НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

К 60-летию вероломного нападения
Германии на Советский Союз

МОЗАИКА ВОЙНЫ

Дорогие товарищи!

Как мы уже сообщали, в редакцию журнала приходит много писем от ветеранов Великой Отечественной войны, от писателей и журналистов, разрабатывающих тему насильственного противостояния социализма и фашизма, от бывших узников гитлеровских концлагерей и тружеников советского тыла, от людей, чье детство было опалено военным лихолетьем...

Мы внимательно ознакомились со всеми поступившими к нам материалами - письмами, воспоминаниями, страницами документальной прозы, - тщательно отобрали наиболее интересные, на наш взгляд, факты, события, судьбы, фотографии тех лет и предлагаем вашему вниманию обещанную подборку под названием "МОЗАИКА ВОЙНЫ".

Должны сразу оговориться, что некоторые материалы не являются эталонами высокохудожественной писательской прозы, но в них, самое главное, каждое слово - правда, каждая строка - выстраданное документальное свидетельство нашей трагической и героической истории, забывать о которой или фальсифицировать которую - преступление, приравненное к измене Родине!

15 мая 1941 года тогдашним заместителем начальника Оперативного управления Генштаба Александром Михайловичем Василевским были написаны "Соображения по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками".

Скончавшийся в начале этого года выдающийся мыслитель и литератор, историк и критик Вадим Валерианович Кожинов в последней своей прижизненной публикации в газете "Завтра" по поводу этого документа писал: "К прискорбию, ряд историков уже в продолжение нескольких лет пытается интерпретировать его как программу нападения СССР на Германию, которое, мол, не состоялось только потому, что Германия напала на нас первой..." Особенно усердствовал в этом вопросе предатель и фальсификатор Резун-"Суворов" в своей книжонке "Ледокол", изданной в 1992 году. Однако в "Соображениях..." Василевского "...речь идет отнюдь не о нападении на Германию, а об ответном наступлении наших войск, - то есть о контрнаступлении..."

Да-да, чего там греха таить, если некоторые в начале сороковых годов разрабатывали тактику уничтожения агрессора "...встречными мощными ударами и широкими наступательными операциями...", то другие были целиком во власти "шапкозакидательских" настроений: мол, разгромим врага малой кровью и на его территории!..

На деле, однако, все вышло по-другому; война растянулась на долгих 1418 дней, враг стоял едва ли не у стен московского Кремля, в жесточайшей блокаде оказался Ленинград, немецкие танки утюжили своими гусеницами волжские плесы, кровопролитные сражения происходили в подавляющем большинстве на нашей, советской земле...

О незабываемых днях шестидесятилетней давности рассказывают страницы документальной повести военного журналиста, полковника в отставке, заслуженного работника культуры РСФСР Анатолия Седых "Летнее солнцестояние".

Драматическое начало Великой Отечественной войны ряд отечественных и зарубежных историков, военных, писателей истолковывают как паническое отступление частей Красной Армии под мощными ударами вермахта, массовую сдачу в плен наших командиров и красноармейцев.

Между тем, оказавшись в силу объективных причин в крайне неблагоприятных условиях начального периода войны, большинство из них стойко сдерживали натиск врага, проявляли мужество и героизм.

Беспримерный подвиг в первые дни войны совершила 28-я танковая дивизия под командованием полковника Ивана Даниловича Черняховского. Участвуя в контрударе войск Северо-Западного фронта 23-25 июня, 28-я танковая нанесла противнику, превосходящему ее по силам в 3-4 раза, огромный урон, задержала его наступление в полосе своих действий на двое суток, обеспечила планомерный отход стрелковых частей на выгодные рубежи.

Прошло совсем немного времени, и вся страна узнала из сводок Совинформбюро и приказов Верховного Главнокомандующего об И. Д. Черняховском, молодом, смелом, талантливом командующем 60-й общевойсковой армией и 3-м Белорусским фронтом, выигравшем сражения у прославленных немецких полководцев.

Не оборви осколок вражеского снаряда 18 февраля 1945 года жизнь самого молодого командующего фронтом, генерала армии, дважды Героя Советского Союза, звезда И. Д. Черняховского могла бы стать одной из самых ярких на полководческом небосводе страны.

С марша - в бой

О тдав командирам частей дивизии боевой приказ, Черняховский сложил гармошкой карту, положил ее в полевую сумку, огляделся. Занималась утренняя заря. На безоблачном небе блекли звезды.

"Ночь-то как быстро пролетела, - подумал он. - Впрочем, это и понятно: сегодня - 22 июня. Летнее солнцестояние".

Несмотря на бессонную ночь и длительное нервное напряжение, усталости Черняховский не чувствовал и даже был в приподнятом настроении духа. Второй этап марша дивизии прошел более организованно, чем первый. К установленному сроку ее полки сосредоточились в лесах к северу от Шяуляя, в 130 километрах от государственной границы с Восточной Пруссией, были готовы к выполнению последующих задач.

Перед тем как отпустить командиров в расположение частей, Черняховский решил еще на минуту задержать их.

- Товарищи, прошу все время помнить о трех важнейших условиях высокой боевой готовности. Первое: иметь в частях усиленное сторожевое охранение. Второе: вести за воздухом непрерывное наблюдение. Третье: поддерживать со штабом дивизии и подразделениями непрерывную и надежную связь. И помните: опасность для нас исходит оттуда, - показал он рукой на запад, где за темными лесами лежала Восточная Пруссия. - К полудню закончить все работы по приведению в порядок материальной части. После обеда - приступить к занятиям по боевой подготовке с учетом полученных задач...

- А вас, майор Онищук, - остановил он своего друга, командира 55-го танкового полка, - прошу задержаться.

- Есть!

- Позавтракаем, Сергей? - спросил Черняховский, когда они остались наедине.

- С удовольствием.

Пока адъютант Черняховского распоряжался насчет завтрака, они решили прогуляться к видневшемуся в стороне озерку.

С водной глади его поднимался пар, в прибрежных камышах застряло молочное облако тумана.

В недалеком лимане раздался всплеск - то ли ударила хвостом щука, то ли села пролетевшая в стороне пара уток.

От воды пахло тиной, осокой, аиром.

- Смотрите, Иван Данилович, кувшинки раскрываются! - восторженно произнес Онищук и спустился к самому урезу воды.

- Точно, - последовал за Онищуком Черняховский. - Первый раз в жизни вижу. Да ты, Сергей, романтик. Будто не краском, а красна девица.

- Романтик? Может быть. Это оттого, что жизнь - прекрасная штука. Прекрасная и удивительная. Да ведь вы, Иван Данилович, тоже романтик. Вижу, как любуетесь природой.

- А я вырос среди природы - на Украине. В центре села нашего - пруд, а само оно неподалеку от Днестра. Потом семья наша переехала в другое село - под Киев. Там тоже природа щедрая. Когда родители умерли, стал пастухом. Вставал с рассветом и до заката солнца ходил со стадом по лугам. А потом бондарничал в Новороссийске, шоферил по всему черноморскому побережью...

Они присели на поваленную иву.

Черняховский, чуть прищурив глаза, смотрел отрешенным взглядом куда-то вдаль.

- Знаешь, Сергей, гнетет меня одна мысль. Навязчивая такая. Сижу, судачу с тобой, а сам думаю о другом.

- О чем, Иван?

- О районе сосредоточения полка твоего. Ведь он ближе других расположен к границе.

- Но ведь мы с тобой выбрали его по всем правилам военной науки. - Онищук тоже перешел на "ты". - Как уставом предписано. Заняли скрытно, ночью, до рассвета укрыли всю технику, маскировку навели.

- Это так, - согласился Черняховский. - Но мне страшно не нравится вчерашнее вояжирование самолета над лесами. Чей он? Неизвестно. Я запрашивал корпусной пост противовоздушной обороны - ответили, что полеты наших самолетов в этом районе не планировались. Может, немцы опять провокацию устраивают? Хотят конфликта с нами? - Иван Данилович помолчал. - Если быть откровенным, район сосредоточения мы выбрали не совсем удачно. Привязан он у нас к заметным ориентирам. Излучина реки, мост, перекресток шоссе, гряда холмов... И этот гул самолета... Ноющий, как зубная боль.

- Действительно. А я как-то и не подумал об этом. Что же делать?

- Знаешь, Сергей, береженого Бог бережет. Придется менять район сосредоточения. - Черняховский достал из полевой сумки карту, развернул, несколько минут изучал ее. - Надо передислоцировать полк твой вот сюда, - показал он на карте.

- Стоит ли? - сомневался Онищук. - Мы уже обжили занимаемый район, окопы вырыли, технику укрыли. К тому же новый район еще ближе к границе.

- А это как раз и хорошо. Самолет-разведчик знает, что здесь никого нет.

- Разумно! - согласился Онищук.

- Тогда, майор Онищук, решено! Это - приказ!

- Есть, товарищ полковник! Разрешите убыть в полк?

Черняховский определил по карте расстояние до места расположения полка.

- Туда ехать на машине больше часа, - сказал он. - Сделаем так. Возвращаемся на мой командный пункт, и вы передадите приказ в полк по радио. Пока будете ехать в полк, он уже подготовится к маршу. Кто там командует за вас?

- Майор Попов. Мой заместитель. Толковый командир!

- Отлично! - Черняховский вдруг ослабил внутренние пружины, улыбнулся. - А все-таки, Сергей, мы должны позавтракать с тобой...

Черняховский и его адъютант Комаров спустились в лощину, где вокруг белого валуна из земли било несколько ключей, дававших начало говорливому ручью.

- Красотища, Алексей!

Черняховский разделся по пояс, побрился, облил студеной водой плечи, грудь, спину, растерся до покраснения кожи махровым полотенцем.

Адъютант влюбленными глазами смотрел на комдива, стройного, гибкого, с атлетическим торсом, полного молодой силы и здоровья.

- Иван Данилович, а правда, что слово "Родина" происходит от слова "родник"? Я где-то читал об этом.

Черняховский задумался.

- Пожалуй, от слова "родиться". Родина - это место, где родился. И слово "родник" происходит от "родиться". Вот он из земли рождается... Слышь! - вдруг насторожился Черняховский. - Самолет гудит.

- Похоже, - согласился адъютант. - Вроде с запада летит. Жаль, не видно из-за деревьев.

Гул усилился, перерос в рокот, но вскоре стал слабеть.

- Опять, наверное, немцы провоцируют, - с досадой произнес Черняховский. - Но, слава Богу, подались восвояси. И когда, наконец, прекратятся эти провокации?

- Скоро, Иван Данилович, - улыбнулся адъютант. - Это я вам точно говорю. Не осмелятся немцы напасть на нас. Получат по зубам.

- Да ты, Алексей, стратег у нас, - улыбнулся Черняховский.

Неожиданно утреннюю тишину разорвал надсадный вой сирены на командном пункте, а вскоре на западе, за лесом, послышался отдаленный грохот разрывов.

Черняховский бросился бегом на командный пункт, порывисто открыл дверь штабной машины.

Его уже ждали там - радист снял с головы наушники и протянул их комдиву.

- Товарищ полковник! - услышал он взволнованный голос Онищука. - Самолеты с немецкими опознавательными знаками наносят бомбовые удары...

- Что? - голос Черняховского дрогнул. - Удары? Бомбовые? Потери?

- Потерь нет.

- Как - нет?

- Немцы бомбят оставленный нами по вашему приказу район. Мы специально его демаскировали. Установили макеты танков, бронемашин... А здесь, в новом районе, пока все тихо.

- Вот это да! Мы с тобой, Сергей, словно в воду глядели.

- Выходит. Какие будут указания?

- Указания? - переспросил Черняховский и тут же упрекнул себя за медлительность. - Майор Онищук! Слушайте боевой приказ. Объявляю вашему полку боевую тревогу. Немедленно привести полк в полную боевую готовность! Выдать личному составу патроны на руки, произвести укладку боекомплекта в танках, приготовиться к бою!

- Товарищ полковник, что делать, если над нами появятся немецкие самолеты? Сбивать?

"В самом деле - что делать? - потер в волнении занывший тупой болью висок Черняховский. - По идее - надо сбивать, и как можно быстрее, пока на тебя не посыпались бомбы. Но ведь есть распоряжение командующего войсками округа - не поддаваться ни на какие провокации. А ты можешь поддаться ей или уже поддался. А вдруг - из-за твоей ошибки разгорится военный конфликт с Германией? Или - даже война?!"

- Майор Онищук! - произнес Черняховский. - Немедленно приведите средства противовоздушной обороны в готовность к открытию огня, но огня не открывать! Ждите указаний...

- Свершилось, Сергей, самое худшее - война с немцами! Полку предстоит совершить марш, встретить противника огнем из всех видов оружия!

- Неужели война? Может, просто конфликт? Может, все уладится?

- Нет, Сергей, это - война! Действуй по-военному!

Чуть позже, когда штаб дивизии подготовил приказ комдива частям, Черняховский снова связался с Онищуком.

- Сергей! Твой полк назначается в авангард дивизии. Сам понимаешь, какую роль предстоит тебе сыграть!

- Понимаю, товарищ полковник. Спасибо за доверие!

- И еще. От полка выделяется передовой отряд в составе усиленного батальона. Кого думаешь назначить командиром?

- Майора Попова!

Падал за горизонт неестественно огромный багровый диск солнца. Ложились на траву длинные причудливые тени от деревьев и кустов.

Дивизия Черняховского выдвинулась к линии фронта для нанесения совместно с другими соединениями 12-го механизированного корпуса контрудара по врагу. На шляхах и проселках тянулись за танками и бронемашинами шлейфы серой пыли.

Навстречу танковым колоннам двигались машины и подводы с ранеными и беженцами.

Где-то впереди слышалась артиллерийская канонада.

"Соединения корпуса уже ведут жестокий бой с противником, а как покажет себя моя дивизия? - с тревогой думал Черняховский, сидя в штабной машине над картой с боевой обстановкой. - Как проявлю себя я сам?"

Полчаса назад он узнал из разведданных, что немцы ворвались в местечко Калтиненай. "А теперь, ближе к ночи, противник закрепляется на достигнутом рубеже, - оценивал обстановку Черняховский. - Севернее и южнее местечка немцев нет. Образовался выступ... А что если срезать этот выступ? Обойти противника с флангов? И ударить одновременно? Стоп! Надо подумать. Надо все взвесить... Атаковать немцев, пока они не закрепились, - рассуждал далее Черняховский. - Закрепятся - втройне тяжелее будет нам тогда".

В двух словах он изложил замысел боя майору Онищуку: передовой отряд во главе с Поповым обходит местечко с севера, основные силы полка во главе с Онищуком - с юга, и оба одновременно атакуют неприятеля.

- Маневр стоящий, - после некоторого раздумья, не отрывая взгляда от карты, ответил Онищук.

- Седьмой, слушай боевой приказ! - резко бросил в микрофон Черняховский. - Обойти противника с севера! По возможности - скрытно. Быть готовым к атаке с ходу! Южнее Калтиненая противника атакует Пятьдесят первый. Атакуете одновременно по моему сигналу!

- Двадцать первый. Я - Седьмой. Приказ понял - выполняю! - вибрировали мембраны в наушниках Черняховского.

Он возвратил гарнитуру радисту, пристально взглянул на Онищука.

- Попов не подведет, - по-своему поняв взгляд комдива, сказал Онищук...

Солнце достигло зенита, когда Черняховский приказал Онищуку и Попову, выведшим батальоны на исходные позиции, атаковать противника.

Батальоны перестроились в боевой порядок и с двух направлений устремились на врага. Немецкие артиллеристы уже успели к этому времени пристреляться и встретили атакующих организованным огнем - две машины группы Попова вдруг прервали свой бег, запылали огромными факелами, зачадили черным дымом.

Стремительным броском вперед Попов вывел батальон из-под огня. Прикрываясь мелколесьем и кустарником, атакующие танки благополучно преодолели три сотни метров, и остальная волна в грохоте пушек и лязге металла накатилась на вражеские позиции.

Бронебойные снаряды танковых пушек проламывали броневые щиты немецких орудий, горячие струи трассирующих пуль косили их прислугу, пехотинцев в мышиного цвета кителях.

Враг дрогнул.

Бросая оружие, разбегались в паническом ужасе солдаты и офицеры от мчавшихся на них, извергающих горячий свинец танков.

Со скрежетом исчезали под гусеницами противотанковые орудия, тягачи, полевое оборудование.

Громкое эхо боя далеко катилось окрест...

"Не так уж и страшен черт, как его малюют, - ублажала душу Черняховского сладкая мысль. - В короткий срок отбросим поганую нечисть от нашей земли..."

Он уже обдумывал содержание донесения командиру корпуса, когда от Попова поступил тревожный доклад: попали в засаду, противник ведет ураганный огонь... "Несем потери... Горят шесть танков... Противник обстреливает с фронта и флангов. Горят десять машин..."

- Выходите из зоны огня противника! - требовал Черняховский. - Немедленно!

"Двадцать первый, я - Седьмой. Мой танк подбит, горит... Экипаж погиб... Продолжаю выполнять задачу..."

- Держись, Седьмой! - закричал в микрофон Черняховский. - Дорогой, поддержу огнем артиллерии!

"Двадцать первый, я - Седь..." - донесся по радио слабеющий голос Попова.

Потом наступила мертвая тишина.

"Газик" Черняховского проехал по бревенчатому настилу мостика через речку с топкими берегами, обогнул высотку, остановился на лесной поляне.

К Черняховскому стремительно подошел майор Онищук, стал докладывать обстановку. Был он порывист, возбужден.

- Что с Поповым? - остановил его Иван Данилович. Он и сам знал, что в той обстановке, в которой оказался Попов, трудно было рассчитывать на благоприятный исход. И все же у него теплилась надежда - а вдруг?

- Борис Петрович погиб.

- Как это случилось? - чужим от волнения голосом спросил Черняховский.

- Батальон встретил превосходящего противника... Попов повел в атаку... Увлек личным примером. Были уничтожены две роты пехоты, три противотанковые батареи. Нес потери и батальон. Когда погибли механик-водитель и башенный стрелок экипажа Бориса Петровича, он сам повел горящий танк в атаку. Был вторично ранен, расстрелял взвод пехоты, таранил две пушки. И...

Наступила тягостная тишина.

Черняховский хорошо знал Попова. В первый день прибытия его в дивизию он долго беседовал с ним. У них оказалось много общего - оба крестьянские сыны, знают цену куску хлеба, трудолюбивы, настойчивы, жадны до знаний. Черняховскому нравилось, как Попов проводил занятия с личным составом: без упрощений, послаблений, в расчете на сильного и хитрого противника. И вот теперь его нет.

- Каковы общие потери? - первым нарушил затянувшуюся паузу Черняховский.

- Двадцать человек погибло, восемнадцать ранено. Подбито тринадцать танков, - доложил Онищук.

- Дорого заплатили за первую победу, - вздохнул комиссар дивизии Шалаев, приехавший вместе с Черняховским. - Героев теряем.

- И еще, товарищ полковник, - неуверенно говорил Онищук. - Одно обстоятельство...

- Что?

- Лейтенант Иванов - в плену у немцев.

- Командир танковой роты? Которому я часы вручил? - весь напрягся Черняховский.

- Он, - кивком головы подтвердил Онищук.

- В плену? - вскипел комиссар. - Советский командир?

- Как попал в плен? - сурово спросил Черняховский.

- Так его подожгли в бою, - тихо говорил Онищук. - Вместе с экипажем покинул машину. Был ранен. Застрелил из пистолета двух немцев, а третий - по голове его прикладом. Пытались отбить его у немцев - не смогли.

- Значит, не сдался в плен, - с облегчением вздохнул комиссар. - Раненым был схвачен врагом?

- Именно так, - подтвердил Онищук. - Уверен: Иванов в плену не запятнает честь красного командира.

- Я тоже на это надеюсь, - сказал Черняховский и обратился к комиссару: - Василий Антонович, надо подготовить представление на присвоение Борису Петровичу звания Героя Советского Союза.

- В ближайшее время сделаю, - заверил комиссар.

- Завтра же!

- Есть завтра!

- Откуда Борис Петрович родом? - спросил Черняховский у Онищука.

- Тамбовская область... Село Рассказово. - Онищук помолчал и добавил: - Родился в России, хоронить будем в Литве...

Через месяц вышел указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении посмертно майору Попову звания Героя.

В дивизии Черняховского, что непрерывно вела жестокие бои с численно превосходящей ударной танковой группировкой противника, узнали об этом значительно позже.

* * *

В 1995 году, к 50-летию Великой Победы, вышла в свет документальная повесть Юрия Федорова "О пережитом..." Автор умер сравнительно недавно, до глубокой старости работая конструктором в одном из "почтовых ящиков". Испытания на его долю выпали поистине уникальные и в то же время в какой-то мере типичные для многих фронтовиков: мобилизация на второй день войны, отступление, неудачные попытки выйти из "котла", плен, принудительная работа на заводе в Германии...

Мы публикуем отрывок из предисловия Юрия Федорова к своей книге и главу XIV в сокращении.

...при написании повести мною руководило только одно желание - откровенно и правдиво изложить факты, не освещавшиеся ранее в нашей литературе, но действительно мною пережитые. Никакие "варианты" и "версии" не имеют в ней места...

Например: по "историческим данным" Герой Советского Союза летчик Пысин Н. В. усилиями жены получил "чистые" документы, не подтверждающие факта, приведенного в фронтовой газете его дивизии, где он снят перед самолетом, с надписью: "Герой Советского Союза Пысин Н. В. погиб смертью храбрых в боях под Либавой". А он в это время уж был в плену у немцев и - живой!.. Летчик ГВФ Пысин Н. В. благополучно скончался в звании Героя Советского Союза в 1989 году!

... я обратился к Пысину с просьбой рассказать, - как ему и другим узникам удалось выбраться из шталага с его вышками, пулеметами, прожекторами и двойным рядом заграждений из колючей проволоки? Он охотно рассказал историю, достойную хорошего детективно-приключенческого фильма. Мы знали, что режим шталага был значительно строже нашего и усугублялся еще и тем, что люди все время находились в бараках, с правом выхода на час в будни и на три часа по воскресеньям. Тогда разрешалось петь под аккомпанемент гитары на площадке перед своим бараком, разговаривать, общаясь с пленными из других бараков. Собираясь перед своим бараком, они как-то, топчась на месте, случайно сдвинули часть слоя песка и земли, под которыми обнаружилась чугунная крышка канализационного колодца. Возникла идея обследовать, куда ведет он.

В одно из воскресений население барака Пысина, как обычно, вышло наружу и расположилось плотной группой на том участке, где был люк. Разгребли песок, с помощью металлического крючка от вешалки приподняли и открыли люк. В колодец по скобам в его стене спустился выбранный по жребию товарищ. Люк закрыли, присыпали песком, стали ждать, прохаживаясь тут же. Прошел час. Тишина. Проходит второй, и мы, уже начав серьезно беспокоиться, наконец услышали стук в чугунную крышку люка. Без суеты расположились мы вокруг люка, осторожно разгребли песок и тем же "инструментом" открыли крышку. "Разведчик", перепачканный в нечистотах, стоял на скобе, не имея сил выйти из колодца. Колени его оказались стертыми в кровь, хотя были предусмотрительно замотаны полотенцами, превратившимися в грязные окровавленные лохмотья.

При помощи товарищей он выбрался из люка, крышку бесшумно закрыли и присыпали песком. Измученный, с помощью товарищей он прошел в барак, где ему помогли снять грязную одежду и размотать кровавые лохмотья со стертых коленей, промыть под краном в умывальнике потертые места, переодеться в лагерную форму, замененную перед разведкой сообща подобранной одеждой. Едва он покончил с этим, как наряд из лагерной охраны начал грубыми окриками загонять людей в бараки, закрывать двери и ставни на окнах. Несмотря на перенесенные испытания, боль и крайнюю усталость, посланец был сильно взволнован, возбужден и, как только закрылись двери, окна, стал негромко рассказывать окружающим его товарищам, что ему удалось разведать.

Колодец оказался довольно глубоким - около трех метров. Когда закрыли крышку, он очутился в полной темноте и стал осторожно спускаться по скобам. Достигнув дна, на ощупь обнаружил, что в колодец входят три трубы - две небольшого диаметра, по ним вливалась вонючая жижа в третью, она была большая - около полуметра, и вытекала из колодца. Несмотря на вонь, он дышал довольно легко, видимо, воздух проходил по большой трубе. Опустился на колени и, убедившись, что свободно проходит в проем трубы, решил рискнуть - пополз на четвереньках в неизвестность. А риск был немалый: окажись на пути решетка, он не смог бы повернуть назад. Но его толкала вперед уверенность, что следующий колодец, если он будет, окажется уже за пределами шталага. А это значит свобода!

Однако следующего колодца не оказалось. Он полз уже минут 20, полотенца на коленях стали рваться от трения о шершавые стенки трубы, как вдруг почувствовал дуновение свежего воздуха, и впереди забрезжил свет! Продвинувшись еще на 25-30 метров, он достиг края трубы и смог выглянуть наружу. Труба выходила в неглубокий овраг. Выбравшись из трубы, он осмотрел колени, они почти оголились от полотенец, местами уже имели потертые, кровоточащие места и зудели. Кисти рук тоже были потерты, но не кровоточили. Поднявшись по склону оврага, он осторожно выглянул за его край и увидел, что находится примерно в 360-400 метрах от шталага с его колючей проволокой, вышками и пулеметами, а слева, примерно в полукилометре, был виден русский рабочий лагерь. Несмотря на боль, он почувствовал удовлетворение от разведки и радость от предчувствия чего-то хорошего. Но предстоял обратный путь! Пришлось заново перематывать истрепавшиеся полотенца на коленях и только потом влезать в осточертевшую трубу, благо она была невысоко. Обратный путь дался труднее. Сказывались усталость и боль от потертости коленей и рук. Несмотря на это, он двинулся обратно с чувством удовлетворения от разведки, хотя ох как не хотелось расставаться с уже достигнутой свободой. Выслушав рассказ своего разведчика-первопроходца, все вдруг почувствовали, будто уже брезжит явно различимый свет желанной свободы. Нельзя было упускать неожиданно открывшуюся возможность побега...

Важным актом стало "переселение" по частям всей группы на полную свободу. Как же происходило это "переселение"? В колодец они ныряли еще при свете вечернего солнца, а к цели прибывали глубокой ночью. Все это было очень непросто еще и по той причине, что надо было обеспечить строгую конспирацию, при которой оставалось бы незамеченным ежедневное исчезновение пяти человек. Наилучшим оказалось решение, принятое старостами блоков, когда тайной жеребьевкой каждый из десяти блоков выбирал двух или трех человек, с тем чтобы каждую из пяти ночей к выходу были готовы пять человек. Двое прорвавшихся чуть было не сорвали операцию, так как шум возле люка привлек внимание внутренней охраны, когда мы пытались не пропустить "нарушителей"... Учтя опыт "разведчика", те, кто готовился "на выход", смастерили подобие наколенников и рукавицы из одеял, сложив в два-три слоя материю. Труднее всех пришлось Герою Советского Союза Николаю Пысину - крупному мужчине весом свыше ста килограммов и ростом 190 сантиметров. В условиях лагерного "курорта" он, конечно, несколько сбросил вес, хотя в шталаге кормили все же лучше, чем у нас. Из-за своих габаритов Пысин уже при спуске по скобам в колодец испытывал неудобства, а в трубе с ее шершавыми стенками он с трудом протискивался и если бы двигался последним, то вполне мог бы застрять там навсегда. Выручил следующий за ним товарищ, хотя ему было очень нелегко ползти из-за недостатка воздуха (Пысин почти закупорил трубу своим телом). Ему приходилось, преодолевая собственные трудности, еще подталкивать Пысина, упираясь в него головой. Двигавшиеся за ним потом рассказывали, что они чуть не задохнулись. Но так или иначе все семь человек выбрались из трубы в овраг.

Было еще светло. Свободного времени было еще много до того, как вечером погаснет свет в наших бараках, что послужит сигналом, разрешающим через час начать передвижение к лагерю. Они решили откопать углубление в склоне оврага, чтобы укрыться в нем. Почва оказалась рыхлой, песчаной и легко поддавалась рукам... Когда стемнело, Пысин видел наблюдателей за лагерным освещением. И когда те сообщили, что свет в бараках погас, группа начала готовиться. Ориентироваться во времени очень помогли куранты на башне городской ратуши. Где-то в половине первого ночи "семеро смелых" во главе с Пысиным двинулись по оврагу к русскому лагерю, но так как овраг уходил влево, группа, достигнув направления на ближайшую к шталагу сторону, вышла из оврага и, двигаясь по-пластунски, поползла вдоль ограждения, следя за нижними рядами колючей проволоки. Преодолев метров шестьсот, заметили подготовленный лаз под колючей проволокой, нырнули туда по одному и оказались в объятиях встречавших. С нашей помощью поднялись по веревочной лестнице, через поднятую секцию крыши проникли в барак. К счастью, погода благоприятствовала проведению операции. Так были спасены 27 военнопленных во главе с Героем Советского Союза Николаем Пысиным.

* * *

Инвалид Великой Отечественной войны, член Союза журналистов, многие годы проработавший в сельской школе, Иван Григорьевич Яськов после ухода на пенсию по старости написал три книги: роман "Мы послужим еще ей", повесть "Спите спокойно, родные" и сборник прозы "Каждый оставляет свой след на земле", куда вошел и автобиографический очерк, рассказывающий о пребывании молодого воина в госпитале на вятской земле.

Наш эшелон, составленный из обшарпанных "телячьих" вагонов, многие из которых были изрешечены "мессерами", "споткнулся", помнится, об Курск. О том, что тут был вокзал, говорили развалины. Почти все дома ближайших улиц горбились бесформенными холмиками рыжего крошева от кирпичей. Город нас, несколько сотен раненных на Орлово-Курской дуге, не принял. И, лязгнув буферами, состав пополз дальше. Кляня всех за то, что никому не нужны, мучаясь oт жажды и жары, при которой под заскорузлыми бинтами сильнее чесалось, мы, покалеченные мужики, то и дело сплевывали с губ тяжеловесный, но чем-то облегчающий страдания мат.

Тамбов оказался снисходительнее. Санитарные автобусы доставили часть раненых в бывшее авиационное училище, где на дворе росла, как видно, день ото дня огромная свалка снятого, но все еще сохраняющего форму серо-белого гипса.

Спустя примерно месяц мы снова попадаем на поезд, который и доставляет нас в Кировские (ныне Вятские) Фаленки. Тут под госпиталь были отданы деревянные двухэтажные школьные дома. Тут вместо непременных звонков и родниково-чистых голосов детей пахло теперь карболкой и йодом, а парты заменили койки. Здесь каждый класс походил на табор, из одного угла которого доносились стоны, в другом резались в карты, в третьем спорили.

Кто-то серьезно однажды спросил:

- Знаете, почему так долго тянется война? - и сам же ответил: - Да потому, что не слушают нас. В каждом солдате ведь дремлет по стратегу.

Здесь, в Фаленках, я и обрел себе друга в высоком брюнете с тонкими симпатичными чертами лица, носившем фамилию знаменитого кобзаря.

У Бориса была сложная судьба. Офицеру, кавалеристу, ему не повезло с вышестоящим командиром, свалившим на подчиненного собственные промахи, за что последний был понижен в звании до младшего командира. Развитой, умный Борис больше молчал, храня, как думалось, какую-то тайну.

Однажды после ужина, когда палату наводнили потемки (электричества в госпитале не было), мы лежали рядом на койках, провожая взглядами поезд, уходящий вдаль. Состава не было видно. Черноту прокалывал лишь свет фонаря последнего вагона.

- Ни единой весточки не получил я из дома, - произнес Борис, - хотя освободили их, наши места... - и добавил с приглушенным вздохом: - Я был ведь женат. Красивая она, Ольга, у меня.

Дня три спустя после разговора худенькая Мария Васильевна, прежде чем начать обход, приблизилась к Борису.

- Вам, Шевченко, надо бы сплясать, - сказала врач, извлекая из карманчика халата скромный треугольничек.

Здоровая рука воина потянулась к письму, но будто в раздумье задержалась. Зачем снова потянулась, зажав его подрагивающими пальцами.

Бросая украдкой взоры на дружка, я после отмечал, как с каждым последующим днем лицо того чернело. Но не приставал с вопросами. Беду, если пришла, не вышибешь и клином. Бедой надо переболеть.

Однажды в солнечное утро с шумом распахнулась дверь, и черноволосый, с ребенка, еврейчик из соседней палаты заорал:

- Все, бгатва, дгыхнете? Наши ворвалис в Киев! - и, застенчиво улыбнувшись, спросил: - Как вы думаете, мой киоск на Крещатике уцелел?

- А ну, браво-ребятушки, залпом ур-ра-а! - вскакивая на койку, подхватил недавний партизан Николай. И полусонных еще, больных людей охватило невиданное ликование. А когда оно поугасло, ободрил еврейчика: - Да ты, если что, не горюй! Есть среди нас и столяры, и плотники. Новую, так уж и быть, торговую точку отгрохаем! - и добавил, повертываясь к Борису: - Закатили бы вы нам, кобзарь, концерт в честь победы российского воинства! Билеты распроданы.

По поводу билетов сказано было в шутку. Что же касается концерта... Несколько недель уже выходили мы перед сном на пустынную школьную площадку, где запасная лестница соединяла два этажа. Выходили петь. Пел, точнее, он. Я - вторил.

Нигде в других местах, как до этого, так и потом не попадались мне помещения с таким редкостным, как там, резонансом. Так что тенорок Бориса звучал необыкновенно душевно. Вернее сказать, лился, проистекал легко, переходя на любые тона, проникая, как рассказывали, в отдаленные уголки довольно объемного, пахнущего смолой здания. И все в этом здании, даже стоны, слушая его, замолкали. Особенно хорошо это было заметно в моменты, когда подбиралась очередная песня.

Дня за два - за три до упомянутого события с украинской столицей мы опять вглядывались во тьму, поджидая "свой" поезд. Но рубинового огонька все не было, должно потому, что в природе творилось что-то невероятное. То ли дождь сек землю, то ли вихрила преждевременная пурга-мешанина из мокрого снега.

- Вот и на душе у меня так, - обронил товарищ, запнувшись. - Умыкнул какой-то фрицевский офицер мою красотку...

Я понял: хотя дружку тяжело, очень тяжело, миновал все же кризис.

А концерт тогда состоялся. Молодость как-никак свое брала. К тому же не мог Борис пренебречь просьбой таких же, как он сам. Только песни звучали другие. Про турецкую княжну. Про Галю, которую упрашивали поехать с собой казаки.

Незадолго до нового 1944 года мы были вызваны на комиссию, решившую нас обоих, что называется, списать. Но товарищ не согласился с ней, принявшись упрашивать врачей направить в действующую армию, хотя был ранен серьезно, совершенно одинаково со мной. Не хотел ехать он в родные края. Не было у него никого теперь там. Отравлено было вконец, похищено прошлое счастье.

Так я оказался на Рязанщине, куда от дружка шли частые обстоятельные весточки, оборвавшиеся месяца через три...

Люди, немногочисленные теперь уже мои сверстники! Может, кто-нибудь встречался еще после Фаленок с моим другом Борисом? Сообщите об этом, пожалуйста, мне. Я серьезно убежден: каждый живший и живущий на земле оставляет на ней след.

* * *

В. М. Краснуха, 1942 г.

Дети и внуки, потомки Веры Михайловны! Мы публикуем фотографию и письмо вашей матери и бабушки, чтобы вы всегда помнили о героическом прошлом наших замечательных женщин!

* * *

Вспоминает Александр Семенович Шкатов - рядовой Великой Отечественной войны, 113-го Отдельного разведывательного артдивизиона 1-го Украинского фронта, после - выпускник МВТУ имени Баумана, инженер-лейтенант, ныне - пенсионер, член клуба ветеранов войны, труда, Вооруженных Сил и правоохранительных органов Ленинского района города Тюмени.

Последний залп

Берлин был взят, немцы сопротивлялись лишь в районе рейхсканцелярии.

Наше командование предъявило ультиматум о безоговорочной капитуляции и определило срок. До вечера была тишина, жители стали выбираться из укрытий, с удивлением рассматривали оружие, автоматы, погоны. "Катюши" готовы дать залп, ждут. Немцы поглядывают туда с любопытством, кто-то на коленях - крестится. Мы устали, им не мешаем. Пусть смотрят и думают. Гвардейские минометы стоят вдоль какой-то штрассе, расчеты были рядом, ждут приказа. Все ждут. Смеркалось.

Залп артиллерии корпуса взорвал тишину. Рев одной-то "катюши" впечатляет, а тут - все разом. Небо озарилось трассами, у крестящихся руки замерли на полпути ко лбу. Вслед грянули гаубичные батареи, земля задрожала. От рейхстага доносился непрерывный гул. Нашей работы не требовалось - снаряды ложились точно и плотно. Мы хотели, чтобы бункер провалился в тартарары и парням не довелось умереть в последней атаке. Что думали немцы - не знаю, только слышалось: "Гитлер - капут!"...

После боя отдыхали в большой квартире многоэтажки, и я зашел в подвал к прятавшимся там от войны жителям. Оружия не взял, только в кармане кое-что. Завел разговор, сначала представился, что, мол, вот из 10-го класса тюменской школы № 1 мы добровольцами, всем классом, вступили в Красную Армию, и вот теперь я здесь, в Берлине. Они потихоньку окружили меня и стали внимательно слушать. Я рассказывал про Сибирь, Москву, родную Владимирщину, про город Ковров, где я вырос. Потом они дали мне довоенную карту Германии и попросили рассказать, что с ними дальше будет. Я спросил у них карандаш, стал придумывать новые границы, рисуя и поясняя что к чему... Один из них попросил расписаться. Я расписался, поставил дату: 2 мая 1945 года. Мужик сразу же забрал карту себе, я не возражал - храни на память!

Сказал им слова Сталина: "Гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий..." Смотрю - повеселели. Потом я спел им песню "Широка страна моя родная...", по-немецки (в школе учили). Не хлопали, но вижу - понравилось, давай, мол, еще. Стали говорить, что они простые рабочие, социалисты, коммунисты... где кто был, кем работал... о войне ни слова. Разговорились, но тут у входа появился Саша Балакин и сказал, что меня требует лейтенант.

Наверху спросили, о чем шла беседа. Я рассказал, и меня все стали ругать, зачем я Пруссию Польше определил: ни за что ни про что... Не жирно ли будет? Оправдывался как мог. Потом смеялись. Однако другие границы я угадал довольно точно...

* * *

В молодежной газете города Ангарска "Родина" от 6 мая 1999 года была опубликована заметка члена Союза журналистов России Николая Крюкова.

В августе 1972 года в селе Урик проходил пионерско-комсомольский слет "Дорогой отцов", которым руководил наш земляк Василий Петрович Лызин. Читатель видит его на снимке в центре. На груди его - "Золотая Звезда" Героя, принадлежавшая Маршалу Георгию Константиновичу Жукову.

История этой медали такова.

Лызин и Жуков вместе участвовали в боях на реке Халхин-Гол и озере Хасан. Были друзьями.

Во время Великой Отечественной войны их общение прервалось...

Но они встретились у стен Берлина, где наши союзники, теперешние "могучие ястребы" НАТО, 5 мая 1945 года решили проверить мощь брони русских воинов. В общем, провоцировали "драчку" примерно такую же, как потом в Ираке, Югославии. Жуков скомандовал Лызину ответить тем же. Лызин с батальоном танков Т-34 зашел в тыл союзникам и мощным огнем обратил в беспорядочное бегство целый корпус не участвовавших в боях американских танков.

Союзники подумали, что на них обрушилась армада спрятавшихся танков гитлеровцев, и дали дёру подальше от Берлина.

За эту операцию Жуков снял "Золотую Звезду" со своего мундира и под мощное "ура" прикрепил ее к комбинезону В. П. Лызина. За что Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин понизил Г. К. Жукова в должности.

Но после случившегося, как бы то ни было и где бы то ни было, если бывшие наши союзники пытались заявить о своем приоритете во Второй мировой войне, наши дипломаты напоминали им о событии 5 мая 1945 года. Это приводило их в замешательство и вызывало неловкое молчание, что являлось как бы компрессом "байкальской воды" на их горячие головы...

Фронтовики, запечатленные на снимке, уже ушли из жизни.

Фото Н. Крюкова

* * *

И еще информация из газеты "Родина", еще одна трагически-героическая судьба фронтовика - очередной "камешек" в "мозаику войны".

Очень важную и нужную мысль высказал в февральском номере "Нашего современника" за этот год главный редактор журнала Станислав Куняев: "Нам нечего надеяться на официальных историков и продажных летописцев рыночной демократии, на прикормленную в различных "институтах" и "фондах" образованщину с академическими и докторскими званиями. Будем осмысливать свою историю и великую советскую цивилизацию сами".

Фотография в семейном альбоме

П ерелистывая страницы бабушкиного альбома, я увидел фотографию молодого красивого парня в форме военного летчика. Потом еще его фотографии, где он стоит в обнимку с другом. Над одной фотографией сверху подписано: "Сталинград. 1943", на второй: "Дрезден. 1944", потом - "Берлин. 1945", "Берлин. 1948".

- Кто это? - спросил я.

И бабушка рассказала мне о своем брате.

Михаил Алексеевич Дудин родился в 1924 году. Со школьной скамьи ушел на фронт. Здесь, в Иркутске, в Красных казармах, проучился шесть месяцев и в свои неполных 18 лет был направлен в летный полк штурманом.

В 1942 году ушел на фронт. Очень долго не было писем. Потом пришло письмо из госпиталя, в котором он сообщал, что был контужен. Подбили их самолет. Они долго шли по снегу, выбирались к своим, голодали, портянки примерзали к сапогам. Потом госпиталь, и снова - фронт. День Победы он встретил в Берлине. Война окончилась, живые стали возвращаться домой, а он вернулся только в 1948 году: восстанавливал Берлин. Вернулся и вместе с сестрой, которая младше его на девять лет, пошел в десятый класс. Он всегда говорил: "Самое страшное - это война, она отняла у нашего поколения все: юность, здоровье и мечту". И это правда.

Потом поступил в институт, но не смог учиться: страшные головные боли доводили чуть ли не до безумия. Окончил политехникум, двадцать девять лет отработал на комбинате. Умер в 1980 году. Ему было всего пятьдесят шесть лет.

Эта война отняла у него не только юность, но и жизнь.

На его могиле - памятник, на мраморной плите - самолет и две фотографии: одна - гражданская, а другая - военная, и даты: 1942-1948; 1924-1980.

У памятника останавливаются люди, смотрят и не понимают, что это все значит. Я тоже не понимал - теперь знаю... И буду помнить об этом всегда. А на фотографии в альбоме он красивый, молодой, улыбающийся, как будто хочет сказать: "Что приуныл? Ведь сейчас-то нет войны, мы все сделали, чтобы ее не было".

Андрей ИВАНОВ

* * *

Уважаемая редакция!

У всех нас, русских людей, есть свои воспоминания о Великой Отечественной войне. В этот юбилейный для начала этой войны год хочу предложить вам рассказ-воспоминание о некотором небольшом событии, произошедшем с одним человеком в те уже далекие, трудные годы.

И да пребудет милость Божия и Божее благословение со всеми вами, благоугождающими своему Отечеству трудами и заботами о его крепости и процветании.

С искренней признательностью и уважением

Чистов Виктор Владимирович

г. Москва

Маленькое чудо в декабре 1941 года

З акончилась Божественная литургия. Новые колокола Благовещенского храма качнули истринские берега, рассыпались праздничным звоном в снежных просторах, зычно аукнулись в сосновых лесах и сопредельных селах. Хорош зимний Никола на Руси! Любит и чтит православный люд святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских, чудотворца. С надеждой взывает к нему: "О, всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче и везде в скорбех скорый помощниче!"

"И не напрасно взывает", - думал седой старик, неспешно спускаясь от храма к старому мосту через реку Истра и направляясь в сторону лешковского холма.

В начале подъема он приостановился и, задумчиво поглядев себе под ноги, на дорогу, обратился к синим, златозвездным куполам собора, широко перекрестившись и тихо обронив:

- Только и всех делов, кабы не так...

- Что не так, дед? - полюбопытствовал десятилетний внук, только что отстоявший вместе с ним литургию с молебном и теперь чинно вышагивающий рядом.

- Что не так-то? - добродушно улыбнулся дед. - А вот, - рука его емко очертила Божий храм, - если бы не он и не тот, которого мы нынче почитали в нем, не ходить бы нам с тобой о сию пору по этому вот склону, не поскрипывать чистым снежком под ногами.

- Почему?

Внук недоверчиво посмотрел на часто любившего пошутить деда. Но на сей раз, похоже, дед не шутил.

- Так ведь не было бы нас: ни меня, ни, соответственно, твоего отца, ни тебя - все бы вместе со мной и кончилось, вот здесь, на этом самом месте, так и не начавшись.

Внук задумался, внимательно разглядывая оснеженную землю под ногами, словно пытаясь высмотреть в ней что-то особенное. Потом тихо попросил:

- Дед, а дед, расскажи.

- Что ж рассказывать? Невеликое событие в масштабах всей жизни на земле, - улыбнулся дед.

- Раз мы живы, значит, великое, - убежденно сказал внук.

- Ну, коли так, слушай...

Минометные батареи немцев, расположенные уже в деревне Красновидово, работали как хорошо отлаженные часы. Каждые десять-пятнадцать минут нахабинская дорога через лешковский холм, где стояли в обороне наши воинские части, покрывалась черным кустарником сплошных разрывов. Омерзительный вой, заканчивающийся оглушительными хлопками разрывающихся мин, леденил сердце, заставляя непроизвольно приседать на корточки. Ужасно хотелось зажать уши руками, чтобы не слышать его. В такие минуты я усиленно пытался представлять себе всех вместе взятых киношных героев, каких только знал, которые бесстрашно гарцевали на поле брани, не кланяясь вражеским осколкам и пулям. Мне тогда было, как теперь тебе, десять лет. На недостаток фантазии и воображения я не жаловался. Но все было тщетно - преодолеть страх до конца мне при всем желании так и не удавалось. Каждый раз приходилось бояться и сигать, как зайцу, через опасный, хорошо пристрелянный участок дороги. Узкий мост. По обеим сторонам река Истра. И вот здесь-то и требовалось перетаскивать санки с зерном. За один рейс я мог взять только один мешок - на большее силенок не хватало. Было голодно. Ели мерзлую конину, отпиливая ножовкой ляжки убитых в поле лошадей и потом сутками распаривая задубелое мясо в печках. Пшеница, да и рожь тоже, по тем временам выходила дороже золота. Ожидая со дня на день прихода немцев в Павловскую Слободу, торопились вывезти в соседние деревни, что подальше, самое ценное, необходимое. Зерна было ни много ни мало - пять мешков, все наши запасы на неограниченный срок. В ближайшую хорошую продовольственную перспективу никто не верил. До того ли было? Москву бы отстоять... Вот и держались из последних сил за то, что имели, чтобы с голоду не помереть окончательно. Я во всем семействе старший - мужик. Отец - прадед твой - ушел на фронт в самых первых числах войны. Потом последнюю весточку получили от него из-под Ржева. Мать - хворая, бабка - старая, братья - мал мала меньше. В общем, как ни крути, я крайний - хозяин, одним словом. Кровь из носу, пять раз надо пересечь проклятое место хотя бы в одну сторону. Обратно, без груза, было проще - по пересеченной местности аллюром.

Так вот, этот храм Благовещения Пресвятой Богородицы был последним пристанищем перед смертельно опасным броском. Здесь, под его стенами, я и прочий люд, эвакуирующий глубже в тыл свое добро, делали решительную передышку, собираясь с духом и силами. Дальше приходилось мчаться без всякой для себя пощады. Церковь эта тогда была уже недействующей, обветшалой. Потом и колокольню взорвали под предлогом опасного ориентира для немецкой авиации, направляющейся бомбить Москву.

В тот день рядом со мной остановились мужчина с женщиной средних лет и, как сейчас помню, затеяли между собой разговор о чудесах.

- Ну какие в наши дни чудеса? - рассуждала женщина. - Вон немец прет, скоро в Москве будет. Кучу народа побили. У меня в деревне Юрьево сестру фрицы пристрелили. Вот и все чудеса. Какому Богу до нас нынче дело? Церкву вот запустили, разрушили... А по всей Россеи-матушке сколько наковыряли, напохабили? Истово люд Божий - взашей, правильных попов - на Соловки! А теперь чудес подавай? Я нынче так думаю: ежели Гитлер нас всех не прибьет - то и чудо будет. А чтоб святые промеж нас ходили, как древле...

- Не было того, однако, и древле, - морщился мужик. - Выдумки всё. Чтоб проще помирать было. Вот хоть давай мальца этого спросим...

Тут он обратился ко мне:

- А, парень, страшно помирать-то?

- Страшно, - ответил я.

- А вот ежели бы вроде как понарошку: ну, будто спишь, сон видишь - это жизнь, а проснулся, штаны надел и пошагал - это то, что почитают за смерть. Тогда как? Страшно?

- Тогда нет. Только, если по-настоящему, то душе штанов не надо, ей и так удобно, она - красивая.

- Вот те раз! - зареготал мужик. - Да ты, брат, феномен. Молодец, попом будешь! Красивая, и порток не надо... - ну, уморил! Пошли вместе. С тобой, в случае чего, и помирать не страшно. Давай уж подсоблю, что ли: видишь, очередная прореха в обстреле.

- Не надо, я сам.

Осерчав на мужика то ли за его насмешку, то ли еще за что, я спрятал веревку от санок за спину.

- Ну, как знаешь, молодец! Не поминай лихом. Авось встретимся где-нибудь в краю небесном... Без порток...

Женщина тоже весело смеялась, называя меня "философом кислых щей".

- Почему "философ"-то, когда в таких случаях принято говорить "профессор"? - сердито крикнул я им вдогонку.

Но они в ответ, махнув на меня руками, только расхохотались еще громче.

Очередная серия взрывов утихла. На всё про всё у меня было десять-пятнадцать минут, и я поспешно поплелся за ними вслед.

Я быстро шел и думал: "А правда, что такое настоящее чудо? Ну, бабка рассказывала, что вроде бы исцеляются от всяких болезней у святых мест, замуж по молитве удачно выходят, иные даже святых людей видят и разговаривают с ними, что-то наперед в жизни знают, ну и прочее, тому подобное. Только это ведь все по рассказам, а как оно на самом деле бывает - про то неведомо. Вот мужик с теткой, - я сердито посмотрел в спину веселой парочки, - хохочут, чуть пузо не трескается, поди попробуй, докажи им тут что-либо..."

Так думал я, поспешая, и замечтался, представив себе, как было бы здорово, к примеру, у Бога мороженое попросить - десять или даже сто порций таких, как у Левочкина, местного мороженщика, аппетитных кружочков из холодной молочной массы в тощих вафельках, - попросить и тотчас получить; вот тогда бы, пожалуй, замолкли бы и эти пересмешники, а так, поди, поспорь с ними...

И вдруг у самого края моста, не переходя его, я словно понял в себе отчетливое предложение вернуться:

"Сынок, тебе в другую сторону, - будто сказано было мне, - посмотри, где тебя крестили?"

Я взглянул назад, на только что оставленный храм, чуть замешкался, соображая, в чем тут дело, и... вдруг санки мои полетели с крутосклона прямо под мост. Мешок бухнулся в сугроб, у самого края реки. Я опрометью, не помня себя, ринулся вниз, за зерном. И тут словно сломались хорошо отлаженные "немецкие часы": красновидовские шестиствольные минометы отвратительно взвыли совершенно непредусмотренными залпами. Над мостом понесся огненный смерч. Заухало и затрещало горячее разорванное железо. На какое-то мгновение я оцепенел от мысли: что бы со мной было, не задержись я по эту сторону моста и не скатись мой злополучный мешок к реке?

"А как же баба-то с мужиком? - тотчас прошибла меня мысль. - Ведь с собой звали, помочь хотели..."

С трудом волоча отдельно мешок и санки, я едва выбрался наверх и, не переводя дыхания, пустился что было мочи домой.

Спустя часа два, когда стрельба поутихла и "немецкие часы" вновь заработали в прежнем отлаженном режиме, я перебрался на другую сторону реки.

Вот здесь, у самого подножия этого холма, - в следующую зиму шестьдесят лет тому стукнет - лежали мои знакомые. Мертвые, они как будто удивленно смотрели на меня широко раскрытыми глазами и говорили: "А, парень? Как же это так случилось? Ведь мы шутейно обо всем говорили, а вышло вон как..."

Дед замолчал, с задумчивым удовлетворением разглядывая отреставрированную церковь. Словно точеная из мрамора, сияла она светлее самого снега. Над ней кружились птицы, внутри нее, как и в былые столетия, шла жизнь.

- Значит, они так и не проснулись? - странно спросил внук.

Дед, помедлив, ответил:

- Почему? Вероятно, "проснулись", только вряд ли эту жизнь следует сравнивать со сном, слишком большой смысл заложен в ней для человека. Знаешь, как правильно в песне хорошей поется:

Сережка ольховая, легкая, будто пуховая,
Но тронешь ее - всё окажется в жизни не так,
Так значит, что жизнь не такая уж вещь пустяковая,
Когда в ней ничто не похоже на просто пустяк.

Внук помолчал, что-то усердно обдумывая, и вдруг твердо заявил:

- А знаешь что, дед? Это лучше, что они все-таки т а м "проснулись", здесь бы они и теперь все равно без мороженого не поверили бы, что Бог есть.

* * *

В предисловии к документальной книге Александра Сухарева "На муромской дорожке" глава города Мурома Петр Кауров писал:

"Рано или поздно человек привыкает ко всему. Привыкли люди и к войне. Но не могли матери привыкнуть к горю. И каждая новая похоронка обрушивалась непривычным и неожиданным несчастьем. А их пришло в Муром в годы войны более семи с половиной тысяч. Семь с половиной тысяч мужей, отцов, сыновей и дочерей, братьев и сестер не вернулись к родному очагу. Это не просто напоминание. Это - боль незаживающая. Она не прошла. Она осталась. Она не должна проходить.

Об этом и повесть Александра Сухарева "На муромской дорожке", чье детство в городе на Оке было опалено военным лихолетьем. Это не только воспоминания, но и напоминание о том, какой ценой досталась Великая Победа даже для жителей тихого тылового городка, никогда не видевшего фронта, не слышавшего грома пушек..."

Предлагаем вашему вниманию несколько отрывков из повести Александра Петровича Сухарева - уроженца города Мурома, выпускника юридического факультета Казанского университета, государственного советника юстиции 3-го класса, что приравнивается к званию генерал-майора, Заслуженного юриста РФ, Почетного работника прокуратуры.

Как это начиналось

Ж или мы на окраине города, улица небольшая, извилистая, горбатая, всего двадцать домов, Козьеречковская называлась. С одной стороны река, с другой - железная дорога, в центре - базарная площадь, памятник Ленину на ней, бывший монастырь, в котором были военное училище и краеведческий музей. Чуть дальше, на берегу реки, сгрудились корпуса текстильной фабрики имени Розы Люксембург и Карла Либкнехта, а за ними - Народный дом "Водник", наш двухэтажный деревянный дом, школа и баня из красного кирпича.

Гордостью города был железнодорожный мост через реку. Строили его долго, всем миром. Трудились и по ночам, запалив костры. Землю возили на телегах. Так возвели сначала высокую насыпь, а затем мост. За мостом, до самого горизонта тянулись заливные луга. В начале лета, когда река входила в свои берега, приезжали цыгане, размещались табором в лугах.

Нам повезло: жили в городе, а раздолье, как в деревне. Соседи выкармливали поросят, по оврагам паслись козы. Ночью брехали собаки, по утрам горланили петухи.

А тут война!..

У речной переправы возник самотеком базар. Продавали все, что можно было, и все дешево. Много было мяса и рыбы. Повсюду белела разбросанная яичная скорлупа, блестели на солнце пустые бутылки из-под водки. В огромных чанах варили на кострах речные ракушки для свиней. Торговали сосновыми шишками для самовара и дровами, распиленными и расколотыми на плашки, уложенными на телегах. У огня, на виду у всех, кузнечили цыгане, выковывали скобы, подковы, кочерги. Стучали молотками, озорно балагурили, собирая вокруг себя зевак.

- Братья и сестры, православные и неправославные, крещеные и некрещеные, - канючила старуха-попрошайка, выставляя вперед ладонь с монетами, - иду по пути Христова, несу свою юдоль скорби, умываюсь у колодца, питаюсь тем, что подают.

Она горбатилась, вытаскивала из-под головного платка пучок седых волос, старалась разжалобить людей.

Люди хмурили брови, освобождали ей дорогу, но денег не давали. Попрошайка гневно каркала:

- Идет беда страшная, гееннский огонь разрушит дома, изуродует людей и земли. Примите общую молитву, просите на коленях Бога нашего о помощи.

Ее голос заглушал громкоговоритель на столбе: гремела песня, известная всем наизусть: "Стоим на страже всегда, всегда, а если скажет страна труда - винтовки в руки! В карьер! В упор! Краснознаменная, смелее в бой, смелее в бой!"

Когда громкоговоритель на мгновение замирал, старуха кричала особо громко:

- Близок час суда Божьего...

Я и Вовка Кондаков, мой друг, не спускали глаз со старухи. Кондаку не нравилось, что та крестилась кулаком, в котором сжимала монеты. Решил проверить ее на жадность: бросил на землю пустой кошелек, привязанный за нитку, а сам затаился за будкой "Квас - морс". Попрошайка воровато глянула по сторонам, пригнулась, чтобы сцапать кошелек, но кошелек, к ее удивлению, скакнул вперед. Попрошайка повторно кинулась за ним, но кошелек исчез совсем. И тут старуха смекнула, что ее надули. Разом вцепилась в рыжие волосы Кондака. И кто знает, чем бы кончилась потасовка, если б не парни в косоворотках и сапогах. Двое из них потащили старуху в милицию.

Цыгане вдруг закричали:

- Немцы!

Возникла суматоха. Люди пошвыряли товар на телеги и погнали лошадей к лесу, окружившему город плотным забором с трех сторон. Оттуда их турнули: в лесу был военный завод, там заняли оборону красноармейцы.

Порядок в городе навели только к обеду. На дверях и на окнах дома "Водник" развесили плакаты: "В ответ на наглое нападение фашистских громил просим зачислить нас в ряды Красной Армии для защиты социалистического Отечества: Георгий Иванович Солдатенко - капитан буксирного парохода, Василий Солдатенко - первый штурман самоходного судна, Александр Солдатенко - шкипер баржи".

Солдатенко были потомственными речниками, их знала вся река - от Касимова до Горького. Георгий Иванович и его сыновья выглядели именинниками - в холщовых выглаженных кителях с ярко начищенными пуговицами.

Состоялся шумный митинг, выступали все желающие, красиво говорил Георгий Иванович:

- Дорогие земляки! Вероломный враг напал на нашу любимую Родину, бомбит мирные города и села, построенные нашими мозолистыми руками. Но нас и наше рабоче-крестьянское государство не запугать. Мы развеем миф о непобедимости германо-фашистской группировки, война пройдет за пределами нашей священной земли. Будем бить гитлеровскую шайку и его приспешников на их территории. Поклянемся, что очистим нашу родную землю от кровожадного захватчика, будем гнать и беспощадно уничтожать озверевших варваров до последнего. Русский закон - фашистскую погань вон! Клянемся!

- Клянемся! - ухнула в ответ площадь.

Запели "Интернационал". Люди записывались добровольцами в народное ополчение, в истребительный батальон.

Началось шествие с оркестром по улице. Оркестр гремел без устали: "Стоим на страже всегда, всегда!.." Впереди, со знаменем пароходства, вышагивал Солдатенко-старший, за ним - его сыновья. На реке торжественно, не переставая, гудели пароходы. Забили церковные колокола.

Митинг продолжался до глубокой ночи.

По радио передавали о тяжелых боях на границе.

Вечером жильцы нашего дома вынесли столы во двор, чтобы торжественно проводить на фронт Солдатенко-старшего и его сыновей. Играл патефон.

Мама не пустила меня к столу, объяснила:

- Там взрослый разговор...

Сами проводы Солдатенко-старшего и его сыновей я постыдно проспал. И не мог себе простить этого все последующие годы.

Первый удар

Нашу школу приспособили под госпиталь, и вскоре сюда стали привозить раненых.

Димка, мой друг-приятель, засел у госпиталя в дозор: вдруг отец появится, а его сын не встретит. Он притулился с умным видом у госпиталя и, чтобы его не шуганули, играл в войну: одной рукой водил в воздухе, изображая наш самолет, воинственно жужжал, другой швырял мелкие голыши на стекляшки, рассыпанные на земле. Так он громил фашистских гадов.

Я примостился рядом.

У госпиталя сгрудились женщины. Дядька в белом халате оттаскивал их от дверей, твердил:

- Не положено, гражданочки-матери! Не положено!..

Женщины окружили первый автобус, пришедший от железнодорожного вокзала, второй, третий... Метались в забытьи от машины к машине, заглядывали в окна. Димка, изловчившись, ловко проскочил к дверям автобуса, но толпа отшвырнула его в сторону. От обиды он чуть не заплакал.

Распахнули двери госпиталя. Женщины образовали живой коридор, замерли.

Раненых несли на носилках. Они были завернуты, как куклы, в бинты с ног до головы. Один из них, с грязными пятками, торчавшими из-под бинтов, вдруг улыбнулся и пошевелил кончиками усов. От удивления я опешил: раненый улыбался и топорщил усы именно мне. Меня что-то смутило, что-то в его лице почудилось знакомое.

В тот же день я решил увидеть Усатика еще раз. Просто он не выходил у меня из головы.

Я перелез через забор госпиталя и плюхнулся в крапиву. Большой двор зарос репейником и лебедой. У забора громоздились школьные парты, полыхала бузина, облепленная воробьями. Стоял трезвон, хоть затыкай уши. Появился дядька, который отгонял женщин от госпиталя. Его называли Камбала: он был одноглазым, но видел отменно. Камбала подошел к женщинам, вертевшимся у окон, молча отвел их за ворота. Тетки ругались почем зря. Камбала безмолвствовал. Тетки ворчали, что у него нет креста на шее и Бог возьмет другой глаз. Камбала и тут не раскрыл рта. Он плакал тем глазом, которого у него не было.

...Дома я выпалил с порога:

- Мама, у папы усы есть?

- Опять ты что-то выдумываешь, - холодно ответила она. Мама смотрела куда-то сквозь меня, на стену, где висела фотография отца, затянутого в командирские ремни. Усов у отца не было.

В последние дни мама вела себя странно: на работу не ходила, сидела неподвижно у окна, куталась в папино пальто. Пальто она берегла пуще всего. Не хотела, чтобы папа ходил в шинели, когда приедет на побывку домой: люди, встретив военных на улице, перво-наперво спрашивали про фронт, а потом плакали. С начала войны папа не прислал ни одной весточки. Мама переживала, но внешне крепилась.

Однажды мама долго не спала ночью - сидела на кровати, поперек ее, прислонившись спиной к стене, где был ковер. Когда я просыпался, садился плечо к плечу. Молчали. Каждый думал о своем. Мне вспоминалось одно и то же.

Выбегаю на крутой берег реки и замираю: раздолье до самого горизонта. Там спит солнце, оно просыпается, ворочается, освещает облака. Река еще в тумане, но неугомонные утки уже в заботах - смело плавают среди барж. Натруженно поскрипывают транспортеры, по ним нескончаемым потоком ползут из трюмов барж речной песок, каменный уголь, щебенка. Буксиры недовольно шипят: "Чап-чап! Чап-чап!" Торопят людей в дорогу.

А вот и светило! Река разом вспыхивает тысячью огоньков, пароходы и буксиры, как по волшебству, разом становятся из белых розовыми.

Появляется папа, прижимает к себе, согревая меня своим телом. Так здорово сидеть рука об руку, не сговариваясь, смотреть вместе на пароходы. Нам давно хочется пробраться на один из них и уплыть в неведомый, далекий мир, где вода вспыхивает от солнечных лучей тысячью блестящих светлячков. Папа обещал, что мы обязательно поплывем на пароходе в Рязань, откуда он был родом.

...Утром мама сказала, что надо быть мужчиной, подальше спрятать слезы: папу убили! Я не мог в это поверить. Такого не могло быть. Просто мама не знала, что наш папа в госпитале. У меня что-то оборвалось внутри, ноги ослабели. Я не мог поверить, что раненый улыбался мне просто так. Хотелось крикнуть: "Папа!" Я стал куда-то падать, падать. Все стало черным.

Моего отца - младшего лейтенанта Григория Дмитриевича Латышева убили 25 июня 1941 года в поселке Нявери, у финской границы. Похоронили в братской могиле северо-западнее поселка, в пятистах метрах от него. Так писал в похоронке капитан 106-го отдельного мотоинженерного батальона П. Евстифеев.

Прислали и личные вещи отца: расческу, очки... Отец был инженером-строителем.

Хлеб

О н только снился... Этот черный хлеб с глазами картошки, когда его разломишь. Хлеб приносил радость, тепло, будто уже весна и ты лежишь на траве, подставив лицо солнцу.

Но хлеба не было.

- Кушать хочу! - захныкала Валенка, наша квартирантка-беженка, заметив, что я пошевелился под одеялом. На Валенку давно напала странная напасть: она тянула в рот все, что можно было жевать - сушеный шиповник, вяленую свеклу, ветки сосновой хвои, приготовленные для лечебного отвара. Ей постоянно хотелось есть.

Я встал с постели, в которой согревался от стужи. Уже несколько дней не топили печь, не было дров. Комната стала холодной, стены в углу отсырели, плакали ржавыми пятнами. Меня покачивало от голодухи, кружилась голова. Но я все-таки приготовил на примусе котлеты из картофельной шквары. Они назывались "шлеп-на-шлеп".

Мама, вернувшись с работы, громко хлопнула дверью, бодро спросила:

- Дети, еще не спите?

Мама работала во фронтовой бригаде, получала за это двести граммов хлеба. Когда она приходила домой, приносила хлеб. Без хлеба мама прокрадывалась к постели, как тень, бесшумно. Я делал вид, что крепко сплю.

Сейчас мама зажгла уголек, плавающий в блюдечке с керосином, и я увидел сквозь тусклый свет хлеб. Это не сон! Это не сон! Это не сон! Так нестерпимо хотелось взять хоть один ломтик хлеба, но мама сурово смотрела на меня. Огонек отбрасывал наши тени к стене. Тени большие и сильные, будто собрались на пир великаны и делят между собой добычу.

Я ждал, когда мама разделит хлеб, втягивал раздутыми ноздрями сытный дух, боялся упустить толику вкусного запаха, глотал слюну, предвкушая угощенье. Раньше, когда еды было вдоволь, мы тоже садились ужинать все вместе и нам было весело. Теперь я еле-еле сдерживался, чтобы не протянуть руку и не сцапать без спроса хлеб. Мою руку удерживала какая-то неведомая сила.

Мама, положив кусочки хлеба на ладони, взвешивала их, как на весах. Долго вымеряла, следила за тем, чей рот раскроется больше. Сквозь слезы хлеба кажется меньше. Это пугает меня, стараюсь не моргать.

- Павлик! - мама передала мне хлеб. - Ты вырос! Скоро станешь совсем большим, как твой папа. Он был высоким и всегда пригибался в дверях, чтобы не удариться о косяк.

Мама обманывала. Слабый, маленький, я готов есть и этот хлеб, и тот, который принесут завтра и послезавтра, и так бесконечно есть... Сколько хочешь! Мне хотелось есть даже во сне. Я давно решил для себя: кончится война, я съем целый каравай хлеба и в придачу тарелку пшенной каши.

Я отбегаю в сторону, неожиданно для себя кричу:

- Ты обманщица! Ты только говоришь, что я вырасту. А Валенке дала хлеба больше...

Я в этом убежден, мама обделяла меня во всем. Я постоянно зябну от холода, а носки она связала деду Пантелеймону, а Пантелеймон старый и ему некуда ходить.

Мама попыталась прижать меня к себе, прикрыть мой рот, чтобы я не кричал. Ей известно: стоит только меня прижать к телу, как я прекращаю ссориться, соглашаюсь со всем. Но сейчас я не люблю ее руки: они не могут принести хлеба, много хлеба, целую буханку. Кто-то украл мой хлеб, решив проверить, как я буду реветь. Я знаю - это сделал хитрый, кровожадный Гитлер. Это он убил моего отца, лишил меня силы, украл хлеб... Это от него, людоеда, все людские беды на земле.

Ночью мне приснилась весна, а в небе большая, вместо солнца, булка. И все вокруг был хлебное: я лежу на хлебе, и под головой у меня мягкий хлеб, и покрыт я теплым хлебом. И деревья рядом росли хлебные. Мама улыбалась - высокая, стройная, с синими глазами, спрашивала: "А что, ты разве не знал, что хлебные деревья бывают?!"

Чужаки

В апреле умерла Валенка. Тело завернули в большую простынь и, взявшись за ее концы, унесли. Кровать осталась непокрытой. На матраце были нарисованы красные яблоки и желтые груши.

А через несколько дней наступила ростепель. Снег на глазах сжался в небольшие белые островки, открыл землю. От земли струился нагретый воздух. И хотя с реки еще тянуло холодом, весь день только и слышно: "тюк-тюк-тюк!" - долбили капли по карнизу окна.

Утром я увидел зеленую траву, словно какой-то кудесник утыкал наш двор сосновыми иголками.

По мостовой брели пленные. В помятых френчах с блестящими пуговицами, чужих пилотках. Они придерживали котелки, чтобы не звенели, хотели прокрасться по городу незамеченными.

Один из них - в кителе, накинутом на голое тело, - нагло смотрел на меня, выкатив бесцветные глаза. Наверняка это был тот германец, который убил по приказу Гитлера моего отца. Немец смотрел на меня дерзко, он улыбался. Таким наглым я и представлял фашиста. Сейчас он находился в двух шагах от моего дома, на моей земле и не боялся меня.

Я сжал кулаки и бросился на врага.

- Утихомирьте Павлуху! - крикнул Вдовин, наш сосед, перегородив мне дорогу костылем.

Чьи-то руки сцапали меня за одежду, втянули в толпу, загородили от меня фашиста, который улыбался.

Пленные пришли и не торопились уходить. Худые и костлявые, как скелеты, сбежавшие из музея, они цепочкой входили в баню. Другие, которые мордастые, развалились на траве. Один из них, подложив под голову ранец, играл на губной гармошке. "Крэкс! Крэкс!" - издавала гармошка противный звук.

Пестрели в траве банки из-под консервов. Банки были яркими, чужими. От них невозможно было отвести взгляда и нельзя было взять: они пугали своей пестротой.

Потом пленные просили хлеб, молча, не раскрывая рта. Шли вдоль забора, показывали на животы. Соседи отходили в сторону. Хлеба не было ни у кого.

Вдовин, удобно положив обрубок ноги на костыль, оставался на месте. Громко сплевывал после каждой затяжки цигарки, смотрел на немцев в упор.

Я протиснулся вперед, чтобы снова напасть на врага, но не успел: меня остановила мама. В руках она держала несколько картофелин. Страшная догадка поразила меня.

- Кому?! - закричал я, чтобы люди видели, как мать жалеет фрицев. Сердце громко стучало.

- Иди, сынок... - прошептала она чуть слышно, стараясь вложить в мою руку картофель.

Я отпрянул в сторону, чтобы убежать от позора, но мама крепко ухватила мое плечо, подтолкнула к пленным:

- Иди!

* * *

В пятом номере журнала за этот год был опубликован документальный рассказ нашего постоянного автора Владимира Виноградова, воевавшего в 1943-1944 годах радистом-разведчиком на Воронежском и 1-м Украинском фронтах.

Владимир Павлович продолжает свои военные мемуары.

Молитвой матери

Летчик-истребитель младший лейтенант Николай Машинистов потерял управление своим ястребком. Сбитый им "фокке-вульф", распуская черный шлейф дыма, отвалил, стремясь уйти за линию фронта и там раскрыть парашюты. Но из-под сине-белого потолка вынырнул "мессершмитт" и засек увлеченного боем Николая. Як-3 умело нырнул в пике и хотя не задымил, но и не вышел из него, а завертелся в штопоре. Такой "высший пилотаж" ожег пилота страхом: не на параде отказала система управления.

За колпаком крутоверть сливала небо, землю, облака, пляшущий солнечный диск. Николай крутился слитно с машиной, новенькой, желанной, до этого боя не обстрелянной, менять ее было невыразимо жаль. "Менять?!" Они неостановимо неслись навстречу смерти - в обмен на красно-черный взрыв с обломками. На жизнь в восемнадцать лет.

Не в агонии и панике он нажимал, давил, дергал все, что могло выправить Як, и в этой жажде жизни и борьбе с гибелью откуда-то из нутра вырвалось: "Господи! Помоги!" И мгновенно осознав, что не по чину сразу обратился к Нему, крикнул, прорываясь сквозь свистевший воздух:

- Мама!.. Мамочка, помолись за меня!

"Помолись!" В самую короткую из молитв войдут по времени десятки таких падений. Но у Спасителя иное измерение. Быстрей звука и света достигает любой обращенный к Нему глас. Только если из обнаженной души исторгнут, разверзаемой мукой и надеждой на Единственного, а не из хитрости и корысти. И тогда не эхом, а высшей наградой отзвук.

Почти у самой земли, источавшей все свои запахи, вздыбленной, вспаханной не бережным лемехом, а рваным металлом, сытой не зернами, щедро политой кровью, поруганной всячески человеком, но готовой принять любого, святого и грешника, вывинтился вдруг штопор, словно выдрался из гнилой пробки, и выпрямил полет подранок. В подскоках, подобно псу, вынюхивающему следы к дому, пробежал и встал, остывая, раненый, но живой.

Николай взглянул на часы. Запомнил время до минуты. Оглянулся - не видит ли кто - и перекрестился. Как мама учила малолетнего. Кого стесняться, кому видеть? Но уже бежали к нему, слава Богу, свои...

Четверо сыновей было у Колиной матери в ту пору. У тети Марфуши, как мы ее звали. От Петра Машинистова, родного брата моей бабушки Александры Алексеевны, по мужу - Нагорновой. В начале двадцатого века служил Петр Алексеевич, названный моим прадедом в честь великого царя, в лейб-гвардии Измайловском полку. Стоял в строю на правом фланге. Под два метра ростом. По нему ровнялись бравые гвардейцы знаменитого полка русской армии.

Верностью и героизмом славился полк. Отличался в войнах со Швецией, Францией, Турцией, Германией, освобождали измайловцы Болгарию. В декабре 1825 года первыми присягнули Николаю I.

И была в семье тайна Петра Алексеевича, связанная со службой в полку.

Однажды стоял Машинистов в карауле в Царском Селе. Подошел к нему на прогулке сам Государь Император Николай Александрович. На руках держал сына, Наследника и Цесаревича Алексея. Еще годовалого младенца. Малыш потянулся вдруг к гвардейцу в яркой форме, в отблесках солнца от металлических частей и галунов амуниции и, как все дети, схватил за нос или за усы ручонкой и залился веселым смехом. Государь взял винтовку у великана-гвардейца, по Уставу Императору дозволялось, а малютку передал ему на руки как бы взамен.

Непоказное единение Царя и Наследника престола с русским солдатом не запечатлели, конечно, ни на фото, ни в красках, но в сердце гвардейца осталось. Думаю, тоненьким слоем легло и у Государя. Ведь сказал же, приняв погодя царевича из сильных рук: "Видишь, пошел к тебе сам. Дети чувствуют доброе сердце, к кому угодно не пойдут. Запомню тебя, солдат". Не договорив: "Коль придется". Время было смутное, тревожное. Пускала пузыри первая антирусская революция. Но и спустя долгие годы царствования не собрал подле себя Николай II таких преданных воинов. Окружили предатели. Разожгли враги России новую смуту, рухнула Держава и долго умывалась кровью. И мальчика в простой солдатской гимнастерке расстреляли палачи вместе с отцом и добивали штыками.

Была и еще одна тайна. Старший сын Петра и Марфы Сергей подростком добровольно прислуживал Святейшему Патриарху Тихону. В последнюю Отечественную его не призвали - по возрасту, к тому же работал он на оборонном заводе. Но в свой срок службу в армии отбыл. Служил примерно, видно по фотографии, на которой дядя Сергей снят с двумя треугольниками в петлицах, младшим командиром. На голове - шлем, называемый "буденновкой". Только это неверно. Суконные шлемы особого образца были пошиты не для гражданской междоусобной войны, а заготовили их загодя по велению Императора, по типу древних русских шеломов, для кавалерии. Чтобы русские витязи, одолев тевтонов, вошли в них и долгополых шинелях с "разговорами" - цветными лентами поперек груди - в поверженный Берлин. Русская армия, бесспорно, взяла бы его, как брала при Елизавете Петровне и при Сталине. Если бы не предательский заговор изменников.

В столицу "третьего рейха" вошел другой сын измайловца - Алексей Петрович, сержант пехоты. Освободив Белоруссию и Польшу. А Петр Петрович выпускал грозные "ястребки", на которых летал их младший брат Николай. За всех сыновей молилась тетя Марфа, клала поклоны Спасителю, Пречистой Богородице, Николаю Угоднику, Иоанну Воину, Сергию Радонежскому, другим святым, покровителям православного воинства и честных тружеников России. От образов в своем домишке в Лефортово переходила в православную церковь неподалеку, при Немецком кладбище. Молилась и помогала обихаживать храм.

В декабре 1944 года я вернулся с войны после тяжелого ранения в Карпатах. Скоренько пришла к нам с бабушкой ее невестка Марфуша на меня, живого, взглянуть, а главное - выспросить о Николае. Не встречал ли на фронте? Нет, не встречал, да и на разных фронтах воевали, к тому же он - в авиации, а я - в танковой армии. Не порадовал, зато она рассказала случай.

- Однажды днем, и число помню, и время, до минуты, схватило у меня вдруг сердце, так защемило. "Коля, что с тобой, родненький?" - догадалась и упала на колени перед киотом. Стала молиться. А ведь я и ранним утром, чуть свет, и перед сном... "Помилуй, пресвятая, сыночка моего Коленьку, сохрани. Чую, плохо ему до крайности, смерть вплотную подступила. Сохрани и помилуй! Ведь он ближе к Сыну Твоему - в небе летает..."

Наивно, конечно. За сто метров под землей можно быть к Богу, чем, скажем, в космическом аппарате, если без веры в Него. Но - вымолила сына. Вернулся с войны Николай живым и невредимым, высоким и красивым, с орденом Красного Знамени. Рассказал про случай со "штопором", из которого вышел чудом, вспомнив Бога. Подтвердил, что совпало с предчувствием мамы не только день в день, но даже в часы и минуты. "Ей-Богу, правда!" Да разве о таком врут?

"А с тобой ничего подобного не происходило?" - спрашивали друзья, выслушав мой рассказ об этом чуде. Нет, со мной не могло. Я ведь в Бога не верил. Но, с другой стороны, и Николай был тоже пионером и комсомольцем, в партию вступил, и хотя дядей мне приходился - одногодок.

Вот и я... не в глухой деревне, в Москве родился. Бабушка не доверяла роддомам имени всяких там клар цеткиных, крупских, прочих грауэрманов, а позвала знакомую акушерку и приняла внука из ее рук. Дома и окрестила, назвав по имени батюшки - отца Владимира. Матери же, носившей красную косынку, доказала, что в честь ее Ленина. Вот и соревновались в моем начальном духовном развитии две силы, абсолютно противоположные. Сиял позолотой и серебром темноликий киот, отражая красные и синие огоньки лампадок, а наискосок взирал из черной рамки "белокурый ангел" Володя Ульянов... Поначалу бабушке пришлось припрятать крестик, вместе с головой могли сорвать в ту пору, надел его только после ее смерти, царство ей небесное, но уже не снимаю.

"Происходило?" Обольщением всплывает в памяти.

В 44-м, под Бродами, укрывались от артобстрела с Валентином Лариным в окопе. Недолет, перелет, земля дрожала. Влетел снаряд и... не разорвался. Словно кабан, подстреленный охотником, чухнулся и притих. Кто-то начинил снаряд песочком: то ли немецкие рабочие-интернационалисты, то ли наши люди, угнанные в Германию... "Бог спас", - сказал Валька.

Мы вылезли из окопа и пошли спать в хату. А к утру только стены от нее уцелели. Мы - в крошеве и осколках стекла, но - живы!..

* * *

Герой Советского Союза, генерал-полковник инженерных войск А. Ф. Хренов пишет в предисловии к рукописи бывшего полкового инженера А. Ф. Копий:

С каждым годом фонд нашей мемуарной литературы о Великой Отечественной войне пополняется новыми работами. Но среди них очень мало материалов о саперах полкового звена.

В "Записках полкового инженера" как раз говорится о работе по инженерному обеспечению боевых действий стрелкового полка, о полковых саперах.

Правдивое описание боевых дел, забот и хлопот войскового инженера производит хорошее впечатление на читателя и внушает доверие к автору.

Материал особенно ценен тем, что в нем освещаются бои по прорыву и окончательному разгрому блокады Ленинграда...

Прорыв

16 января 1943 года до Рабочего поселка № 5 оставалось всего 1,5 километра, но перед нами находился центральный вражеский оборонительный рубеж, который шел от поселка по узкоколейной железной дороге до станции Подгорной и Рабочего поселка № 7. Этот рубеж был сильно укреплен. Артиллерийским огнем не удалось уничтожить все огневые точки. Продолжались огневые налеты противника и с Синявских высот.

С рассветом 16 января в 1-м батальоне у капитана А. В. Носкова с его наблюдательного пункта, а проще говоря, из стрелковой ячейки, отрытой наполовину в снегу, наполовину в торфе, детально изучаем лежащую впереди местность.

Прямо перед нами северная окраина поселка, чуть правее - кирпичное здание завода ВИМТа (Всесоюзного института механизации торфоразработок), частично сохранившееся, и еще несколько полуразрушенных заводских построек. В самом поселке домов почти не осталось. Перед заводом - не до конца сгоревшая роща. Она немного закрывает обзор. Значит, и немцам от завода плохо видно. Мы понимающе переглядываемся с Носковым. Остальное пространство открытое и изрыто воронками, как говорят, перепахано снарядами и минами. Сплошных заграждений не видно: разбросанная взрывами колючая проволока, остатки деревянного забора. Противник огня не ведет, если не считать снарядов, летящих с высот через равные промежутки времени.

Я спрашиваю комбата:

- Ну, а как вчера вечером, когда подошли сюда?

- Почти так же. Но стоило нам выдвинуться вперед, в атаку, как немец открывал сильный пулеметный огонь - не поднять головы. Перед поселком и в подвалах домов еще много огневых точек.

- Пожалуй, надо ударить на завод через рощу, - предлагаю я.

- Я тоже так думаю, - говорит Носков.

Докладываем по телефону командиру полка. Он "подбрасывает огонька". Под его прикрытием редкие цепи стрелковых рот батальона пошли в обход поселка через рощу. К 16 часам окопались на опушке рощи. Дальше пройти не удалось. Противник, словно опомнившись, открыл плотный огонь из минометов по роще и подходам к заводу ВИМТа.

Решено утром 17 января провести короткую артиллерийскую подготовку, ввести в бой танки в сопровождении саперов для разминирования в ходе боя и подрыва огневых сооружений (дзотов), которые окажутся "живыми". Для уничтожения дзотов практически выводились все орудия полка и часть дивизионных. 1-му батальону полка приданы бойцы химического и ампулометного взводов. Были в полках в то время такие взводы, имевшие на вооружении ампулометы, стрелявшие специальными ампулами с зажигательной смесью. С ампулометным и химическим взводами шел сам начальник химической службы полка младший лейтенант Крестьяников. Саперов возглавил командир взвода младший лейтенант Володя Лукин. В моем резерве оставалось всего одно отделение саперов.

Серое зимнее утро 17 января. В 10 часов ударили гвардейские минометы "катюши". И, словно стая огненных птиц, над нами, шурша, пролетели мины. Потом в поселке загрохотали частые взрывы, слившиеся в один сплошной гром, облако дыма повисло над развалинами. Через мгновение заговорила артиллерия. Сначала можно было расслышать отдельные орудийные и минометные выстрелы, но они тут же слились в оглушительный гул. Казалось, кто-то стопудовым молотом непрерывно бьет в огромную пустую бочку. Вся дивизионная, полковая и прочая артиллерия "работала" на поселок № 5 и позиции противника справа и слева. Отчетливо слышны были залпы и разрывы орудий Ленинградского фронта. После такого огня, казалось, ничего живого не останется на позициях противника.

И вот атака. Против ожидания ожили некоторые огневые точки, из которых фашисты поливали пулеметным огнем наши редкие цепи бойцов. Но, главное, губительным был минометный огонь. Только вперед! Только вперед! В этом - победа. Это понимали все. Пошли на позиции врага танки 98-й танковой бригады (командир - полковник З. Т. Пайкин, начальник штаба - майор И. А. Глобин). Но для танков простора здесь нет. Канавы, свежие воронки с водой и торфяной жижей. Вот один танк прорвался, другой подорвался на мине (как оказалось, фашисты успели установить несколько десятков мин перед самым поселком и заводом ВИМТа "в наброс", чуть прикрыв снегом).

Под огнем противника саперы обнаружили и подорвали 34 противотанковые мины и уничтожили один дзот.

Володя Лукин в ходе боя вскочил на броню танка и указал другим проход в минном поле. По броне, высекая искры, ударили пули. Лейтенант упал...

Товарищи на плащ-палатке вынесли тело Володи в тыл полка. Жалко было погибших саперов, жалко других бойцов, героически отдавших жизнь под Рабочим поселком № 5, но особенно безгранична горечь утраты молодого парнишки Володи Лукина. В то время я думал, что же мне написать его невесте Лене Ходыревой (я ее знал по письмам, которые мне доверял Володя).

Весь день 17 января продолжался упорный бой. Наши пехотинцы подошли вплотную к поселку и заводу, окопались в снегу, в воронках, укрылись в остатках металлических труб большого диаметра. Но в поселок ворваться не удалось.

Жуткое зрелище представляла окружающая нас равнина. Почерневший снег с зияющими воронками, дымящийся торф, горящие развалины домов, огненные разрывы мин и снарядов...

После гибели Володя Лукина, уже в сумерках, я собрал оставшихся в строю саперов в сохранившемся блиндаже. Сюда два наших бойца притащили первого раненого фашистского солдата. Это был рослый блондин. Я воспользовался своими некоторыми знаниями немецкого языка и задал ему несколько вопросов. Но он еще был наглым и самоуверенным... или пытался казаться таким.

На вопрос, много ли солдат осталось в поселке, он ответил:

- Унс зекс миллионен! (шесть миллионов).

Но когда я допустил вольность и пригрозил ему, что его не доведут до штаба, он вынужден был сказать, что в поселке погибло более трехсот человек; не считая раненых, солдат осталось мало.

Пленного повели в штаб дивизии.

К ночи наши люди очень устали, и бой затих. Ночью действовала только дивизионная разведка. Она обнаружила, что противник увозит остатки своей техники на юг, в Рабочий поселок № 6 и Синявино...

Утром 18 января у железнодорожной насыпи между заводом ВИМТа и Рабочим поселком № 5, после мощнейшей артподготовки и решительной атаки, встретились бойцы нашего 1-го стрелкового батальона и батальона 136-й стрелковой дивизии Ленинградского фронта. Вскоре на крыше завода затрепетало красное знамя. Все это произошло как-то неожиданно. Так всегда бывает, когда какое-нибудь событие долго ожидаешь.

Объятия, возгласы, поздравления. Смешались шинели, полушубки, маскировочные халаты. От ленинградцев мы узнали, что два часа назад севернее нас, в Рабочем поселке № 1, соединились воины 123-й стрелковой бригады Ленинградского фронта и 372-й стрелковой дивизии Волховского фронта.

Итак, блокада прорвана!

Вечером штаб полка перебрался в поселок и разместился в полуразрушенном доме. Мы выпили по 100 граммов вина за победу, за Ленинград, закусили трофейными консервами (а наш шпиг все же лучше).

А потом начальник связи полка Гомонов настроил приемник на Ленинград. С затаенным дыханием слушали мы торжественный голос диктора:

"Блокада прорвана! Мы давно ждали этого дня. Мы всегда верили, что он будет. Мы были уверены в этом в самые черные месяцы Ленинграда - в январе и феврале прошлого года. Наши погибшие в те дни родные и друзья, те, кого нет с нами в эти торжественные минуты, умирая, упорно шептали: "Мы победим!" Они отдали свою жизнь за честь, за жизнь, за победу Ленинграда..."

* * *

Валентин Петрович Воробьев - участник Великой Отечественной войны, капитан 1-го ранга в отставке, лауреат нескольких литературных конкурсов, посвященных 55-летию Победы, и обладатель многих почетных грамот за пропаганду славных традиций Военно-Морского Флота - не один десяток лет посвятил увековечению памяти героев-фронтовиков, признанных и безвестных: морских летчиков, катерников, подводников... Листал пожелтевшие от времени подшивки газет в Ленинской библиотеке, изучал дела в Центральном военно-морском архиве. Из весьма объемистой летописи человеческих судеб, вышедшей из-под пера В. П. Воробьева, мы отобрали для публикации лишь малую толику.

Сам погибай, а товарища выручай

О сенью 1982 года в Ленинград приехали на 25-летний юбилей выпускники военно-морского факультета Военно-политической академии имени В. И. Ленина. То была волнующая встреча. Шутка ли! Ведь за четверть века многое изменилось: один поседел, другому расческа уже не требуется... Объятия, воспоминания... Говорили и об учебе в Военно-морском политическом училище имени А. А. Жданова, которое для многих явилось ступенькой на пути в академию.

Запомнился диалог двух капитанов 1-го ранга запаса.

- А помнишь Виктора Кускова? - спросил Вадим Никольский.

- Кто же его не помнит! - воскликнул Юрий Киселев.

К разговору подключились многие. Вспоминали высокого, стройного моряка с красивым, интеллигентным лицом, с вдумчивым взглядом серых внимательных глаз. В тщательно отутюженных брюках и фланелевке с синим воротником, окаймленным тремя белыми полосками, внешне, формой, он был похож на других курсантов. И все же были особые, характерные черты, отличающие его. Нет, не только Звезда Героя Советского Союза, сверкающая золотом на синей фланелевке.

- Очень скромный был курсант, - продолжал Вадим Никольский. - Никогда не хотел выделять себя из нашей среды, не кичился своим высоким званием Героя.

А мне вспомнилось, как однажды, в послевоенный год, в училище на Малой Охте, во время перерыва между лекциями на площадке трапа, куда мы выходили на перекур, на просьбу рассказать о подвиге старшина 1-й статьи Виктор Кусков тихо произнес:

- Что там рассказывать? Я сделал то, что должен был сделать, и поступил так, как поступил бы каждый из находящихся здесь. Разве не так?

...Виктор Кусков родился в 1924 году в деревне Перелоги Рамешковского района Калининской области. Не выделялся бойким характером в школьные годы, не отличался особо и когда подрос. Вдумчивого, старательного и отзывчивого матроса уважали и любили товарищи и друзья по электромеханической школе учебного отряда Северного флота, в которой он учился в 1943 году и которую окончил с отличием. Учеба Виктору давалась легко, но в душе он с нетерпением ждал того дня, когда пойдет на корабли, будет участвовать в боевых походах. Радости краснофлотца не было конца, когда узнал, что его, моториста 3-го класса, направляют в бригаду торпедных катеров Краснознаменного Балтийского флота. Это известие было сверх всяких ожиданий. Виктор знал, что на катерах служат смелые, отважные люди. И когда молодой моряк менял черную ленту бескозырки на гвардейскую оранжево-черную, дал сам себе клятву, что оправдает звание гвардейца в предстоящих боевых походах.

А их было много. Тогда корабли Краснознаменной Балтики прочно держали оборону Ленинграда и Кронштадта. Большая, очень большая нагрузка ложилась и на "москитный флот", к которому относили торпедные катера. В отличие от больших кораблей, которые не могли выйти в море из-за сильной минной опасности, катера вели активные боевые действия на вражеских коммуникациях, несли дозорную службу, ставили минные заграждения... Более чем в 40 боевых выходах участвовал Виктор Кусков в первый год службы на Балтике.

Вот один из эпизодов. Катер, на котором мотористом служил В. Кусков, вел бой с кораблями противника. Моторист надежно обеспечивал заданный командиром ход, быстро выполнял каждую команду, передаваемую с мостика по машинному телеграфу и переговорной трубе. Все шло хорошо. Бой, казалось, близился к концу. И вдруг в моторном отсеке разорвался вражеский снаряд. Был разбит левый мотор, поврежден маслопровод правого. Виктора контузило. На какое-то время он потерял сознание. Очнувшись, краснофлотец молниеносно оценил обстановку. Он видел, что масло не поступает в мотор, который вот-вот мог выйти из строя, заглохнуть. Случись такое - катер потеряет ход. Этим немедленно воспользуется враг, который попытается захватить катер. Исход боя могли решить секунды. И тогда, преодолевая боль, Виктор подполз к маслопроводу. Некогда было искать какой-либо материал, чтобы устранить неисправность, и краснофлотец голыми руками зажал пробоину. Горячее масло, металл обжигали ладони, пальцы. Боль была адская. Но мысль о том, что может случиться, если мотор заглохнет и катер потеряет ход, придавала силы моряку, и он не отнимал рук. Катер в тот раз благополучно прибыл в базу. За этот и другие боевые походы гвардии старший краснофлотец В. Д. Кусков был удостоен ордена Красной Звезды, медалей "За отвагу", "За боевые заслуги". Да, Виктор мог себе сказать, что не зря носит на бескозырке оранжево-черную ленту.

...В ночь на 1 июня 1944 года четыре вражеских сторожевых корабля, тральщик и два миноносца пытались прорваться в Выборгский залив. Четыре торпедных катера под командованием Героя Советского Союза капитан-лейтенанта В. П. Гуманенко решительно атаковали противника. Катер старшего лейтенанта В. Некрасова под сильным артиллерийским огнем вырвался вперед и поставил дымовую завесу. Под ее прикрытием остальные катера пошли в атаку. По ним вели огонь более 100 автоматических и полуавтоматических пушек. Несмотря на это, катер старшего лейтенанта С. А. Глушкова с короткой дистанции выпустил торпеды и потопил вражеский корабль. Два других торпедных катера под командованием старшего лейтенанта А. В. Суворова, встретив сильный заградительный огонь, не смогли приблизиться к противнику. Они атаковали его с другого направления и торпедировали сторожевой корабль. Вышедшие на помощь Гуманенко четыре торпедных катера под командованием Героя Советского Союза И. С. Иванова потопили еще один сторожевой корабль.

Во время этого боя был подбит катер лейтенанта М. Н. Хренова, на котором служил Виктор Кусков. На палубе начался пожар, который вскоре охватил весь катер. Виктор Кусков и Григорий Матюхин сражались с огнем за живучесть корабля. На моряках горела одежда, волосы, неимоверно жгло тело, из ран лилась кровь.

Исчерпав все возможности борьбы с огнем в моторном отсеке, моряки выбрались на палубу. Здесь лежали раненые. Григорий Матюхин и Виктор Кусков надевали на них спасательные пояса, спускали за борт.

Командира моряки обнаружили в рубке. Тяжело раненный, он был без сознания. Рядом лежал офицер соединения лейтенант Прушинский.

- Товарищ командир! - громко воскликнул Виктор.

Тот медленно открыл глаза, едва слышно произнес:

- Оставить катер!

Известно, что согласно требованиям корабельного устава, традициям, установившимся на флоте, командир покидает корабль последним. Да разве можно оставить катер, оставить раненых? Этого не могли допустить ни Матюхин, ни Кусков; они хорошо знали и другую морскую заповедь: "сам погибай, а товарища выручай". Старший краснофлотец Кусков надел на командира пробковый спасательный пояс и вместе с ним спустился за борт. Офицеру штаба помогал главный старшина Григорий Матюхин.

Оба моряка старались как можно быстрее "отбуксировать" офицеров от горящего катера. Это было нелегко: ведь оба и сами были ранены. Соленая вода разъедала раны и обожженное тело. Кускову порой казалось: нет, не выдержать, нет, не хватит сил... "Я-то ладно, а командир, - пронеслась мысль. - Его надо спасать". И вновь откуда-то брались силы, и моряки поддерживали раненых офицеров, подбадривая друг друга.

Вскоре раздался сильный взрыв. В воздух взлетели обломки катера.

Силы оставляли Кускова и Матюхина. Но несгибаемая воля, чувство долга перед спасением раненых офицеров и надежда на помощь придавали им новую энергию. И они держались. Утром над местом гибели катера появился наш самолет. Снизившись, он обследовал участок моря, разыскивая людей. Кусков и Матюхин кричали, махали руками. Летчик заметил их и, покачав крыльями, ушел в сторону нашего берега. А вскоре подошел торпедный катер и доставил моряков на базу.

Когда смертельная опасность миновала, Кусков и Матюхин почувствовали, насколько они ослабли и как сами нуждаются в помощи. Два с половиной часа моряки держались на воде, спасая раненых командира и офицера, борясь за их жизнь. В госпитале врач насчитал у Виктора более 20 осколочных ран.

За участие в потоплении трех кораблей противника, отвагу и героизм, проявленные при этом, и за спасение раненых офицеров гвардии старшему краснофлотцу Виктору Дмитриевичу Кускову и гвардии главному старшине Григорию Ивановичу Матюхину Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 июля 1944 года было присвоено звание Героя Советского Союза.

Талисман

Первые дни войны капитан-лейтенант Дмитрий Климентьев Ярошевич, командир подводной лодки Щ-310, встретил в море, в боевом походе. Только 10 июля, исчерпав запасы автономного плавания, "Щука" направилась на базу. Узкими таллинскими улицами Ярошевич быстро шел домой, в семью. Спешил. Не стесняясь прохожих, порой переходил на "бег трусцой". Ожидал: сейчас обнимет, поцелует любимую жену Машу, возьмет на руки сразу обеих дочурок: трехлетнюю Нину и годовалую Галочку, закружит с ними по комнате. Знал: Нина пролепечет: "А что ты мне сегодня принес, папа?"

Что сегодня принесет папа? Да ничего. Хорошо, что сам живой остался. И скажет: "В следующий раз обязательно новую куклу Таню принесу".

Но не было вопроса, не было крепких объятий, не было жениных поцелуев.

Сердце сжалось от предчувствия чего-то страшного, когда, позвонив, капитан-лейтенант не услышал торопливых шагов жены, радостных и звонких возгласов малышек-дочурок. Торопливо достал ключ и с трудом, не сразу вставив его в замочную скважину, открыл, наконец, дверь.

В комнате было - как после погрома.

- Вакуировались они, Дмитрий Климентьевич, вакуировались, - повторяла вышедшая в коридор старушка-соседка.

- Куда эвакуировались? Куда уехали? Адрес знаете? - нетерпеливо задавал вопросы флотский командир.

- Не знаю, миленький, не знаю, - вытирая слезы, говорила соседка. - Я бы тоже уехала, да куда мне, старой? Помру в дороге. А ваших увезли.

Дмитрий Климентьевич понимал, что сборы, видимо, были короткими. Захваченная врасплох, растерявшаяся Мария Михайловна наскоро собрала в дорогу необходимое для детей бельишко, одежонку, оставив все ценные вещи в квартире. Разве много возьмешь, унесешь, когда на руках две дочки-малышки?!

Капитан-лейтенант бессильно, тяжело опустился на стул. Что же делать? Где искать адрес родных? Куда они уехали? К кому обратиться?

Закрыв комнату и передав ключ соседке-старушке, Дмитрий Климентьевич со щемящим сердцем уходил из родного дома. Ничего не взял из вещей. Взял лишь из ящика стола семейный альбом. И еще взял маленького, сантиметров 10 величиной, негритенка - любимую игрушку дочурки Ниночки, "пупсика", как называла негритенка малышка, которого любила и с которым не расставалась даже во сне. И снова подумалось командиру-подводнику: "Да, сборы были, видать, спешными, если Ниночка даже "пупсика" своего забыла..."

С того июльского дня 1941 года Ярошевич не расставался с "пупсиком". Это был его талисман. Он поклялся тогда маленькой дочурке Ниночке, что отомстит проклятым фашистам, будет бить их беспощадно. И клятву свою сдержал: два транспорта, один - в 1942 году, другой - в 1944-м, потопили подводники под его командованием...

С галса на галс ложилась подводная лодка, производя поиск противника. И вот вечером 17 марта 1945 года командир отделения гидроакустиков, старшина 2-й статьи Павел Крючков доложил:

- Шум винтов транспорта, трех военных кораблей, левый борт, курсовой девяносто!

Продолжительный сигнал ревуна бросил экипаж по тревоге на боевые посты.

- Торпедная атака! Лево на борт! Курс триста двадцать пять градусов! Носовые и кормовые торпедные аппараты к выстрелу приготовить! - одну за другой отдавал команды капитан 3-го ранга Д. К. Ярошевич.

Подводники действовали во время торпедной атаки умело, быстро, как единый, хорошо отлаженный механизм.

В голосе командира чувствовались уверенность, спокойствие, и эта уверенность передавалась всему экипажу. Каждый подводник верил в опыт, мастерство командира, и командир в свою очередь был уверен, что каждый подводник точно выполняет на своем боевом посту то, что надо делать. Все шло как на учении или тренировке, по крайней мере, внешне выглядело так. Те же сосредоточенные, серьезные лица, тот же блеск в глазах, азарт атаки, азарт боя, итог всего, к чему готовится моряк, ради чего он служит.

К-53 маневрировала для выхода в торпедную атаку.

Прошли считанные минуты, и зазвучало протяжное:

- Но-с-с-овые а-а-п-п-а-р-а-т-ы!

И отрывисто, резко:

- Пли!

"Катюша", как почувствовали в отсеках, слегка вздрогнула своим могучим стальным телом, освобождаясь от трех выпущенных веером торпед. Со скоростью 44,2 узла они устремились к вражескому транспорту.

В отсеках, в центральном посту повисла тишина. Слышалось лишь монотонное журчание гирокомпаса. Все с нетерпением ожидали результатов атаки. И вдруг услышали сильный взрыв.

В 18 часов 23 минуты "катюша" всплыла под перископ. Командир прильнул к окуляру. Атакованного транспорта на водной поверхности не было. Лишь корабли ходили малым ходом. Они занимались спасением тонувших гитлеровцев.

Командир прошел по отсекам, поздравил подводников с победой.

После атаки противник ожесточенно преследовал "катюшу", сбросив на нее около 300 глубинных бомб. Но она вышла победителем из неравной схватки. Тогда, в марте 1945 года, фашистское радио не раз сообщало о потоплении совет-ских подводных лодок в том районе, где находилась одна К-53. А она - жила!..

Дмитрий Климентьевич встретился в Ленинграде с семьей лишь летом 1945 года.

- Возьми, Ниночка, своего "пупсика", - сказал боевой командир подросшей за долгие военные годы разлуки дочурке. - Мы воевали вместе. И твой "пупсик" тоже...

Все, что могу

Треугольником сложенные тетрадные или из оберточной бумаги листки...

Обратный адрес - "Полевая почта..." Треугольный штемпель: "Красноармейское, бесплатно". И еще штемпель: "Просмотрено военной цензурой". Письма с фронта... В те далекие сороковые годы Тоня (так звали добрую, приветливую женщину, бессменного нашего почтальона) приносила их от отца, старших братьев Вениамина и Николая, от сестры Зои, артиллеристки-зенитчицы, защищавшей небо Москвы.

Я развертывал сложенные в треугольник тетрадные листы и по просьбе матери читал письма вслух. Мама читать не могла: глаза ее застилали слезы. Прижав к груди моего младшего брата - десятилетнего Борю, она слушала. Слушала, вытирая слезы радости, если фронтовые треугольники приносили добрые вести. Слезы горя и печали, когда узнала, что Николаю, старшему сыну, пулеметчику, осколком фашистского снаряда выбило глаз и он находится на излечении в госпитале. Смахивала со щек слезы горя, когда Тоня принесла горькое сообщение: Вениамин пропал без вести...

Помню лето 1942 года. Призвали в армию моего друга детства, 17-летнего Васю Шкурина. На очереди были мы, ребята 1926 года рождения.

- Мой отец может определить тебя на работу в водный транспорт, - доверительно говорил мне сверстник Костя Королев. - Бронь дадут, на фронт не пошлют. Подумай, скажешь. Отец сделает...

Думал я недолго, может, несколько секунд. За эти секунды мне зримо представился фронт, бои, мои родные - отец, два брата и сестра. Их письма, их вера в победу.

- Нет, Костя, не хочу на бронь, - ответил я твердо. - Не хочу на водный транспорт...

Осенью 1943 года с железнодорожного вокзала приволжского города Кинешма паровоз повез наш состав - вагоны-теплушки с трехъярусными дощатыми нарами, - на действующий Краснознаменный Балтийский флот. Молодой лейтенант в черной шинели, в черных брюках и в черной флотской фуражке сопровождал нас. После двухнедельного следования (днем преимущественно стояли где-нибудь в лесу, затаившись от вражеской авиации и артиллерии) паровоз доставил нас в блокированный Ленинград...

Многие мои друзья-одногодки сгорели в танках, навечно уснули после яростных атак пехотинцев, погрузились в морскую пучину...

А мой сверстник Костя Королев, поступив в водный транспорт, получил бронь. Работал бакенщиком. Нелегкий был у него труд. Кое-кто говорил: "Зато в тылу. Жив остался"...

Вернемся, однако, к письмам с фронта. В материале Центрального военно-морского архива, повествующем о боевой судьбе командира 9-го гвардейского Краснознаменного минно-торпедного полка Северного флота, гвардии подполковника Бориса Павловича Сыромятникова, я с волнением не раз прочитал и переписал в свою рабочую тетрадь его письмо к матери с пометкой на конверте: "Прошу отправить семье, когда не приду с боевого задания".

"Здравствуй, дорогая мама!

Это будет мое последнее письмо к тебе. Ты его получишь, когда меня не будет...

Мама, тебе не придется краснеть за меня. Я во имя Родины отдам все, что могу. Я уверен, что эти гады будут разбиты. Русский человек никогда не будет рабом. Я выполняю твой наказ - беспощадно громлю фашистских собак и всегда помню твои слова: "Боря, не сдавайся живым". Нет, мама, этого никогда не будет. Живым я не сдамся. В последнюю минуту, когда почувствую, что безысходное положение, пойду на таран, врежусь своим самолетом в гадов. Пусть они смотрят, на что способен русский человек. А за нашу смерть, мама, отомстят мои соколы. Всё, мама! Никогда я не забывал, как тебе было тяжело в те трудные годы растить нас. Ты говорила: "Дети, будьте честными!" Мама, думаю, мы оправдали твои надежды. Ты сумела воспитать нас такими, какими мы нужны Родине.

Хотелось мне посмотреть, мама, на тебя еще раз, давно не видел. Ты, наверное, стала совсем седенькой, но ничего, крепись...

Твой сын Борис".

Да, он, Б. П. Сыромятников, ради Победы, ради жизни на земле других советских людей, ради Родины отдал все, что мог, - свою жизнь. Большего у него не было.

А вот другое письмо - к жене и детям:

"Здравствуйте, дорогая Женюрочка и мои дорогие дочурки Жанночка и Танечка!

Женя, эту короткую записку ты получишь тогда, когда меня не будет в живых. Я знаю, тебе будет трудно воспитывать дочерей. Но помни, что ты не одна!..

Я мстил гитлеровским собакам за смерть моих товарищей, за поруганную нашу Родину, за стоны наших детей и матерей. На нашу долю выпала почетная миссия, и мы с нею справимся, чего бы это ни стоило! Русский народ - это самый стойкий народ мира. Какая страна устояла бы в том положении, в каком мы очутились в 1941-1942 годах? А мы не только устояли, но и победили! Я в этом уверен, потому что мы по-настоящему научились бить врага, ненавидеть его всем нутром, потому что нас ведет к победе великая партия.

Милая, прощай!

Крепко, горячо целую тебя, Женя, и наших дочурок Жанночку и Танечку.

Ваш Боря".

Такие вот письма.

Герой Советского Союза полковник В. Рукавицин вспоминает:

"Мы наносили удары по конвоям и базам противника, ходили на торпедоносцах далеко в расположение врага. В этих полетах в полной мере проявились замечательные качества командира нашего полка Бориса Павловича Сыромятникова. Летчики шли за своим командиром уверенно, ибо знали, что он никогда не возвращается на аэродром, не выполнив задания.

Особенно мне запомнился последний бой Бориса Павловича. Накануне войска Карельского фронта при содействии кораблей и частей Северного флота овладели городом Петсамо. Враг начал спешно оттягивать силы на запад. 16 октября 1944 года из Киркенеса выходил конвой с живой силой и техникой. Нам, торпедоносцам, была поставлена задача - сорвать эту переброску, не выпустить из фиорда ни одного транспорта.

На задание пошли двумя группами. Я был в первой. Борис Павлович вел вторую. Наша группа легла на боевой курс со стороны суши. С первого же захода мы потопили один транспорт. Группа Сыромятникова шла с моря, и на нее был направлен весь огонь кораблей".

Далее вновь обратимся к архивным документам. Фонд 243, дело 34692. На странице 144 говорится:

"Плотная дымка застилала горизонт, видимость не превышала пяти километров. Когда по курсу показался караван, ведущий приказал:

- Перестроиться в правый пеленг!

Принимать боевой порядок приходилось под сильным артиллерийским огнем.

- Атака! - скомандовал Сыромятников.

Ведомые ринулись на врага.

Недалеко оставалось до цели, когда вражеский снаряд попал в левый мотор машины Сыромятникова. Самолет загорелся, но уверенно шел в цель.

- За мной! Ближе! Ближе! Смелее! - командовал Сыромятников.

В это время вражеская трасса зажгла и правый мотор торпедоносца. Ведомым казалось, что горящий факел летит на врага.

Штурман 9-го гвардейского Краснознаменного минно-торпедного полка, майор А. И. Скнарев продолжал наводить самолет, и с дистанции 800 метров по транспорту была сброшена торпеда.

- Командир, горим, - поступил доклад стрелка-радиста, гвардии старшего сержанта Г. С. Асеева.

- Спокойно, спокойно! - ответил командир.

После этих слов от самолета отделилась вторая торпеда и устремилась к вражескому транспорту.

Гвардейский экипаж, верный присяге и воинскому долгу, до последнего дыхания выполнял боевую задачу и героически погиб. От сброшенных машиной Сыромятникова торпед погиб, затонув, и вражеский транспорт, на котором эвакуировались более трех тысяч солдат и офицеров. Боевые друзья-североморцы отомстили за смерть своих товарищей. В тот день группа Сыромятникова потопила два транспорта, сторожевой корабль, тральщик и катер противника.

На следующий день, 17 октября, на траурном митинге гвардейцы поклялись открыть счет мести за своего командира полка и его боевых товарищей. 24 октября экипажи летчиков Лукашова, Псиаренко, Абрамова выполнили клятвы. Они атаковали вражеский конвой с короткой дистанции и потопили три корабля.

На боевом счету 9-го гвардейского Краснознаменного Киркенесского минно-торпедного авиаполка было 118 потопленных транспортов, судов и боевых кораблей, 12 сбитых самолетов противника. Полк воспитал 17 Героев Советского Союза. За успешное выполнение заданий командования авиаторам полка было вручено 463 боевых ордена и медали.

5 ноября 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР гвардии подполковнику Б. П. Сыромятникову, гвардии майору А. И. Скнареву, стрелку-радисту гвардии старшему сержанту Г. С. Асееву было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза...

Приказом Министра Военно-Морского Флота от 8 мая 1950 года Б. П. Сыромятников навечно зачислен в списки личного состава одной из частей Военно-Воздушных Сил Северного флота.

* * *

В этой братской могиле, каких не счесть на Руси, спят вечным сном фронтовики-подводники. Что ж, война есть война... А вот гибель "Курска" в мирное время - на чьей она совести? Кто за это преступление ответит?!

Взорванные террористами жилые дома в Москве и других российских городах, заказные убийства, трагедия "Курска", угон чеченцами авиалайнера, затопление космической станции "Мир"... - не много ли для начала "возрождения" Великой России?!

* * *

"...доставалась дорогая бронь, с зерцалом и локотниками, шелом с панцирным ожерельем, бахтерцы, колонтари, восточные, добытые в бою или меной, клинки, клевцы и шестоперы, отделанные серебром рогатины... И вот выезжает со двора дружина. Ратники, приторочив копья, подрагивают в седлах... дружина в бронях, остальные в тегилеях: от стрел татарских нашили толстые войлочные пансыри. На коне в таком сидишь, как бочка, да зато стрела не пробьет! Новинка, раньше не было такого..."

под эпигр.Д. Балашов.

под эпигр."Младший сын"

Семь столетий пролегли между победами Александра Невского и сражениями Великой Отечественной войны. Многое изменилось за это время. На смену копьям и клевцам, шестоперам и рогатинам пришли танки и самолеты, "катюши" и подводные лодки... "Панцирная дружина", казалось, тоже должна бы кануть в Лету... Ан нет - жив курилка!

Андрей Андреевич Черкашин (1919-1993), известный пушкинист, составитель самого полного родословного древа великого поэта, во время войны был свидетелем любопытных малоизвестных эпизодов, о которых он вспоминает в своих записках, созданных им в конце 80-х годов.

О днажды, на Смоленском направлении, это было в 1943 году, нас, командиров рот и батальонов 133-й стрелковой дивизии, собрал командир полка подполковник Сковородкин, только что вернувшийся из Москвы. Мы с удивлением разглядывали фигурные стальные пластины защитного цвета, лежавшие перед ним на куске брезента.

- Это противопульные панцири. Личное средство защиты пехотинца в бою, - сказал Сковородкин, поднимая одну из броняшек с заметным усилием. - Ну, кто хочет примерить?

Почему-то охотников не нашлось. Я бы давно шагнул первым, но не хотелось быть выскочкой в глазах товарищей. Не знаю почему, но взгляд подполковника остановился на мне. Может быть, потому, что у меня на гимнастерке сверкал рубином тогда еще редкий знак "Гвардия", а может, потому, что я еще не утратил спортивную форму - до войны занимался вольной борьбой в спортсекции.

- Ну-ка, давай, гвардеец, попробуй!

Я вышел, взвалил панцирь на грудь, Сковородкин помог мне застегнуть ремни на спине. Сначала показалось тяжеловато: панцирь, да еще каска, да автомат... "Не человек, а танк". Сделал несколько ружейных приемов. Вроде бы ничего, и даже уверенность почувствовал - пуля не достанет, а уж штык и подавно не возьмет. Сразу же вспомнились рыцари времен Александра Невского. Ведь дрались же русские воины в панцирях и кольчугах. Тяжелое снаряжение - но как дрались! Неужели мы, их далекие потомки, слабее?

- Ну, как? - спрашивает офицеров подполковник Сковородкин, - кто хочет одеть свои роты в панцири?

Желающих снова не находится, командиры между собой переговариваются, смотрят на меня и подполковника с недоверием. Все-таки дело новое, что ни говори, а панцирь тяжел, движения стесняет, в наступательном бою ловкость да сноровка спасают жизнь не хуже иного щита.

- Так что, нет добровольцев? - повторяет подполковник весьма удрученно.

"Эх, - думаю, - завалят эксперимент. Нельзя же так просто отказаться, не испытав панцири в деле".

- Есть, товарищ подполковник! Давайте в мою роту.

- Так тому и быть, - улыбнулся командир. - Войдешь, Черкашин, в историю как командир первой панцирной роты.

Остальные две роты надели панцири в приказном порядке.

...Намеченный к штурму рубеж наш полк пытался взять трижды, и всякий раз мы откатывались под кинжальным ружейно-пулеметным огнем. Немцы выкашивали целые цепи перед своими укрепленными позициями. Пытали счастье и другие полки, но и они несли тяжелые потери. Может, бронезащита поможет?

Теперь, когда в роту доставили около ста панцирей, я детально изучил новинку. Лист из высококачественной стали толщиной в 3-4 миллиметра был выгнут по форме груди. На левом плече он крепился специальной лапой, а на спине пристегивался ремешками. Слой металла, как гарантировали инженеры-конструкторы, предохранял от пуль, выпущенных с расстояния не ближе пятидесяти метров, однако дистанцию "безопасного выстрела" можно было сократить вдвое, для этого вверх откидывалась нижняя часть панциря, которая крепилась на животе на поперечном шарнире типа шкворня. Правда, при этом открывался живот, но зато грудь находилась под двойной защитой. Шарнир позволял пехотинцу сгибаться, что увеличивало подвижность "бронированного бойца".

Солдаты с интересом примеривали стальные доспехи. Спорили, нужны они или нет, спасут ли от осколков... Но только бой мог дать ответы на все вопросы.

И вот в один из жарких августовских дней моя рота, облачившись в "латы", изготовилась в траншее к броску. Справа - железнодорожная насыпь, слева - болото, а между ними - глубоко эшелонированный участок немецкой обороны.

Пригнувшись в своих траншеях, ждем, когда отгремит наша артподготовка. Израненная земля Смоленщины - чего только не перевидала на своем веку?! - вздрагивает, как живая. Столько жизней в нее ушло, что, кажется, заговори она человеческим голосом, и никто бы тому не удивился.

Ну, вот и настал наш час! Атака!

Выбираюсь на бруствер и кричу, как во времена Александра Невского:

- Вперед, за мной! За землю русскую!

Рота поднялась хорошо - встали все, развернулись в цепь. Тяжести панциря я почти не ощущал, ноги в пылу атаки несли сами.

Не помню, как добежал до первой линии обороны, но помню, как ворвались в немецкую траншею. Рукопашная началась, выстрелы в упор... Никогда не забуду лицо фашистского автоматчика в очках. Вжавшись спиной в земляной траверс, палит в меня с дуэльной дистанции... Три сильных толчка в грудь - три попадания в панцирь. Едва устоял на ногах. Автоматчик видит, что его пули отскакивают от меня, как горох. За стеклами очков - обезумевшие от ужаса глаза... Я не стал убивать своего "дуэлянта", видя, как он бросил свой автомат и поднял руки. И только после боя я заметил, что ранен в правое предплечье, не закрытое панцирем, и долго помнил обезумевшие глаза немца...

Броненагрудник спас мне жизнь. Да и потери в тот день во всех "панцирных ротах" были значительно меньше обычных. Однако панцири в пехоте почему-то не прижились. Правда, слышал, что их применяли при штурме кенигсбергских фортов.

К сожалению, в фондах Центрального музея Вооруженных Сил СССР нет ни одного образца противопульного панциря советской пехоты.

- Мелочь, - сказал мне старший научный сотрудник музея. - Мы вон целые бронепоезда храним.

И мне стало обидно. Эта "мелочь" спасла жизнь мне и многим другим солдатам. Конечно, в истории Великой Отечественной войны это всего лишь мелкий штрих. Но и он должен быть сохранен в нашей памяти...

* * *

Эта заметка, опубликованная в одном из "доперестроечных" журналов (предположительно - в "Огоньке"), случайно сохранилась в нашем редакционном архиве. В ней говорится о самой вроде бы обычной и вместе с тем героической судьбе летчика, сбившего в первый день войны первый вражеский самолет, на второй день - второй... а всего... Впрочем, слово автору заметки (думается, она будет небезынтересна широкому кругу читателей нашего журнала именно в год 60-летия нападения Германии на Советский Союз).

С первых часов войны и до полной победы я участвовал в боях против немецко-фашистских захватчиков на Северо-Западном, Волховском и 2-м Прибалтийском фронтах в составе 280-й Островской авиационной дивизии 14-й воздушной армии. Я также принимал участие во всех трех Синявинских операциях по прорыву блокады Ленинграда.

У меня на счету 220 успешных боевых вылетов, сбил 15 самолетов противника. Был пять раз ранен и контужен. Горел неоднократно с самолетом, прыгал с парашютом из горящих машин. И сейчас свежи в памяти многие боевые эпизоды.

Наш авиаполк дислоцировался на одном из аэродромов Латвийской ССР.

22 июня 1941 года в 12 часов дня наш полк взлетел с аэродрома и взял курс на Брест. Там шел неравный кровопролитный бой пограничников с гитлеровскими полчищами. Погода была ясная, солнечная, но над Брестом стоял сплошной дым пожарищ. Мы сделали два захода на бомбардировку вражеских войск, подавив много живой силы и боевой техники.

В это время нас атаковала большая группа вражеских истребителей МЕ-109. Завязался ожесточенный воздушный бой - первый мой бой в Отечественной войне. Я сбил первый вражеский самолет. В этом бою погиб смертью героя мой лучший друг младший лейтенант Володя Сугак. Когда его самолет был подбит и весь объят пламенем, Володя, покачав самолет с крыла на крыло - это он прощался с нами, - бросил машину в крутое пикирование, врезался в самую гущу захватчиков.

23 июня 1941 года в час ночи большая группа немецких бомбардировщиков Ю-88 шла бомбить Ригу. Чтобы преградить им путь, мы взлетели. Я заметил, как один Ю-88, находясь надо мной, открыл пулеметный огонь трассирующими пулями. Я выбрал момент, точно прицелился с малой дистанции - около 30 метров, - ударил по кабине и убил летчика. Самолет противника рухнул на землю и взорвался.

Так я на второй день войны сбил второй самолет. Расплата с врагом началась.

3 июля 1941 года я сбил два истребителя МЕ-109.

Ранним утром 20 сентября 1941 года моросил мелкий дождь, над аэродромом была сплошная низкая облачность. Погода явно нелетная, но обстановка на Волховском фронте требовала наших боевых действий. И эскадрилья вышла на уничтожение вражеских самолетов на их аэродроме в районе железнодорожной станции Мга. На предельно малой высоте подошли к вражескому аэродрому, с ходу атаковали.

Сделав два захода, подожгли на земле 18 вражеских машин. На аэродроме был сплошной огненный ад, горело все. Эскадрилья уже легла на обратный курс, когда мой самолет атаковали четыре "мессершмитта", взяли в двойные клещи и подожгли машину, а меня тяжело ранило в лицо и ноги. Самолет горел, дышать в дыму было нечем, пламя подобралось к кабине и начало лизать руки и лицо. Самолет вот-вот должен был взорваться. Надо прыгать с парашютом. Ждать больше нельзя, а внизу - территория, занятая врагом. С большим трудом я открыл крышку люка и прыгнул, но лямкой зацепился за кронштейн, и меня снаружи прилепило к фюзеляжу, с ног у меня сорвало унты, и я почувствовал, как стали обгорать ступни.

Каким-то образом меня отцепило от самолета. Перед самой землей я успел раскрыть парашют. Приземлился в большом лесу на занятой врагом территории.

Тяжелое ранение, сильные ожоги ног не давали возможности передвигаться. В голове застрял осколок, я почти ничего не видел. На пятые сутки меня случайно нашли разведчики и вынесли в расположение наших войск. При этом я был еще раз ранен в голову.

После излечения в госпитале я вернулся в строй.

Война продолжалась...

Н. Горовой
Западная Двина,
Калининская область

* * *

В повести А. Сухарева "На муромской дорожке", отрывки из которой были нами опубликованы выше, в изобилии присутствуют так называемые "приметы времени", увиденные детскими глазами: эвакуированный с запада госпиталь, "похоронка" на отца, продовольственные карточки, девочка-беженка и ее смерть от недоедания, наглый мордатый фриц, пиликающий на губной гармошке... Да, Саша Сухарев воочию видел живых немцев, но пленных...

А вот Володя Шаповал - малолетний житель захолустного украинского села - столкнулся с войной, что называется, лоб в лоб и видел немцев отнюдь не пленных, а самых что ни на есть "активно действующих" - захватчиков-оккупантов...

Владимир Петрович Шаповал, ныне - москвич, преподаватель английского языка в столичном колледже, одну из глав своей книги воспоминаний так и назвал:

Оккупация

В се село вышло провожать мужчин на войну. Колхоз выделил подводы, продукты.

- Давай митинг, - раздавались голоса.

- Тебе бы все болтать да зубоскалить, - отвечали другие.

Один из старейших жителей села подошел к председателю:

- Не собирай толпу. Налетит немец - разбомбит.

- И то верно. Трогаемся.

Одна за другой подводы потянулись на гору за околицу. Запричитали женщины, заплакали дети. В такие минуты трудно говорить что-то умное и важное. Мобилизованные знали - не все вернутся домой. Втайне каждый надеялся, что погибнет не он. Но вслух произносили:

- Береги детей.

- Учи детей.

- Жди меня...

Уже за селом подводы останавливались на миг, высаживали женщин и детей. Затем догоняли обоз, скрывшийся в пшенице по сторонам полевой дороги.

Именно с этого часа я помню себя. И если из предыдущей жизни всплывают только отдельные факты (мы едем с отцом в кузове полуторки, и мне боязно; или - отец идет с работы, а я бегу навстречу, чтобы он подбросил меня высоко-высоко), то с этого дня я помню все. Рассказы других людей воспринимаются как пережитое лично.

Итак, около сорока мужчин села Новопетриково, что под Кривым Рогом, мобилизованных в начале войны, прибыли в райвоенкомат. А там уже никого нет. Какой-то военный вышел к призывникам:

- Вы что, под трибунал захотели? Месяц идет война, а вы только с печи слезли. Военкомат эвакуировался. - Потом смягчился: - Давайте на своих подводах жмите в облвоенкомат. Может, успеете.

Мужчины поехали. На дорогах танки, машины, подводы. Над ними самолеты. Все это кишит, снует в разных направлениях. Порой движение останавливается. Ухают бомбы. Кто-то орет команды. По колонне ползут противоречивые слухи:

- Немец уже вышел к Днепру.

- Остановили немца, будем наступать...

Обоз новопетриковцев смешался с другими. Кто-то исчез из виду и уже не появлялся.

На третий день добрались до облвоенкомата, собрались у ворот, осмотрелись - половины нет.

Военкомат эвакуировался на восток.

- Что будем делать?

- А что делать? Кому мы нужны? Война скоро кончится. Видите, как прет Гитлер? Айда по домам.

- Не спеши лапы подымать. У Сталина есть силенки. Он еще развернется.

- Да что его слушать. Пристрелить бы паникера...

Опять команда:

- Догонять облвоенкомат на левом берегу Днепра.

Поехали. Влились в общий поток отступающих и беженцев. Начались беспрерывные бомбежки. Добавились артиллерийские обстрелы. Из новопетриковцев осталось две подводы. Перед мостом через Днепр колонну разметало. После обстрела мост перебегали уже без подвод.

На левом берегу отступающих встречали военные. Мужчин призывного возраста вычленяли из общей массы и приписывали к воинским частям...

Отец больше не видел земляков. Только в ноябре под Ростовом-на-Дону встретился с одним. Оба уже были в военной форме. Отец попал в пехоту, а его земляк стал ездовым в артиллерии. Лишь в 1944 году, после освобождения, мама получила справку из райвоенкомата, что отец пропал без вести.

Волна фронта прокатилась над селом незаметно. Как-то с запада на восток пронеслись два самолета. Да так низко, что даже верхушки деревьев закачались. Над горизонтом один, выпустив шлейф черного дыма, рухнул вниз, а другой, набрав высоту, вернулся назад.

Однажды к ночи у колхозной конюшни остановился конный отряд. Подростки разведали и доложили:

- Калмыки, перешедшие на сторону немцев.

Война шла где-то в стороне. Правда, вскоре в село приехали немцы на легковой машине и трех мотоциклах. Взяли одного-единственного мужчину, оставшегося в селе из-за аппендицита, и увезли куда-то. Говорили - расстреляли, так как он был коммунистом.

Мало-помалу стали появляться мужчины, которые призывались в Красную Армию вместе с моим отцом. Объявились все, кроме трех коммунистов и моего отца - беспартийного. Сначала дезертиры сидели тихо по домам. Затем осмелели, стали выходить на люди. Некоторые полезли во власть. Кто-то пошел в полицию, был назначен старостой, кто-то бригадиром. Кто поумнее, устроились конюхами, ездовыми. Всегда в курсе событий и ни за что не в ответе. Немцы не распустили колхоз. Заставили колхозников собирать урожай и весь вывезли в Германию. Люди жили за счет того, что успели украсть. За это кое-кому досталось по 25 розог от полицаев.

Впервые для меня оккупационная власть проявила себя, когда однажды вечером к нам пришел полицай. Пробормотав что-то о селекции красной степной породы, он увел корову. Мать запричитала:

- У меня же четверо маленьких детей! Чем их кормить?

- Молчи, тетка, чтобы не было хуже. А где твой муж? Он лишил тебя всяких прав.

Несколько позднее с мамой заговорил староста. Он тоже был из дезертиров, но старался быть обходительным с односельчанами.

- Скоро приедут немцы, они опишут скот и другое имущество. Вы не скрывайте, что муж в Красной Армии. Но говорите, что его мобилизовали насильно. Просите о снисхождении, может быть, пожалеют. Чай, они тоже люди.

Так и вышло. Офицер, худой и бесцветный, с неимоверно высокой кокардой на фуражке, в сопровождении переводчика и полицая начали обходить село. Заходили не во все дворы, но к нам пришли. Расспросили о запасах хлеба. Проверили хлев, погреб, побывали на чердаке - взять нечего. Мама закопала мешок зерна в огороде. Немец пристально посмотрел на маму, погрозил пальцем и изрек:

- Я строго наказывать тех, кто обманывать или вредить рейху.

Ушли и больше не возвращались.

Правда, весной 1943 года появился полицай. Он снова переписывал скот. Дома были мы со старшим братом. Он загнал меня на печку, чтобы я не сболтнул чего лишнего.

- Корову мы сдали еще в 1941 году. Держим 10 куриц и 5 уток. Больше ничего нет, кормить нечем, - сообщил брат.

Полицай уже не был таким ревностным, как в начале оккупации. Не стал проверять. Сделал вид, что исполнил свой долг. Направился к выходу, но тут я не выдержал. Как же, брат сказал неправду!

- У нас есть еще два поросенка, - крикнул я с печки.

Дверь захлопнулась. На мои слова не обратили внимания. Наверное, я не очень громко кричал. Но недолго пришлось мне огорчаться такой несправедливостью. В хату влетел брат с хворостиной и хорошо огрел меня поперек спины. Вечером мама объяснила, что я мог подвести брата под расстрел.

Во время оккупации немцы не особо свирепствовали в нашем селе, да и полицаи были порой снисходительными. Угоняли молодежь в Германию, но при желании можно было избежать такой участи. Кто-то из управы, а в последнее время и сам староста, нет-нет да и предупреждали о возможных облавах. Юноши и девушки прятались кто где мог. Мой брат, например, пересиживал это время или в другом селе, или в скирде на поле.

А вот моральное унижение пережить пришлось.

В первые рождественские праздники многие дезертиры принарядились, важно ходили по селу. Солдатки порой заискивали перед ними в расчете хоть на какую-то защиту.

Однажды и моя мать пригласила в хату бригадира и полицая. Угостила самогоном. Они выпили, закусили и повели разговор:

- Дурак твой Петр. Мы говорили ему - пойдем домой. Что тебе дала советская власть? Тебя раскулачили, в колхозе волам хвосты крутил, жил в нищете. Не коммунист, не еврей. Может, при новой власти заживем. Так куда там, он же патриот. Ты знаешь, что он ответил? "Я не власть защищаю, а Родину". Сказано - дурак.

Ничего не дало это угощение. Только на душе стало пакостно. Гости наговорили обидных слов, а помощи никакой не было. Наплакалась мама. Потом она рассказывала, что родители отца в самом деле несправедливо были раскулачены. Они жили не бедно, но и не очень богато. Работников не держали. Управлялись сами. Всю семью сослали на север. Там умер дед. А отец с матерью бежали (строгого контроля не было). В свое село возвращаться не решились. Поселились в степях под Кривым Рогом.

Но вот закончилась оккупация. С приходом Красной Армии все мужчины села были мобилизованы полевым военкоматом. Подросшие за эти годы парни вроде моего брата были направлены в учебные подразделения. Некоторые участвовали в боях, служили по семь лет. А остальные попали в штрафные части. Под Кривым Рогом велись тяжелые затяжные бои. Почти все бывшие дезертиры полегли недалеко от дома.

Вскоре возвратились в село те трое, что ушли на войну вместе с моим отцом. Все они были ранены и стали инвалидами. Не вернулся только отец. С помощью оставшихся в живых фронтовиков нам все же удалось получить из военкомата извещение, что отец пал смертью храбрых в бою под Ростовом-на-Дону 21 ноября 1941 года.

Замполит

Эту историю мне рассказал бывший фронтовик и мой хороший друг, которому я верил, как самому себе.

Сидорина, студента пединститута, вызвали в военкомат.

- Вы заканчиваете исторический факультет, - то ли спросил, то ли сказал утвердительно военком.

- Да.

- Армии нужны образованные люди. Есть мнение направить вас на курсы красных командиров. Согласны?

- Так точно, - почему-то перешел на военную терминологию Василий.

В общежитие возвращался почти вприпрыжку. Распирала радость. Открывалась прекрасная перспектива. Красная Армия пользовалась авторитетом у народа. Автопробег по пескам Каракумов, конный марафон киргизских всадников в Москву, спасение челюскинцев, подвиги Чкалова в сознании молодежи связывались с патриотизмом. А патриотизм - это защита Родины от многочисленных врагов. Армия - оплот непобедимости Советского Союза. Сидорину понятны и близки были энтузиазм и эйфория современников. Тем более что он лично участвовал в лыжном пробеге Москва - Ленинград.

Успешно окончил курсы. Получил направление на должность политрука артиллерийской батареи. Часть дислоцировалась в Молдавии. Спросил любимую девушку:

- Ты согласна?

По глазам понял, что согласна. Расписались в загсе и уехали с одним чемоданом на двоих. Несмотря на неустроенный быт, их медовому месяцу, казалось, не будет конца. Любимое дело; Кишинев, утопающий в зелени; вокруг высокие холмы, почти горы, укрытые садами и виноградниками. А какая романтика в непривычных названиях: Баймаклия, Дурлешты, Тараклия, Кайнары, Кагул.

И вдруг безмятежное счастье рухнуло в одну ночь. Фашисты бомбили Кишинев.

Сидорин вскочил с кровати, наскоро побрился (красноармейцы не должны видеть своего политрука в неприглядном виде ни при каких обстоятельствах), оделся.

Прибежал оповеститель:

- Товарищ политрук, приказано прибыть в часть.

- Иду, - а сам подумал: "Что приказывать? Неужели задержусь?"

Поцеловал жену. Бросил взгляд на растущий живот. Как-то она спросила: "Ты хочешь сына или дочь?" - "Все равно, любимая. У нас будет много детей".

Забежать домой больше не довелось. Прислал бойца с запиской: "Уезжай к родственникам в Казань. Береги себя и нашего..." - не дописал, торопился в часть.

Война, словно водоворот, закрутила, завертела, засосала. Потери личного состава и техники. Окружения и прорывы. Боль и страдания. Оставили Молдавию. Вот уже и пол-Украины позади. Порой, отступая, обгоняли беженцев. Стыдно было смотреть им в глаза. Нередко слышали от женщин: "Защитнички. Смажьте салом пятки, чтобы легче было улепетывать..."

Единственным утешением было только то, что подразделение Сидорина ни разу не оставило позиции без приказа.

Однажды батарею окружили. Политрук повел артиллеристов в рукопашную. Сам сцепился с мускулистым немцем. Оба понимали, что, как у гладиаторов, только один может остаться живым. Противники молча тянулись к горлу друг друга. Пущены в ход руки, ноги, головы. Немец впился зубами в нос Сидорина. Василий не чувствовал боли, не видел крови, только дышать стало нечем. Кое-как дотянулся до шеи. Вот артерия, а вот и кадык. Сдавил и оцепенел. Казалось, не будет конца этому объятию непримиримых врагов. Но вот фашист обмяк, пополз вниз. Политрук изловчился, выхватил кинжал и всадил по самую рукоятку в шею над ключицей.

Это был первый немец, убитый непосредственно. От него остался на всю жизнь рубец на носу. А сколько их полегло от пуль и снарядов политрука - не сосчитать.

"Я их не звал на мою землю", - мысленно говорил он в минуты раздумий.

Boeнная судьба привела Сидорина на Северный Кавказ. Часть стала на переформирование, пополнение. Перевели дух. Занялись розыском родных и близких. Перед началом наступления пришло письмо. Любимая и желанная сообщала, что вместе с дочкой ждут его и надеются на скорую встречу. Описала, как на машинах и повозках, опасаясь разродиться, бегом и ползком добиралась до Казани...

Как-то весенним днем (это было уже под Кенигсбергом) после совещания в блиндаже командир полка предложил офицерам покурить на воздухе. Теплая погода, зеленая травка, пение птиц заставили забыть на миг, что война рядом.

- Замполит, распорядись насчет табачку, - сказал командир, обнаружив, что не взял с собой курево.

Сидорин отошел. В это время не то прошуршал, не то глухо просвистел фугас. Инстинктивно прильнул к земле. Еще подумалось: "Вот посмеемся потом, как весь штаб прохлаждался на травке..."

Взрыв был такой силы, что казалось, земля раскололась. Деревца пригнулись, словно былинки. Осыпались комья почвы, булыжники. Развеялся дым. Поднялся Василий, а товарищей нет. Подбежал к тому месту, где оставил их, а там зияет воронка, дымятся клочья обмундирования - и ни одного живого.

Из оцепенения вывел командир разведотделения:

- Товарищ замполит, привели пленных. Прикажете отправить в штаб дивизии?

- Постой. Покажи.

Хотелось увидеть растерянных, кающихся, потерянных воинов вражеской армии. Подошел. Конвоиры построили пленных. Молодые, почти юнцы. Наверное, последний резерв Гитлера. Смотрят вызывающе, надменно.

- Ваше имя, номер части? - обратился к правофланговому. В ответ плевок в лицо. В глазах помутилось. Застучало в висках. В мыслях пронеслось: "Вместо того, чтобы на коленях просить о пощаде за все злодеяния, за гибель моих товарищей, эти сопляки считают себя героями..."

Рука лихорадочно расстегнула кобуру. Металл пистолета не отрезвил. Отступил на шаг и разрядил обойму в живую мишень. Через мгновение трупы фашистов лежали у его ног. Конвоиры опешили. Никогда не видели таким замполита. Считали его мягким и добрым. Подбежал особист с сержантом и рядовым:

- Товарищ подполковник, сдайте оружие. Я должен вас арестовать.

В особом отделе дивизии допрашивали без пристрастия. Никто не напомнил о международной конвенции - "пленных не убивать", о русской традиции - "лежачих не бьют". Обвинение сводилось к тому, что расстрелянные могли быть носителями развединформации.

Приехал начальник политотдела дивизии.

- Ну, что, Аника-воин, нервы сдали? Ладно, попробую вызволить. Солдаты говорят, что, похоже, немцы хотели напасть на тебя, - хитровато улыбнулся.

Держали под арестом недолго. Начальник особого отдела дивизии сказал на прощание:

- Знаем, на передовой с первых дней войны. За спинами других не прятался. Были ранения. Имеются награды. Идите. Надо добивать врага. Но держите себя в руках.

Этот факт, а может, то количество горя и крови, которое довелось увидеть за долгие годы войны, побудили Сидорина сразу же после Победы уйти из армии.

- Хороший ты офицер! - сказал на прощание начальник политотдела дивизии. - Мог бы служить и дальше. Армии такие нужны. Но и восстанавливать страну кому-то нужно. Ты, я помню, учитель. Иди, сей "доброе, мудрое, вечное". Может, это была последняя война. Будь прокляты те, кто их развязывает.

* * *

А вот совсем "свежее" письмо - отклик на наше анонсирование в журнале новой рубрики "Мозаика войны".

"Уважаемая редакция, - пишет житель города Миасса Челябинской области инженер-конструктор Станислав Иванович Ракитин. - Узнал, что вы собираете или уже собрали материалы к 60-летию начала Великой Отечественной войны, и решил поделиться своими воспоминаниями. В них вплетаются ранние рассказы моей матери, когда я был еще ребенком, а кое-что из услышанного от нее подтвердилось и дополнилось моими личными впечатлениями..."

Итак, еще одна "локальная" беда из общей беды, которую "прокричали репродукторы" на рассвете самого длинного в году летнего дня; еще одна крохотная капля в безбрежном океане всенародной трагедии.

Когда началась война, мне было четыре с половиной года. Мы жили по месту последней службы отца, Ракитина Ивана Яковлевича, комиссара полка, - в Западной Белоруссии, в 100 километрах от границы. Из детей я самый старший, сестре было около трех лет, брату - два месяца. Полк располагался в каком-то монастыре близ села Жировицы Слонимского района Барановичской области.

Помню день 22 июня 1941 года. Чистое небо, яркое утреннее солнце вставало из-за леса. В палисаднике около нашего двухэтажного дома, где жили семьи командного состава полка, стоят кучкой женщины. Что-то тревожно обсуждают, смотрят и показывают пальцами на небо. Я катался с горки на трехколесном велосипеде. Вдруг женщины громко закричали, и все обернулись к дому. Там, за домом, за деревьями, веером поднимался к небу черный дым. Все куда-то побежали. Меня потащила за руку бабушка, которая была у нас в няньках, из местных жителей. Я никак не хотел отпускать свой велосипед, пока мама грубо не отобрала его у меня.

Лежим под кустами в нашем палисаднике.

- Белые, белые, - бабушка показывает в небо.

Высоко в небе, блестящий в лучах солнца, медленно плыл самолет.

- И правда, белый, - отметил я.

Бежим через редкий лесок, через поле. Оказались в каком-то сарае. Народу набилось много. Все шумят, беспокоятся.

Вдруг мама сказала что-то бабушке-няне, поцеловала нас с сестрой и убежала из сарая. Как она потом рассказывала, забыла дома спящего младшего сына. Когда подбежала к дому, он был весь в дыму, но огня не было видно. Заметалась - что делать? Мимо пробегали два солдата. Бросилась к ним:

- Там в доме ребенок! На втором этаже. Я жена комиссара.

Один из них, не говоря ни слова, накрыл голову гимнастеркой и кинулся в дом. Через некоторое время выбежал со свертком, вынес сына.

Полк отца ушел в сторону границы еще 17 июня, хотя в целях маскировки говорили, что полк в летних лагерях, на учениях. Все, и военные, и некоторые гражданские, чувствовали, что скоро будет война с немцами. Но семьям командного состава запретили уезжать, чтобы не создавать паники среди местного населения.

Отец написал матери только два письма, вернее - записки по одной странице. Обе датированы 22 июня. Основной их смысл: без паники, если что случится, бросай все, но детей спасай, это самая главная твоя задача, дело, кажется, серьезное, уезжайте к маме в Новгород.

Матери в ноябре 1941 года сообщили, что отец пропал без вести. Через десятки лет, уже после смерти мамы, удалось отыскать сослуживца, директора клубной части. От него мы узнали, что отец погиб 22 июня. Полк стоял в лесочке, в трех километрах от Бреста. Командира не было, его накануне вызвали в штаб дивизии. Приказов никаких не поступало. По радиоприемнику слушали Москву, чтобы узнать обстановку. В три часа дня отец принял решение напасть на немцев. Раздали патроны, продовольствие и в пять часов напали на немецкую колонну. После этого боя, как написал сослуживец, их собралось 11 человек, весь командный состав погиб в бою.

На другой день за семьями командного состава прислали полуторку. Вероятно, как компенсацию за то, что запрещено было им уезжать до войны. Велено брать только документы, ценные вещи, одежду и продукты.

Когда всей группой подошли к полуторке, она была занята - в кузове плотной монолитной стеной стояли люди. Мимо по дороге брели одинокие беженцы.

- Идите вон туда, - показал нам шофер за угол монастырской стены, - и ждите меня там, я подъеду.

- Товарищи, - обратился шофер к стоящим в кузове, - слезайте, я поеду в часть на заправку.

Видя, что в машине никак не среагировали, он добавил: - А потом обратно, на запад.

Шофер имел приказ довезти нас до районного центра Слоним и вернуться назад. Слоним наполовину был уже пуст. Воинских частей здесь уже тоже не было. Оставить нас здесь было ничем не лучше, чем вообще вывозить. Все вопросительно смотрели на шофера.

- Пусть делают со мной, что хотят, - после некоторого колебания решительно махнул рукой шофер. Потом, обращаясь в основном к матери, добавил: - Вас с такими детьми я бросить здесь не могу. Поехали в Барановичи, там сдам вас в военкомат.

Когда над колонной пролетали краснозвездные самолеты, все кричали "ура", махали руками, шапками. Если появлялись самолеты с крестами, автомашины резко сворачивали в кювет, люди спрыгивали на землю и бежали в поле, прятались в кустах, под деревьями, в пшенице или в канавах.

Меня поручили бабушке-няньке, а сестра и брат были при маме. Лежим с бабушкой в пшенице. Рядом с нами молоденький солдат. Направил вверх винтовку и целится в высоко плывущий над нами самолет.

- Солдатик, - просит его бабушка, - не стреляй, а то он нас увидит и сбросит бомбу.

Солдат послушался и опустил винтовку.

На сей раз мы с бабушкой отбежали слишком далеко, и когда тревога кончилась и мы побежали обратно, колонна уже трогалась. Все уже погрузились, а мама с детьми стояла рядом и громко звала нас.

- Вот так стояла и ждала, - рассказывала она позже. - Некоторые в машине стучали по кабине и требовали от шофера ехать. Кто-то кричал мне, чтобы я садилась в машину, надо ехать. Но я помнила наказ мужа и бросить сына никак не могла. Как они могли так поступать, - осуждала она требовавших ехать, - ведь мы жили в одном доме, соседи, наши мужья служили в одном полку, в это самое время, может быть, воевали с немцами. Такие вот люди. А я только твердила: без сына не поеду. Шофер все же дождался нас.

Бабушка бежала изо всех сил и почти волоком тащила меня за собой. Кто-то из машины схватил меня за руки и буквально забросил в кузов. Больше мы уже так далеко не отходили.

Несколько раз по колонне стреляли немецкие самолеты и бросали бомбы, но чаще они пролетали мимо, на восток, по ходу колонны. Но нас в это время обычно уже не было в машинах. Взрослые возбужденно обсуждали эти обстрелы и бомбежки. Показывали и разглядывали пробоины в бортах машины от осколков и пуль.

В Барановичах шофер подвез нас к военкомату. Быстро разгрузились. В машину тут же набились какие-то люди, и она поехала.

- Пальто, детское пальто, - мама бросилась за машиной. - Скиньте детское пальто, в машине осталось, - но никто в машине на ее крики даже не оглянулся. Так я остался без пальто.

В ожидании поезда нас разместили в здании вокзала. Вокзал был забит до отказа. Ночевали на скамейках и на баулах с вещами. На нас оформили эвакуационные документы, но нашу бабушку-няньку вместе с нами не определили, как мама ни просила.

Наутро из вокзальной толчеи перебрались в привокзальный скверик. Женщины поминутно уходили справляться насчет поезда. Мишка, мой друг и ровесник, иногда, обманув бдительность своей матери, выбегал на дорогу смотреть на проходящие войска, пушки и танки. Меня мать вместе с ним ни за что не отпускала, как я ни порывался убежать вместе с Мишкой. Она была непреклонна, когда я попытался у нее отпроситься, и не теряла бдительность, не отпускала меня ни на шаг, пресекала малейшие попытки улизнуть. По ее тону и поведению я понял, что все мои потуги на сей счет напрасны, и смирился, чувствуя свою вину за опоздание во время бомбежки колонны.

У каждого своя судьба, и она, к сожалению, никак не зависит от действий других людей. С Мишкой судьба обошлась чересчур сурово. Мишка в Барановичах потерялся. В очередной раз он убежал на дорогу, смотреть на пушки, пообещав: "Я тебе все расскажу". Я смотрел на дорогу издали, но за толпой ничего не было видно. В это время над нами пролетели три самолета с красными звездами. Все, как обычно, закричали, замахали. Самолеты на окраине развернулись и строем, средний - чуть впереди, боковые - сзади, полетели обратно. Кто-то опять замахал, закричал. Самолеты опустились почти к самым домам, подлетели и ударили по толпе, по вокзалу и дороге из пулеметов. Сначала никто ничего не понял. Мать быстро закрыла нас собой. Потом все закричали. Когда они улетели, люди долго махали вслед кулаками, проклинали и ругались. Это были не наши, а немецкие самолеты. Потом появились санитары, подъехали грузовики. Мама не разрешила мне смотреть туда, где лежали на земле люди и около них возились санитары.

Мишкина мама очень переживала за Мишку, жалела, что оставила его в Барановичах. Я тоже очень жалел его. И все жалели. Чем дальше от Барановичей нас увозили, тем горестней и безнадежней были ее и моя жалость.

- Она очень переживала, - рассказывала после мама, - все ее жалели, но как-то не осуждали. Ни у кого язык не поворачивался упрекать и обвинять ее, принимали как несчастье, которое с ней случилось. Для себя я решила, что ни за что не брошу детей, и муж мне говорил: бросай все, но детей спасай. И когда на каком-то вокзале, где мы долго стояли, Нинка от меня потерялась перед самым отправлением, я взяла своих детей и вышла из вагона. Думаю, погибать - так будем вместе, а так мучиться, как мучится Тонька, я не буду. Все меня останавливали, а я даже одежды не взяла, только документы и сумку. Мечусь около вагона туда-сюда. Тут кто-то в толпе закричал: "Чей ребенок, кто ребенка потерял?" Я еще не вижу, кричу: "Мой, мой!" Побежала, и правда моя дочь.

Человек быстро ко всему привыкает. Через день-другой все в вагоне друг с другом познакомились. Разговоры в основном крутились около войны, но, по-моему, никто ее еще всерьез пока, кажется, не принимал. Мама выменяла пол-литровую банку сливочного масла на булку хлеба у татарина в нашем вагоне. Ее все дружно упрекали, - это же грабеж средь бела дня. На другой день он приходит и предлагает снова поменять булку хлеба на банку масла. На сей раз ему в этом было решительно отказано.

- Вот хитрый татарин, понравилось, - добродушно посмеивалась над ним вагонная публика.

В нашем вагоне ехала одинокая женщина. При ней не было никакого багажа. Сидела у окна, куталась в платок и все время плакала. На расспросы ничего не отвечала, от предложений поесть отказывалась. На третий день одной сердобольной бабушке удалось ее разговорить, и она рассказала свою трагическую историю. Они с семьей собирались уезжать на лошади. Муж посадил ее и пошел за сыном. Она слышала, как он громил все в доме и кричал: "Пусть все пропадает, чтобы ничего никому не досталось!" Тут появились немцы, она закричала. Он выбежал, но добежать не успел. Немцы на него набросились, он вырвался, успел стегануть лошадь плетью, и она понесла. Оглянулась и только увидела, что немцы гурьбой навалились на мужа, а один из них штыком проткнул ее двухлетнего сына.

До места назначения в Ульяновской области мы добирались почти два месяца. Поезд подолгу, днями и неделями, стоял на мелких и крупных станциях, каких-то полустанках, в тупиках. По дороге непрерывно шли поезда на запад с солдатами, пушками, танками. На восток - со станками, ранеными, с лошадьми и коровами.

Наш поезд остановился прямо посреди поля. Кое-где у дороги росли мелкие кусты. Все повылазили из вагонов, подальше от путей разводить костры, устанавливали рогульки и стали варить пищу, которая состояла в основном из каши и картошки. Картина - как цыганский табор. Даже дети вылезли из вагонов и крутились тут же, около костров. Это была желанная остановка. На станциях разводить костры не разрешалось, и горячей пищей служил только кипяток. Вдруг наш паровоз дал длинный гудок, и поезд тронулся. Все стали опрокидывать котелки с водой, а то и с варевом, прямо в костер и побежали к поезду. Мама вылила из котелка воду в костер, подхватила меня, и мы побежали к поезду. Около вагонов торопливость и толкотня, но без суеты. На ходу подсаживали женщин, подавали детей. Машинист, конечно, видел всю эту суматоху, ехал очень медленно, чтобы все успели сесть. Никого, конечно, в поле не оставили.

В деревне Тушна Сенгелеевского района Ульяновской области нам, эвакуированным, дали название "выковырянные". Да, велик и могуч русский язык. "Выковырянные" тут больше соответствует истине, - именно как беженцы. Эвакуироваться нам до начала войны не дали, а уехали мы потому, что нас выгнали немцы - выковыряли. Поселили нас, все пять семей, в одном большом доме, почти на краю села. Он был до нас заколочен досками и когда-то принадлежал семье деревенского кулака. Двор был растащен, остался один дырявый сарай.

Для начала нас, по какой-то директиве, снабдили за счет местного колхоза крупой, мукой, картофелем, дровами. Грудному брату нужно было молоко, и мама меняла белье на молоко у деревенских жителей - простыню за двадцать литров молока. Каждое утро я ходил и приносил строго по одному литру. Женщины работали в колхозе, и, как всем, им платили по трудодням. Нам на всех выделили один огород. Первый год прожили в этом доме, а весной всех расселили по отдельным домам. В этой деревне мы прожили три года и делили одну судьбу с местным народом. Но это уже другой, во многом своеобразный отрезок жизни.

Через три года мама и остальные эвакуированные женщины поддались на уговоры вербовщика, завербовались на Уральский автомобильный завод и уехали в город Миасс Челябинской области, где я и живу до сих пор.

(Продолжение следует)

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N6, 2001
    Copyright ©"Наш современник" 2001

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •