НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

Николай КУЗИН

 

К 150-летию со дня рождения

Д. Н. Мамина-Сибиряка

 

“...СТРАДАТЬ И РАДОВАТЬСЯ
ТЫСЯЧЬЮ СЕРДЕЦ...”

 

1. Маленькая загадка

 

Псевдоним его, наверное, всегда вызывал некоторую озадаченность у многих, более или менее знакомых с биографией и творчеством писателя. Действительно, почему это плоть от плоти коренной уралец вдруг решил назваться “Сибиряком”, в отличие, скажем, от его известных приятелей-земляков — художника А. Денисова-Уральского и поэта Заякина-Уральского, которые, к слову сказать, провожали Мамина-Сибиряка в последний путь? Между прочим, даже исследователи творчества писателя не дали вразумительного ответа на сей вопрос. Признаюсь, что и сам я тоже пребывал в довольно тяжком недоумении, пока не обратил внимание на следующие авторские рассуждения в рассказе “Золотая ночь”:

“Екатеринбург — бойкий промышленный город уже сибирского склада (выделено мной. — Н. К.). Здесь нет чиновничества, как в других городах, дворянство не играет никакой роли, зато всем ворочают промышленники... Сибирь не знала крепостного права, и настоящие “господа” попадают туда только в качестве администраторов, на особых основаниях или по независящим обстоятельствам. Во всяком случае, вся Сибирь — промышленная, купеческая сторона, и Екатеринбург является ее первым аванпостом”.

Итак, Екатеринбург, по мнению писателя, это не только уже не совсем уральский, а больше сибирский город. И Мамин-Сибиряк, пожалуй, прав, если смотреть на вопрос и с географической точки зрения: ведь уже станция Хрустальная, находящаяся на семнадцать километров западнее Екатеринбурга, считается первым азиатским (а значит, и сибирским) населенным пунктом. А с Екатеринбургом у Дмитрия Наркисовича связано очень и очень многое: здесь он учился, жил, сформировался как писатель, здесь были созданы обессмертившие его имя романы “Приваловские миллионы”, “Горное гнездо”, “Три конца”, “Дикое счастье”, значительная часть четырехтомного сборника “Уральские рассказы”, циклы очерков “От Урала до Москвы”, “От Зауралья до Волги”, “Золотое гнездо”, пьеса “Золотопромышленники” и др. А коль град этот, по Мамину, из числа сибирских, то и псевдоним “Сибиряк” органически вписывается в бытийную канву писателя.

 

2. Многотрудный зачин

 

 

Там, на Урале, должно быть, все такие: сколько бы их ни толкли в ступе, а они все — зерно, а не мука. Когда, читая его книги, попадаешь в общество этих крепышей — сильных, цепких, устойчивых черноземных людей, — то как-то весело становится...

А. П. Чехов о Д. Н. Мамине-Сибиряке

 

“Мое детство прошло в далекой глуши Уральских гор, захватив последние годы сурового крепостного режима, окрашенного специально заводской жестокостью”, — так несколько “по-казенному” вспоминал Дмитрий Наркисович свое родовое гнездо — поселок при Висимо-Шайтанском заводе, где он появился на свет 25 октября 1852 года в семье священника Наркиса Матвеевича Мамина.

Поселок, где родился и провел детство будущий писатель, находился в сорока трех километрах от Нижнего Тагила, а население его составляло немногим более двух тысяч человек. Жители поселка — из раскольников-староверов и вывезенных Демидовыми крепостных крестьян из Тульской и Черниговской губернии — селились вокруг поселкового пруда тремя отдельными поселениями (об этом подробно рассказано в романе “Три конца”): старообрядцы — по левую сторону пруда, крестьяне-туляки — по правую, а черниговцы — по правой стороне реки Висим. Все взрослое мужское население поселка трудилось на железо­делательном заводе, в кузнице, на меховой фабрике, на платиновых, золотых приисках и на заготовке дров, зарабатывая по десять-двенадцать рублей в месяц (для сравнения: управляющий заводом получал пятьдесят две тысячи в год). Рабочий день длился до 15 часов. Тяжелый труд жителей поселка — со многими из которых юный Митя был хорошо знаком — видимо, и послужил поводом тому нелестному отзыву о “заводской жестокости”, что приведен в начале главы. Впрочем, любознательному мальчику доводилось наблюдать не только картины изнурительных работ земляков. Окружающая природа поселка с зелеными зубчатыми горами, бойкими горными речками навсегда запала в душу впечатли­тельного ребенка, способствуя формированию его светлого, поэтического миросозерцания, а изобилующий яркими пословицами и поговорками сочный образный язык будущих маминских произведений (“настоящие слова”, по определению Чехова) несомненно почерпнут не из словарей, а из кладовой живых речений обитателей его родного гнездованья.

Родители Д. Н. Мамина-Сибиряка — Наркис Матвеевич Мамин и Анна Семеновна Степанова — из исконных уральцев (писатель у предков по отцовской линии отмечал башкирские корни, а по материнской — называл наследников плененного при Полтавской битве шведа, впоследствии посланного “Петром Великим на Урал для насаждения горного дела”). Наркис Матвеевич, окончивший в 1848 году Пермскую духовную семинарию и переведенный летом 1852 года священником в церковь Висимо-Шайтанского завода, относился к тем священнослужителям, интересы которых отнюдь не замыкались клерикальными рамками, и в меру возможностей всегда стремился не только “следить за всеми движениями и проявлениями просвещения и прогресса”, приобщая к тому и своих детей, но и практически способствовать просвещению жителей поселка, в частности, организовал для детей своего прихода школу, в которой, кстати, прошли обучение и оба его сына: старший Николай и Дмитрий. Мать будущего писателя Анна Семеновна, хотя и не получила систематического образования, всю жизнь очень тянулась к знаниям, любила отечественную литературу.

В детстве Дмитрий много читает. Карамзин, Загоскин, Пушкин, Гоголь, Аксаков, Некрасов, Помяловский — в числе его любимых писателей, произведения которых тревожили до глубины души и скрашивали безотрадное двухлетнее пребывание в стенах Екатеринбургского духовного училища, куда Дмитрий вместе со старшим братом был отправлен учиться за казенный счет и где, как отмечал он позднее, “не приобрел никаких знаний”. В 1868 году после окончания училища поступил в Пермскую духовную семинарию, где проучился четыре года, испытывая, как и в училище, отвращение к схоластике и зубрежке, доминировавших в семинарских занятиях. Однако годы учебы в семинарии — это и время формирования самостоятельного мировоззрения будущего писателя, миро­воззрения, в основе которого, как свидетельствуют письма Дмитрия той поры, — глубоко уважительное отношение к трудовой деятельности человека: “Труд — гордость нынешнего поколения, то есть реалистов”, — замечает он в одном из писем к родителям в 1870 году.

Будущий писатель серьезно озабочен тем, что семинарские занятия дают чрезвычайно мало знаний об окружающем мире, поэтому основную задачу свою видит в изучении естественных наук. Под влиянием литературно-критических и публицистических статей Д. И. Писарева, работ одного из виднейших идеологов народничества П. Л. Лаврова семинарист Дмитрий Мамин много размышляет о выборе будущей своей дороги. Его письма к отцу и родным пестрят рассуждениями о свободе воли, детерминизме — все это свидетельствовало о том, что он вовсе и не собирался посвятить себя священнослужительству. В этот же период Дмитрий пробует сочинять беллетристические вещи, подспудно, видимо, надеясь найти свое призвание в литературе, хотя еще и без той категоричности, которая определится чуть позднее, когда он скажет в письме к отцу осенью 1875 года, что литература для него “специальность, специальность не по исключительным занятиям, а по складу головы”.

Но как бы там ни было, а к концу четырехлетнего обучения в семинарии Дмитрий Мамин твердо решает порвать с клерикализмом и развернуть свою деятельность на поприще далеком от религии — в августе 1872 года он поступает в Петербургскую медико-хирургическую академию на... ветеринарное отделение, хотя заявление подавал на медицинское. Здесь, в академии, где царил дух свободомыслия и братства, двадцатилетний юноша с огромной увлеченностью окунается в столичную атмосферу, откуда “можно далеко видеть вокруг”, и уже более основательно задумывается о своих литературных занятиях. В этот же период Дмитрий Мамин сходится с членами народовольческих кружков, принимает активное участие в спорах и дискуссиях о путях развития России, во многом разделяя именно народническую точку зрения об историческом долге интелли­генции перед народом и обществом. И ощущая в себе способность выразить волновавшие его проблемы с помощью художественного слова, Дмитрий Мамин начинает упорно работать над “идейным” произведением о “новых людях” — то был оставшийся неопубликованным роман “Семья Бахаревых”, в котором писатель пытался показать чистоту, прекрасные душевные порывы и благородство людей, связавших свою судьбу с революционной деятельностью. Роман этот писатель чуть позже неоднократно перерабатывал, предлагал различным редакциям, которые отвергали его по причине идейно-художественных изъянов. В конечном итоге сей студенческий роман лег в основу “Приваловских миллионов”.

О первых своих литературных опытах Дмитрий Мамин подробно расскажет десятилетия спустя в автобиографическом романе “Черты из жизни Пепко”, где выскажет многие свои заветные мысли о сущности литературного труда, о становлении писателя, о таинственных процессах “зарождения героев”, о психологии творчества, о необходимости для писателя “высокой нравственной чистоты” и сознания им обязательного присутствия положительных начал жизни. “Несовершенство” нашей русской жизни — избитый конек всех русских авторов, но ведь это только отрицательная сторона, а должна быть и положительная. Иначе нельзя было бы и жить, дышать, думать... Где эта жизнь? Где эти таинственные родники, из которых сошлась многострадальная русская история? Где те пути-дороженьки и роковые росстани.., по которым ездили могучие родные богатыри? Нет, жизнь есть, она должна быть...”

Правда, на первых порах литературной деятельности Мамину приходилось и жертвовать столь возвышенными требованиями: материальная нужда заставляла его “творить” и литературную поденщину, когда он в 1874 году стал репортером, публикуя в газетах “Русский мир”, “Новости”, “Петербургский листок” и других заметки и статьи о всевозможных заседаниях различных научных обществ (“Деньги, деньги и деньги... вот единственный двигатель моей литературной пачкотни, и она не имеет ничего общего с теми литературными занятиями, о которых я мечтаю и для которых еще необходимо много учиться, а для того, чтобы учиться, нужны деньги”, — сетует Дмитрий в письме к отцу). Впрочем, и репортерская журналистика не была всего лишь обрыдлой, унылой и бесполезной обузой — то была хорошая школа в познании людей. “Я прошел тяжелую репортерскую школу, и земной ей поклон, — скажет позже писатель. — Она дала мне, прежде всего, знание жизни с ее подноготной, умение распознать людей, несмотря на их репутацию, страсть окунуться в гущу повседневности, где на дне можно найти такие “жемчужины”, что сам Лев Толстой подскочил бы от восторга”.

В эту же пору Мамин пробует писать рассказы, публикуя их в журналах “Сын Отечества”, “Кругозор”. В рассказах оных, опирающихся на фольклорный материал, уже ощущаются зачатки тех художественных принципов, которые будут питать дальнейшее творчество писателя: опора на народно-поэтическую фактуру, широкое использование пословиц и поговорок — в этом смысле первые маминские рассказы, хотя и не принесли автору литературного успеха, послужили хорошим прологом к его будущим этапным произведениям.

 

3. Уверенный взлет

 

 

Только золотая посредственность довольна собой, а настоящий автор мучится роковым сознанием, что мог бы сделать лучше...

Д. Н. Мамин-Сибиряк. 

Черты из жизни Пепко.

 

В 1876—1877 годы в жизни Дмитрия Наркисовича происходят весьма существенные перемены: он охладевает к естественным наукам (“Я слишком дорого заплатил за скромное желание сделаться непременно мыслящим реалистом”, — заметит он позднее), принимает решение уйти из Медико-хирургической академии и переводится на юридический факультет университета. Однако долго изучать юриспруденцию ему не довелось: тяжелая болезнь (плеврит; а сначала подозревали туберкулез) вынуждает его взять по совету врачей отпуск, и 23 июня 1877 года Дмитрий Мамин выезжает на Урал, в Нижнюю Салду, куда переехали его родители. Здесь, на крупном демидовском заводе, вчерашний студент и репортер, испробовавший себя и на беллетристическом поприще, поправив здоровье, как бы заново начинает (при содействии друга Наркиса Матвеевича и управителя завода, широко образованного инженера К. П. Поленова) по-настоящему изучать, а не созерцать, как это бывало прежде, быт и нравы уральской жизни, именно изучать, опираясь на собственные неплохие знания социологии и экономики. Только благодаря дотошному “обследованию” тогдашней уральской действительности и откроет он вскоре “неведомую” всероссийскому читателю “целую область русской жизни”, как заметил потом А. М. Горький.

Но такое “открытие” еще чуть впереди, а пока будущий летописец Урала — в поисках работы, чтобы обеспечить более или менее сносное материальное положение родственников: зимой 1876 года в возрасте пятидесяти лет умирает Наркис Матвеевич, и все заботы о содержании матери, младшего брата и совсем юной сестры ложатся на плечи Дмитрия Наркисовича. О возвращении в Петербург для продолжения учебы теперь не могло быть и речи.

Не найдя постоянного места в Нижней Салде, он отправляется в Нижний Тагил, а затем в Екатеринбург (в марте 1878 года), где в течение пяти лет будет заниматься репетиторством, давая частные уроки “по двенадцать часов в день”, как вспоминал впоследствии. Однако несмотря на большую занятость, он не прекращает работу над своими новыми литературными произведениями: пишет роман “Омут” (роман не был опубликован, но некоторые его событийные ситуации перейдут потом в роман “Горное гнездо”), сюжетной основой которого послужили факты личной биографии, в частности, трудная история его женитьбы на тридцатилетней Марии Якимовне Алексеевой, замужней женщине, матери троих детей, знающей литературу, наделенной тонким редакторским чутьем. Мамин познакомился с ней в Нижней Салде, горячо полюбил ее и получил взаимность. Много позже писатель признавался: “Я слишком многим обязан Марии Якимовне во всем, а в моих рассказах добрая половина принадлежит ей”.

Почти одновременно с работой над романом “Омут” Мамин перерабатывает роман “Семья Бахаревых” и интенсивно трудится над очерками и рассказами для московской газеты “Русские ведомости”, от которой получил предложение быть корреспондентом по Уралу. Этот период можно считать вторым и довольно успешным выходом Мамина на литературную дорогу. Именно в это время псевдоним “Д. Сибиряк” становится неотъемлемой частью его литературного имени. Осенью 1882 года редакция журнала “Дело” принимает его повесть “Максим Бенелявдов” и роман “Приваловские миллионы”, который публикуется в журнале с января по октябрь 1883 года.

То, что этот период имел исключительное значение в его творческой судьбе, Мамин-Сибиряк неоднократно отмечал сам. Его художественная проза и публицистика, перед которыми распахнулись двери столичных журналов и газет, можно сказать, пропитаны тревожными проблемами горнозаводского края той пореформенной поры, пронизаны любовью к отчей земле, к народу, населявшему эту землю. “Родина — наша вторая мать, а такая родина, как Урал, — тем паче”, — восторженно писал он брату Владимиру. И любовь к родине большой — России — немыслима для Мамина без сыновнего чувства к родившей и как бы заново воскресившей его уральской земле, где, как опять же не без гордости заметил один из героев романа “Три конца”, сложилась особая “заводская косточка”. И писатель находил представителей этой “косточки” не только среди непосредст­венно заводских инженеров и мастеров, но и среди рабочих приисков, лесозаго­товителей, сплавщиков и даже бурлаков — то был действительно своеобычный “разнообразный человеческий материал”...

Особенно концентрированное выражение жизненные наблюдения и взгляды Мамина-Сибиряка этого периода получили в романе “Приваловские миллионы”, над которым он работал в общей сложности десять лет, если вести отсчет от студенческого романа “Семья Бахаревых”. В этом первом крупном произведении на примерах судеб героев — уральских купцов-заводчиков Привалова, Бахарева, буржуазных дельцов новой формации типа Ляховского, Половодова дается убедительная картина развития капиталистических отношений в России второй половины XIX века со всеми ее противоречиями и особенностями. Естественно, одна из самых коренных проблем, волновавшая Мамина всегда, — это народ, его роль в жизни страны, тревожные раздумья о бесправной доле трудового люда, о загубленных дарованиях, исковерканных судьбах в паразитическом мире капитала. Да, я, грешный, несмотря на возрождающиеся ныне в России капиталистические (или рыночные, как их еще “величают” сегодняшние “реформаторы”) отношения в нашем обществе, называю эту тенденцию паразитической, как, впрочем, обозначал ее еще 130 лет назад и Д. Н. Мамин-Сибиряк.

Возможно, моя точка зрения на первый маминский роман кому-то покажется чересчур “идеологизированной”. В частности, не совсем убедительным, могут возразить мне, выглядит заявление о главенствующей роли народа — ведь непосредственные представители трудового люда занимают в романе вроде бы весьма второстепенное место, появляются эпизодически. Но я смею утверждать, что объективно именно народ — главный герой “Приваловских миллионов”, потому как все размышления, помыслы, думы автора да и главных героев о народе.

Скажем, Сергей Привалов, стремящийся получить в свои руки наследственные заводы, вовсе не нацелен на личное обогащение; напротив, он, чувствуя себя “должником” народа, всерьез озабочен стремлением расплатиться с последним, как-то: разделять прибыль, получаемую от заводов, между рабочими и крестьянами, обслуживающими эти заводы. И хотя столь благородные идеи капиталиста-народника неизбежно терпят крах (в обществе, вступившем на путь хищничества, филантропические приваловские попытки “вернуть долг народу”, естественно, не могли осуществиться — хочу обратить на это особое внимание нынешних апологетов “рыночного капитала”!), как не дают ощутимых реальных результатов и другие его попытки оказать помощь трудящимся в духе народнических проектов, появление в литературе фигур такого типа говорило прежде всего о том, что озабоченность лучших, честнейших представителей из племени “собственников” судьбою народа — не случайная прихоть, а осознанное понимание ими, что именно народ является подлинным хозяином жизни и страны. Вот о чем не мешало бы постоянно помнить и современным “новым русским”, “прихватизировавшим” народное богатство! Это была, если хотите, “национальная особенность” именно русского капитализма. Характерно, что даже противник Привалова, пропагандист “свободного капитала” Константин Бахарев, тоже исполнен желания избавить народ от невежества, нищеты, готов признать в коллективных формах труда перспективу обновления жизни в лучшую сторону. Это был совершенно новый взгляд в литературе на взаимодействие движущих сил общества, и в этом заключается, бесспорно, новаторский характер маминского романа, к сожалению, почти не замеченный тогдашней критикой, литературной общественностью (исключение, пожалуй, составил Глеб Успенский, давший в письме к брату высокую оценку “Приваловским миллионам”). Именно в этом, на мой взгляд, состоит особая, исключительная актуальность романа для нынешней российской действительности, его “вечная” злободневность в будущем. Причем не просто для специалистов-литературоведов, но и для широкого читателя: роман щедро насыщен народной фразеологией, полон иронии, пропитан народным здравым смыслом, а характеры героев напрочь лишены романтического флера.

Как сыну и патриоту родного края, Мамину были далеко не безразличны неизбежные процессы капитализации промышленного Урала, и он стремился внести посильную долю для придания этому процессу, как нынче принято говорить, “цивилизованного характера”. Так, к примеру, в одном из очерков, посвященных приуральскому крестьянству, он с горечью констатировал “разлагающее влияние тех новых промышленников, которые систематически высасывают из крестьянства все запасы, отложенные на черный день...” (“Новости”, 1884, № 246) и считал главной причиной разорения земледельцев проникновение крупных капиталов, скупку и переработку огромных партий хлеба на водку. Нечто подобное, но, вероятно, с еще большими губительными последствиями, грозит и современной деревне, особенно после принятия в 2001 году пресловутого, а точнее — преступного земельного кодекса, разрешающего куплю-продажу земли.

 

4. Полётность

 

За внешними абрисами, линиями и красками должны стоять живые люди, нужно их видеть именно живыми, чтобы писать. Это самый таинственный процесс в психологии творчества, еще более таинственный, чем зарождение какого-нибудь реального существа.

Д. Н. Мамин-Сибиряк. 

Черты из жизни Пепко

 

После публикации в 1884 году романов “Горное гнездо” в “Отечественных записках” и “Жилка” (в отдельном издании писатель назвал его “Дикое счастье”) в “Вестнике Европы”, десятков рассказов и очерков в других столичных изданиях имя литератора из Екатеринбурга Д. Н. Мамина, большинство своих сочинений подписывавшего псевдонимом “Д. Сибиряк”, становится широко известным читающей публике России наряду с именами других представителей “мужицкой” литературы, как характеризовал сам писатель “направление”, к которому причислял себя вместе с Г. Успенским, И. Саловым, Н. Златовратским и другими. Более того. Произведения уральца, увидевшие свет в 80-е годы, в первую очередь романы “Приваловские миллионы”, “Дикое счастье”, “Горное гнездо”, “На улице”, “Именинник”, два тома “Уральских рассказов”, со всею очевидностью являли, что в русскую литературу пришел художник с самобытным взглядом на жизнь, по-новому развивающий лучшие традиции русской реалистической литературы. Суть этой новизны писателя, как точно отметил один из видных исследователей творчества писателя, заключается в том, что Д. Н. Мамин-Сибиряк в своих произведениях “не столько разговаривал о жизни, сколько учил читателя “разговаривать с жизнью”, разбираться в ее сложностях, опираясь во многом на принципы народно-трудовой морали и эстетики” (Д е р г а ч е в  И.  Д. Н. Мамин-Сибиряк. Личность, творчество. Свердловск, 1981, с. 69).

Такие принципы “обучения читателя” особенно наглядно проявились в романе “Горное гнездо”, который я считаю одним из вершинных произведений в творчестве писателя. Роман, как и почти все маминские сочинения, опирается на “документальную базу”, то есть в основе его лежат действительные события, а многие из героев имеют своих реальных прототипов — недаром же в первой журнальной публикации романа (“Отечественные записки”, 1884, № 1—4) автор дал ему подзаголовок “Из Уральской летописи” и примечание: “Под именем “Горного гнезда” на Урале громкой известностью пользовался во времена оны институт казенных горных инженеров; но я придаю этому термину более широкое значение, именно, подвожу под него ту всесильную кучку, которая верховодила и верховодит всем делом на Урале”.

Роман замышлялся как многоплановое произведение, действие которого должно было переместиться с Урала в столицу, а те события, что изображены в “Горном гнезде”, были, по планам писателя, “только введением к другому роману”. Замыслу этому не суждено было осуществиться (в какой-то мере продолжением “Горного гнезда” можно считать роман “На улице”, но сам Мамин не совсем удовлетворялся тем, как был использован материал в этом романе: “Первая тема осталась недоконченной, вторая только затронута”), но и в том, “незаконченном” виде, в котором “Горное гнездо” обрело права гражданства, оно представляется, повторюсь, одним из лучших творений писателя — совсем не случайно роман получил высокую оценку таких авторитетных ценителей литературы, как М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Н. Плещеев, а критик А. Скабичевский назвал его “лучшим украшением нашей литературы”.

Роман посвящен исследованию и в известной мере разоблачению механизма угнетения работного заводского люда пореформенной поры в специфических условиях уральской жизни. Это отчетливо видно в расстановке действующих лиц, как говорится, по разные стороны баррикад: с одной стороны, это “баре” — заводчики, объединившиеся в “горное гнездо”, начиная от главного “барина” Лаптева, его приспешников вроде профессора-генерала Блинова, дельца Прейна, управляющего заводом Горемыкина, “выдвиженца” из рабочих Сахарова и кончая председателем уездной земской палаты Тетюевым и “мыслящим реалистом” доктором Кормилицыным, а с другой — мастеровые завода. Замечательно в романе то, что писатель смотрит на всю сложность социально-исторических процессов глазами народа, выражая сей взгляд через смеховую структуру, шарж, комедийность, усмешку, переходящую нередко в сарказм. Все персонажи романа “из бар” обрисованы с той долей иронии, какую из них каждый заслуживает — здесь разящая ядовитость писателя не щадит никого, включая и тех, кто вроде бы и “озабочен” улучшением жизни мастеровых тружеников: играющий в либерала и “народолюбца” Тетюев и даже по-настоящему интеллигентный и честный Прозоров, в критические речи которого автор вложил много собственных размышлений, но банкротство которого — неминуемо, потому как идеализм его лишен здравого народного смысла.

На рубеже 1890—1891 годов начинается второй этап столичной жизни. Он складывается на первых порах не совсем удачно, ибо прочных связей с петербургскими журналами и газетами не было. Писатель устраивается на некоторое время фельетонистом в газету “Русская жизнь”, помещая в ней очерки, статьи из быта чиновничьего Петербурга, артистического, литературного мира, потом — обозревателем в журнал “Северный вестник”, где в 1892 году публикует свой роман “Золото”, а затем исполняет обязанности заведующего беллетристическим отделом в журнале “Мир Божий”, в котором тоже опубликовал немало своих произведений (“Зимовье на Студеной”, романы “Весенние грозы”, “По новому пути”). Устанавливает дружеские отношения с Н. К. Михайловским, виднейшим публицистом и критиком той поры. Мамин-Сибиряк и сам активно выступает в жанре публицистики, особенно в 1891 году, когда Россию охватил страшный голод. Но главным для него остается художественная проза, которой он отдает все свои силы, преодолевая личные невзгоды, непонимание литературной критики.

Еще в 1890 году в журнале “Русская мысль” Мамин-Сибиряк публикует роман “Три конца” — крупное произведение о жизни уральского горнозаводского края второй половины ХIX века, произведение, в котором сам писатель находил черты “летописности” (“пишу протяженно-сложенные летописи потому, чтобы не разбивать на осколки тему”). События, происходящие на Ключевском заводе (в основу их легли подлинные, что случились на Висимо-Шайтанском, на родине писателя), — типичные для всего Урала с его особенностями экономического развития и населения, где причудливо перемешались рабочие, ведущие полукрестьянский образ жизни, крестьяне, превращающиеся в пролетариев, раскольники-старообрядцы, сектанты.

По широте охвата действительности, многомерности поставленных в романе проблем, глубине проникновения в народную жизнь, народные характеры, использованию богатейших ресурсов русского языка с опорой на народные речения роман “Три конца” можно с полным правом отнести к числу подлинных эпосов народной жизни. Правда, современники ставили Мамину в упрек именно “беллетристическую летопись” вроде той, что характерна для “Трех концов”, видя в ней слабость художественной типизации. “Я знаю сам, что большие вещи мне удаются меньше, чем маленькие”, — писал Мамин редактору журнала “Русская мысль” В. А. Гольцеву.

И как в других произведениях, Мамин и в “Трех концах” слагает гимн человеку-труженику. Изображая нелегкий труд мастеровых людей, писатель в то же время любуется их высоким профессионализмом, их одержимостью в работе, какой наделен, к примеру, старый доменный мастер Никитич, и во сне слушающий “дыхание домны”. Как очень верно подметил известный критик М. Лобанов, “до Мамина-Сибиряка не было в русской литературе таких рабочих “фанатиков”, и они повторятся впоследствии разве лишь в рассказах Андрея Платонова”...

5. Вместо эпилога

 

Благоговение к писательству, как к целомудренному долгу перед Родиной, Мамин сохранил до конца своих дней.

Исторический вестник,

1912, № 12

 

К началу ХХ века Мамин-Сибиряк, упрочивший свой высокий авторитет в литературных кругах и широкую читательскую известность, неожиданно переживает творческую депрессию. “...Так много на Руси говорится хороших и правильных слов совершенно праздно и не к месту”, — с горечью проронил писатель однажды в рассказе “Правильные слова”. Факт остается фактом: более чем за десятилетний период нового, двадцатого века Мамин не создал ни одного произведения, которое могло бы встать вровень с его лучшими вещами, написанными в 80—90-е годы.

И хотя книги писателя продолжали выходить, но на фоне новой литературы, особенно модернистской, они нередко воспринимались как осколки прошлой эпохи. (И не потому ли так называемая литературная общественность как-то “не заметила” в 1902 году 50-летие писателя, хотя, к примеру, через год весьма торжественно и шумно был отмечен полувековой юбилей В. Г. Короленко). Впрочем, интерес к творчеству Мамина-Сибиряка, несмотря на заметный спад в первое десятилетие ХХ века, вовсе не угасал — об этом свидетельствуют и широкие критические отзывы о произведениях писателя той поры и особенно — чествование его 60-летия и 40-летней литературной деятельности 26 октября 1912 года.

Правда, чествование его больше походило, как подметили некоторые из очевидцев, на “репетицию похорон” — тяжело больной писатель (он был разбит параличом осенью 1911 года) плохо воспринимал смысл приветственных поздравлений в свой адрес, а через шесть дней, в ночь с 1 на 2 ноября, Дмитрий Наркисович скончался...

Очень верные слова о вкладе Мамина-Сибиряка в отечественную словесность были сказаны А. М. Горьким, приславшим вместе с молодыми литераторами, жившими у него на Капри, поздравительное письмо Дмитрию Наркисовичу в день юбилея:

“Когда писатель глубоко чувствует свою кровную связь с народом — это дает красоту и силу ему.

Вы всю жизнь чувствовали творческую связь эту и прекрасно показали Вашими книгами, открыв целую область русской жизни, до Вас незнакомую нам.

Земле родной есть за что благодарить Вас, друг и учитель наш”.

 

*   *   *

Высеченным на кладбищенском памятнике (что установлен на могиле Дмитрия Наркисовича в Александро-Невской лавре) словам: “Жить тысячью жизней, страдать и радоваться тысячью сердец — вот настоящая жизнь и настоящее счастье” — можно, на мой взгляд, подобрать лаконичный синоним — горение.

Ведь за двадцать лет активной писательской работы (с 1882 по 1902 год) Маминым-Сибиряком были написаны и опубликованы 15 крупных романов, десятки повестей, очерков, рассказов, легенд, сказаний и сказок для детей. Именно они и обеспечили Мамину-Сибиряку бессмертие и славу одного из самых серьезнейших и оригинальнейших русских писателей-реалистов. Вспоминается проницательное замечание А. П. Чехова, сказанное им в приватной беседе: “Мамин принадлежит к тем писателям, которых по-настоящему начинают читать и ценить после их смерти... Потому что они свое творчество не приурочивали к преобладающему направлению”.

Надо ли доказывать, что чеховские слова оказались пророческими?..

 

 

 

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N10, 2002
    Copyright ©"Наш современник" 2002

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •