты ритуального звукоизвлечения африканских бушменов, зулусов и евреев. Нет сомнений, что это одно из ведущих направлений в политике геноцида и духовного отравления нашего народа, проводимой нынешним оккупационным режимом. Судьба Е. В. Смольяниновой — лишь частный случай.

Драматизм этой, конечно, не только петербургской проблемы еще более возрастает, если рассмотреть и другие сферы: литературы, образования, кино, изобразительных искусств и т. п. Состояние агонии испытывает вся русская национальная культура России. Вопрос лишь в том, пройдена ли та черта, за которой разрушения становятся необратимыми...

...Проходили дни и недели, а в моей памяти все продолжал звучать неповторимый, пронзительно-высокий голос Смольяниновой — звенящий, вибрирующий, как туго натянутая струна. Это голос, идущий из глубин израненной русской души, он окрашен кровью сердца, — сердца, переполненного болью, восторгом, но чаще — страданием. И эта траурная музыкальная палитра как нельзя лучше передает переживания человека, проникшегося горем униженных и оскорбленных, всех, кто оказался в беде.

В трепетном и надрывно-страстном, порой бесконечно печальном искусстве артистки кристаллизуется ее главная тема: драматическая судьба русского человека, поднятая талантом Е. Смольяниновой до судьбы народа. Это и трагедия России, боль ее поражений, вера и неверие в нее, плач о ее утратах и падениях. Охватить такой масштаб, проникнуть в такие духовные пласты под силу художнику не только очень одаренному, но и глубоко верующему, православному и патриотически целеустремленному. Православие, любовь к Родине, талант — главные составляющие музыкального творчества певицы. Их присутствие ощущается в любом произведении из ее обширного репертуара. Творческий диапазон и призвание вокалистки — стихия русского романса и русской песни.

Искусство Е. Смольяниновой — при всей его оригинальности, пряности и даже экстравагантности голосоведения — принадлежит классической традиции нашей музыкальной культуры, основанной на канонах любви, правдоискательства, целомудрия, духовной насыщенности и художественной простоты. Слагая исполненную высокого драматизма и печали песенную сагу о русском человеке и России, Е. Смольянинова вместе со своими музыкальными спутниками в итоге достигает главного — того “вздоха облегчения”, того очищающего сердце слушателя катарсиса, без которых и невозможно настоящее Искусство.

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N10, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •