НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

ЕВГЕНИЙ СТАРИКОВ

 

"КАТАСТРОФА-2003"

Так уж получилось, что первым о катастрофе, грозящей России в 2003 году, возгласил американец. Еще два года назад в одном из своих интервью американский советолог профессор Аллен Линч заявил нам следующее: ”...Вам нужно спешить. Дело в том, что в советский период в стране была создана достаточно эффективная промышленная, научная, образовательная и транспортная инфраструктура, которая в последние годы безудержно ветшает. Если немедленно не заняться ее поддержкой и модернизацией, то, по оценкам экспертов, не более чем через пять лет она разрушится настолько, что ее фактически нужно будет строить заново” (“АиФ”, 18/98, с. 3). Напомню, что это было сказано в 1998 году. Через пять лет — значит, в 2003-м. Но через четыре месяца после американского пророчества грянул “черный август”, и в свете этой катастрофы все прогнозы о катастрофах грядущих стали неактуальны.

Однако в начале этого года прозвучало сразу три предупреждения о “катастрофе-2003”, сделанные в алармистском духе уже российскими гражданами, причем гражданами не из последних.

Первым огласил прогноз на международном симпозиуме “Куда идет Россия?” директор Института проблем глобализации (ИПРОГ), доктор экономических наук Михаил Делягин — экономист хотя и молодой, но известный, пользующийся репутацией серьезного ученого: “К 2003 году предельно изношенное обору- дование наших предприятий рухнет окончательно, и на этот же год приходятся огромные выплаты по внешним долгам...” (Куда идет Россия?.. VII Международный симпозиум, М., 2000). Через несколько месяцев этот же прогноз слово в слово повторил председатель комитета Госдумы Александр Шохин (“АиФ”, 26/00, с. 7). Чисто текстуальные совпадения и высокий статус прорицателей наводят на мысль, что озвучивают они некий официальный документ. Косвенным подтверждением этому является заявление, сделанное на лондонском форуме “Россия-2000” нефтяным магнатом, главой “ЮКОСа” Михаилом Ходорковским. В его собственном пересказе для газеты “Известия” оно звучало так: “В 2003 году у нас будут очень большие проблемы с промышленностью. По подсчетам экспертов, через три года в связи с износом основных фондов наша промышленность потеряет до 20% оборудования. ...С 2003 года мы вступим в период, когда ежегодно наша страна будет терять часть своего промышленного потенциала” (“Известия”, 27.4.00, с. 1).

Итак, если не на официальном, то на полуофициальном уровне очередная российская катастрофа объявлена на 2003 год. Видимо, к столь мрачному прогнозу высокопоставленные эксперты пришли не единодушно. Месяца за два до первого оглашения “объявленной катастрофы” тогдашний замминистра экономики Владимир Коссов на пресс-конференции громогласно заявил (видимо, в пику коллективной “вещей Кассандре”), что 75 процентов основных фондов российской промышленности не только не дышат на ладан, но способны выпускать конкурентоспособную на мировом рынке продукцию! По его словам, это свидетельствует о том, что российская промышленность находится в менее плачевном состоянии, чем думают некоторые (“Известия”, 7.10.99, с. 4). Заявление, приятное для русского уха, но что-то слишком уж оптимистичное, из чего следует, что речь идет о заочной полемике с неназванными оппонентами. Менее чем через два месяца оппоненты “нарисовались”. Владимира Коссова больше не слышно.

Постараемся сами разобраться в степени вероятности “объявленной катастрофы”.

Прав ли Коссов, утверждая, что 75 процентов основных фондов нашей промышленности способны конкурировать на мировом рынке? В своей статье под красноречивым заглавием “Россия становится островом погибших отраслей” экономист Александр Рубцов еще в 1996 году писал в “Финансовых известиях” следующее: “Загрузка производственных мощностей составляет в среднем 50 процентов, и увеличить ее во многих случаях невозможно. Изношенное оборудование не способно производить рыночно привлекательный продукт. ...Износ основных фондов достиг критического уровня” (“Финансовые известия”, 100/96). Может быть, за истекшие четыре года промышленность получила мощные инвестиционные впрыскивания? Да нет, не было никаких инвестиций. И не предвидится. Если за рубежом цикл смены производственной базы составляет 6—8 лет, то в России при нынешних объемах инвестиций на “обновление” потребуется 100 лет (“Известия”, 10.11.99, с. 5). Средний срок службы оборудования достиг нынче 36 лет, что втрое превышает советские нормативы и вшестеро западные. (Рассчитано по: “Знамя”, 7/94, с. 171.) Сергей Глазьев — экономист, высочайший авторитет которого не подлежит сомнению, заявил еще два года назад, что “для нейтрализации нарастающей волны выбытия основных фондов необходимы экстраординарные усилия” (Г л а з ь е в С. Как преодолеть кризис? “Наш современник”, 9/98, с. 276.)

Последний раз крупные инвестиции в оборудование были сделаны в 1988 году. Когда же к власти пришли гайдаровцы, само слово “промышленность” стало неприличным. Как свидетельствует известный политолог Андраник Мигранян, “некоторые лидеры “Выбора России” откровенно говорили: “А кто сказал, что наша страна должна иметь промышленность? А зачем она нам нужна?” (“Независимая газета”, 24.2.94). И началось целенаправленное уничтожение российской промышленности. О каких инвестициях в ее развитие могла идти тогда речь, если процесс ее разрушения носил не стихийный, а планомерный характер, требуя зачастую даже значительных затрат (“антиинвестиций”) на это разрушение! Итальянский журналист Джульетто Кьеза — один из немногих западных журналистов, по-доброму относившихся к нашей стране, — восклицает в своей книге “Прощай, Россия!”: “Чем же объяснить это саморазрушительное безумие?” (К ь е з а Дж. Прощай, Россия! М., 1998, с. 162). Да очень просто это объяснить: “пятая колонна” для того и предназначена, чтобы помогать Западу уничтожать “эту страну”.

Сейчас мы живем за счет того наследства, которое нам досталось от СССР. Ничего нового в сфере промышленного производства за истекшее безумное десятилетие создано не было. Но и полученное нами советское наследство, значительно подпорченное “демократами”, еще накануне развала СССР не блистало новизной. По данным тогдашнего премьера Н. И. Рыжкова, в 1989 году из 1,9 трлн рублей основных производственных фондов 40 процентов были изношены (“Известия”, 9.6.89, с. 2). (Кстати, по этой причине была деформирована структура советского рабочего класса. Поскольку устаревшее оборудование требовало все больших объемов труда для его ремонта и восстановления, росла численность вспомогательных рабочих — наладчиков и ремонтников. Если в 80-е годы их число превысило численность основных рабочих в промышленности, то в США вспомогательных рабочих было в три раза меньше, чем основных.) (“Знамя”, 7/94, с. 171). Ныне же в условиях постоянного финансового голода приходится экономить даже на амортизации, хищнически, на износ эксплуатируя сохранившиеся станки и прочее оборудование. Кризис машностроения предельно снизил и без того небогатые возможности обновления станочного парка: падение производства в станкостроении за период с 1991-го по 1998 год составило 88 процентов (“Известия”, 10.11.99, с. 4). В рамках небольшой статьи бросим беглый взгляд на состояние основных производственных фондов, производственной и социальной инфраструктуры.

Основные производственные фонды: общий кризис поразил основу российского экспорта — топливно-энергетический комплекс. Кризис инвестиционной сферы ТЭКа нарушил воспроизводственные процессы во всех его отраслях. Ввод новых производственных мощностей в нефтедобывающей и угольной промышленности в 3—4 раза отстает от их выбытия. Критического значения достиг уровень физического и морального износа оборудования.

Электроэнергетика: 90 процентов основных мощностей уже перешагнули порог физического износа. Оборудование электростанций выработало свой ресурс и требует реконструкции и технического перевооружения. На эти цели ежегодно выделяется около 1,5 млрд долларов, тогда как требуется порядка 10—12 млрд. Иначе говоря, ежегодная выработка ресурсов мощностей электростанций в 5—7 раз превышает их новые вводы. “Хроника пикирующего бомбардировщика”: в 1995 году свой ресурс выработали 40% оборудования электростанций, в 1997-м — более 50%, в 1998-м — 70% и вот сейчас — 90% (“Финансовые известия”, 11/95, с. IV; 89/97; “Известия”, 29.12.98, с. 4; “Завтра”, 7/99, с. 1).

Газовая промышленность: из-за недостатка инвестиций отстает ввод новых месторождений, а старые стабильно снижают газодобычу. В этой ситуации “Газпром” вынужден будет сокращать внутренние поставки ради выполнения своих обязательств по крупным экспортным контрактам (“Известия”, 12.10.99, с. 4). Под угрозой оказалась стабильность поставок газа российским электроэнергетикам. “Газпром” настойчиво рекомендует им переходить на “другие виды топлива”. В 1999 году добыча газа упала на 8,1 млрд кубометров (“Известия”, 30.6.00, с. 5). В 2000 году дефицит ресурсов газа составил уже более 20 млрд кубометров (“Известия”, 4.3.00, с. 5). В 2001 году дефицит газодобычи составит 45—50 млрд кубометров, то есть десятую часть годовой добычи газа в России (“Известия”, 10.11.99, с. 5). Контракты на экспорт газа заключены на 20 лет вперед. Поэтому уже в эту зиму в Архангельской области обогревались дровами, а за счет россиян обеспечивалась газификация населения Западной Европы (“Известия”, 4.3.00, с. 5).

Нефтедобыча: суммарная выработанность разрабатываемых месторождений превысила 50 процентов, то есть они находятся в стадии падающей добычи (“Москва”, 8/99, с. 119).

В 2000 году Россия собиралась добыть чуть больше 300 млн тонн нефти — именно этой цифрой, по данным правительства, определяется уровень топливной безопасности страны. Через несколько лет Россия может превратиться в импортера нефти (“Известия”, 10.11.99, с. 2). Кроме того, здесь велика изношенность фондов, и через некоторое время (примерно к 2003 году!) может начаться “период катастроф” (наподобие ситуации, уже проявившей себя в угольной отрасли) (“Москва”, 8/99, с. 119).

Все большую опасность представляют тысячи “ничьих” нефтяных скважин. Всего на территории России числится 7500 ликвидированных и никому не принадлежащих скважин. Нефтяные “пятаки” адской мозаикой загрязняют окружающую территорию (“Известия”, 11.2.99, с. 2).

Нефтепереработка: износ основных фондов НПЗ (нефтеперерабатывающих заводов) превышает 80 процентов. Глубина переработки нефти в России сегодня составляет 65 процентов против 85—95 процентов в Европе и Америке (“Известия”, 17.11.99, с. 5). Это значит, что дальше мазута, дизельного топлива, некоторых видов масел и 76-го бензина российские НПЗ продвинуться не могут — в стране не производится соответствующее оборудование, а на закупки за рубежом нет денег. Чем глубже переработка нефти, тем она дороже. Страна теряет на этом валютные доходы. Во всем мире нефтяная промышленность развивается интенсивно, то есть делает упор именно на глубокую переработку нефти и нефтесбережение, в России же развитие идет экстенсивно, то есть по пути тотального опустошения недр. Однако сегодня объемы добычи нефти резко упали...

На пути огромных потоков нашей сырой нефти на Запад — два мощнейших суперсовременных белорусских НПЗ — Гомельский и Новополоцкий. Глубина переработки на них — 90 процентов. С помощью белорусов Россия могла бы гнать на тот же Запад готовую продукцию, что на порядок повышает цены. И Белоруссии и России это очень выгодно. Однако по непонятным причинам этого не происходит... (“Завтра”, 47/99, с. 4).

Химическая промышленность: износ основных производственных фондов — в среднем свыше 53 процентов (“Финансовые известия”, 2/98). Аммиак — третья статья в нашем экспорте после нефти и газа, но ничего хорошего в этом нет. Аммиак — энергоемкий продукт (вроде алюминия) и лишь тот факт, что у нас киловатт-час стоит пока еще 1—2 цента, а во всем мире — 12—15 центов, делает экспорт аммиака “выгодным”. Фактически же мы продаем задарма овеществленную в аммиаке электроэнергию.

Угольная промышленность — дотационная отрасль. Добыча сократилась по сравнению с 1990 годом более чем на 1/3. Ввод в действие новых мощностей в три раза отстает от их выбытия, более половины шахт находятся в эксплуатации свыше 40 лет. Амортизационный износ оборудования составляет порой 125—130 процентов! (“Москва”, 8/99, с. 119.)

Горнорудная промышленность: износ оборудования — 90 процентов, а в ряде случаев превышает все 100 процентов (“Известия”, 11.2.99, с. 2). Шахтные подъемные установки на большинстве горных предприятий полностью выработали свой ресурс, и треть требует немедленной замены. Это значит, что экспортная металлургическая отрасль в любой момент может остаться без сырья.

Срок эксплуатации вентиляторов подземных рудников превышен в 2—4 раза. Жизнь рабочих подвергается большой опасности.

Цветная металлургия: более 30 процентов технологических схем выплавки меди и никеля являются настолько устаревшими, что не подлежат модернизации (“Известия”, 11.2.99, с. 2). А вообще-то базовым районом добычи цветных металлов были наши среднеазиатские республики. Теперь они уже не “наши” со всеми вытекающими отсюда для российской цветной металлургии последствиями.

Черная металлургия: после развала СССР оказалось, что в России попросту нет многих легирующих металлов. Потребность черной металлургии России в марганце, хроме, ртути, сурьме, титане и ряде других металлов ранее почти полностью покрывалась поставками из республик бывшего СССР. Марганец остался на Украине и в Грузии, хром — в Казахстане, и сейчас принадлежит японской фирме, которая нам его просто не продает. А без легирующих элементов какая сталь? Сейчас наша черная металлургия спасается тем, что гонит на экспорт не высоколегированные стали, а черновой передел — по сути металлолом.

Машиностроение: жизненный цикл основного оборудования подходит к концу. Износ активной части основных фондов 70—80 процентов. Лишь за первые четыре года правления “демократов” инвестиции в машиностроение (по сравнению с 1991 г.) сократились в 36 раз! (“Завтра”, 41/95.)

Строительство: износ основных производственных фондов 65,9 процента, 25 процентов подлежат списанию.

Сельское хозяйство: оснащенность техникой — 40—60% от нормативной. К тому же 70 процентов парка исчерпали пределы службы (“Известия”, 17.11.99, с. 5). Парк комбайнов сократился с 510 тыс. до 205 тыс. машин, из которых в рабочем состоянии находится только 83 тыс., а средний возраст комбайнов достиг 9 лет (“Известия”, 12.10.99, с. 5). Расчетная нагрузка на зерноуборочную машину составляет 150 гектаров, но фактически комбайн вынужден обрабатывать 380 гектаров. Ситуация с техникой в сельском хозяйстве близка к катастрофической. Отрасль может остаться без тракторов и комбайнов. В некоторых регионах основные фонды составляют всего 12 процентов от необходимого показателя. В Тульской области средняя степень износа основных фондов в сельском хозяйстве — свыше 60 процентов (“Тульские известия”, 20.6.00, с. 3).

В интервью, данном в начале 1997 года, Юрий Маслюков сказал: “С учетом того, что основные фонды промышленности стареют очень быстро, в год 12—13 процентов, я считаю, что двухлетнее промедление может привести к необратимости тех тенденций, которые есть сегодня в промышленности. Если промедлить, то мы уже никогда не сможем создать ничего путного, никогда уже не сумеем иметь промышленность, которая бы по параметрам эффективности соответствовала бы тому, что сегодня есть на Западе” (“Завтра”, 3/97, с. 3).

Итак, пороговая дата — 1999 год. Ничего путного к этому сроку сделано не было. И теперь как следствие — необратимый развал: “катастрофа-2003”.

 

Производственная инфраструктура

Магистральные трубопроводы. В России эксплуатируется более 200 тыс. километров магистральных нефте- и газопроводов (“Известия”, 18.01.96). Около 10 процентов трубопроводов работают 40 лет, 32 процента — 25 лет. Следует отметить, что инфраструктурой сырьевого экспорта как раз и является “труба”. Она была рассчитана примерно на 35 лет, они уже почти и кончились (П а р ш е в А. П. Почему Россия не Америка, М., 2000, с. 319). В ведомстве “Газпрома” 22 тыс. километров труб уже требуют замены, еще 10 тыс. километров выработают срок службы в ближайшие годы (“Известия”, 18.11.99, с. 4). Магистральные трубопроводы — больное место не только “Газпрома”, но и “нефтянки”. Амортизационный срок эксплуатации магистральных нефтепроводов — ровно 33 года. На настоящий момент этот лимит превысили 40 процентов от общей их протяженности. К пику старения подбирается еще около 30 процентов (“Известия”, 28.1.99, с. 4). Как результат — непрерывные аварии на нефтепроводах, из которых вытекает от 20 до 50 млн тонн добываемой нефти в год (“Известия”, 18.1.96).

ЛЭП и подстанции. В их ремонт давно ничего не вкладывалось. Лишь охотники за цветным металлом обращают на них пристальное внимание, зачастую заваливая опоры ЛЭП, чтобы добраться до вожделенных проводов. Но и опоры идут в дело — сдаются как лом черных металлов.

Мосты. Из 60 тыс. автомобильных мостов в России треть находится в аварийном состоянии. Отслужили положенный срок и не ремонтируются около тысячи железнодорожных мостов (“Завтра”, 52/97).

Железные дороги. Износ основных фондов достигает 52 процентов (“Известия”, 25.12.99, с. 4). Из 125 тыс. километров рельсов более 17 тыс. выработали свой ресурс, а воры продолжают тащить с дорог всю технику, содержащую цветные металлы, даже сигнальные и тормозные устройства.

Гражданская авиация. Полтысячи самолетов уже списано. А около 75 про-центов оставшихся работает на продленных ресурсах (“Известия”, 26.12.98, с. 1; 5.8.99, с. 4). Техническое состояние национальной системы управления воздушным движением (СУВД), физический и моральный износ, который составляет 80 процентов, также вызывает серьезные опасения (“Финансовые известия”, 10/97).

 

Социальная структура

Жилой фонд на 25 процентов в настоящее время пришел в негодность (Тематическое приложение к “Известиям”, 6.6.00, с. 1). Непонятно, что делать с “хрущобами”, отслужившими свой век. Состояние муниципальных бюджетов (за исключением богатенькой Москвы) не позволяет заняться реконструкцией этих “карточных домиков”.

Вспоминается землетрясение в Армении, когда целые кварталы новых многоэтажек в Ленинакане (Гюмри) рухнули при первом же серьезном толчке. Госкомиссия установила, что при строительстве домов немало цемента было расхищено, арматурные швы в межпанельных стыках не были надлежащим образом сварены... Увы, и в России такое, к сожалению, не редкость. Тем более что строгий государственный контроль в эпоху всеобщей коммерциализации (в том числе и жилищного строительства) ушел в прошлое. По сообщению Госгортехнадзора, за прошлый год из 400 тыс. эксплуатирующихся в России лифтов 60 процентов выработали свой ресурс и устарели (“Известия”, 11.2.99, с. 2).

Городские теплосистемы, системы водоснабжения и канализации. Из 700 тыс. километров действующих стальных трубопроводов более половины поражено коррозией. Из них 50 тыс. километров — в аварийном состоянии (“Известия”, 6.2.99, с. 5). По мнению экспертов, если не принять экстренные меры, к 2005—2010 годам 2/3 трубопроводов окажутся в полной негодности, и это может парализовать жизнедеятельность городов.

Теплосети. Согласно техническим инструкциям, металлические трубы теплосети могут пролежать под землей до двадцати лет. Но их замена — мероприятие очень дорогое. Положено ежегодно обновлять от 5 до 8 процентов протяженности теплотрасс, но в России в лучшем случае меняется 0,5 процента (“Известия”, 10.6.00, с. 2). Для “удешевления процесса” проржавевший участок теплотрассы выкапывают, переворачивают поврежденной стороной вверх и закапывают обратно. Если раньше при подготовке теплотрассы к зиме горячую воду перекрывали на две недели, то сейчас по вышеназванным причинам время ремонтных работ увеличили до 22 дней (“АиФ”, 28/99, с. 16).

Водопроводные сети изношены настолько, что число аварий превышает 100 тыс. в год, а утечка воды из проржавевших трубопроводов составляет около 40 процентов (“Известия”, 6.2.99, с. 5). 55 процентов россиян пьют непригодную для питья воду (“Известия”, 2.11.95). Чему удивляться, если инфекции вспыхивают то тут, то там, а санитарно-эпидемиологическая служба в пожарном порядке гасит очаги.

Канализация и очистные сооружения давно выслужили все сроки. Как результат — залповые выбросы в реки России десятков тысяч тонн фекалий. Многократно страдала от этого и наша Ока. Ремонт коммуникаций у нас ведется в основном открытым (траншейным) способом. Ремонтники разрушают дорожное покрытие, а по завершении работ асфальтобетонную смесь укладывают зачастую в грязь, снег. От транспортных нагрузок, осадков и смены температур грунт вскоре проседает, дорожное покрытие разрушается (“Известия”, 6.2.99, с. 5).

Существуют бестраншейная технология и пластиковые трубы, не подверженные коррозии и имеющие большой срок службы. В России эти технологии давно разработаны и по техническим параметрам превосходят зарубежные. Но, как издавна водится на Руси, производство этой техники не освоено, поэтому строительные организации вынуждены покупать ее за рубежом за огромные деньги (“Известия”, 6.2.99, с. 5).

 

Техногенные катастрофы

Как пишет профессор С. Кара-Мурза, “вся техносфера СССР строилась в расчете на полную внутреннюю стабильность, она в принципе не может быть защищена полицейскими мерами” (“Правда”, 2.11.93). “Деиндустриализация — неведомый миру процесс, и трудно предсказать, как вообще поведет себя техносфера. Не взбесятся ли нефтехимические комбинаты, лишенные запчастей, контрольных приборов и квалифицированных аппаратчиков? Справятся ли машинисты с поездами, когда из систем сигнализаций и блокировки будут выломаны на продажу последние медные детали? Вот страшная цифра: уже за первый год реформы, 1992-й, на 95 тыс. жизней больше унесли травмы и несчастные случаи. На 95 тыс. больше за один только год! Изуродованная техносфера выходит из-под контроля” (“Наш современник”, 1/97, с. 215).

Уровень риска техногенных катастроф в последние несколько лет ставит под угрозу саму возможность дальнейшего социально-экономического и экологического развития нашего Отечества. Смерть и увечья в общей сложности 300 тыс. человек ежегодно — цифра гигантская даже для такой большой страны, как Россия. Прямые материальные потери при этом составляют 3—5 процентов ВВП (валового внутреннего продукта), а косвенные превышают их в среднем вдвое (“Красная звезда”, 28.7.94). В последнее время эти потери возрастают ежегодно на 10—30 процентов и в несколько раз превосходят потери в промышленно развитых странах. Даже после стабилизационного периода в развитии России возможный прирост ВВП будет не в состоянии компенсировать ежегодные 10—12 процентов его потери от аварий и катастроф (там же).

И еще один важный момент: если даже стальные детали машин имеют свой предел усталости — “наработку на отказ”, то имеют такой предел и люди. Вообще-то русский народ терпеливее и выносливее любой стальной детали. Но предел есть всему. Униженные, оплеванные, нищие, голодные, больные, спивающиеся рабочие, превращенные новыми “хозяевами жизни” в “рабсилу”, уже не способны работать так, как работали они во времена СССР. У новых господ нет средств на технику безопасности, на достойную зарплату для “свободных граждан свободной России”. Поэтому наряду с износом техники не меньшую роль в надвигающейся катастрофе играет и износ “человеческого фактора”.

Лишь экономика мобилизационного типа при жестко централизованной политической власти способна выстоять перед лицом “катастрофы-2003”. Ибо последняя — далеко не фантастика, а хорошо просчитанная реальность. В одной временной точке сойдется множество кризисов, раздирающих нашу страну после ее перехода на западные рельсы “развития”. Катастрофа есть синхронизация кризисов.

 

Может ли Россия предотвратить “катастрофу-2003”?

Хотя начинать активные действия по предотвращению окончательной гибели основных производственных фондов надо было несколько лет назад, и сейчас еще сохраняется возможность решительными действиями если не предотвратить, то хотя бы смягчить катастрофу. Лучше поздно, чем никогда. Какие же действия мы имеем в виду?

1. Возврат в руки государства утерянного контроля за государственной собственностью. Несмотря на все приватизации (58 процентов предприятий уже частные), государство по-прежнему владеет 13 тыс. федеральных унитарных предприятий, 4 тыс. АО с долей государства в 50 процентов и 2,5 тыс. предприятий с государственной долей в 25 процентов (“АиФ”, 15/00, с. 11; “Известия”, 24.11.99, с. 4). Все это вместе взятое оценивается по рыночной стоимости примерно в 250 млрд долларов. При средней общемировой норме прибыли от 5 до 10 процентов эта собственность должна давать государству от 12,5 до 25 млрд долларов в год. Реально же в госбюджет поступает менее 50 млн долларов (“АиФ”, 14/98, с. 4), то есть 0,02 процента!

Впрочем, за тысячи километров от РФ сохранился экономический обломок СССР — государственное совместное российско-вьетнамское предприятие “Вьетсовпетро” (то есть “Вьетнамо-советская нефть”). За 1999 год оно принесло России 244 млн долларов прибыли (К а л а ш н и к о в М. Битва за небеса. М., 2000, с. 196) — в 5,8 раза больше, чем вся остальная госсобственность РФ вместе взятая! В чем суть этого парадокса? Со стороны России в СП с Вьетнамом участвует государственное унитарное предприятие “Зарубежнефть”. Автор только что вышедшей книги “Битва за небеса” Максим Калашников дает очень простой ответ на загадку: “И очень приятно разговаривать с руководителями “Зарубежнефти”. Они все сплошь — славяне, державники” (выделено нами.— Е. С.), “а не кучка двуногих скотов” (там же). Державники, возглавляющие не самое крупное совместное предприятие, не разворовывают прибыль, а отсылают ее, всю до последнего цента, Державе. А вот тут-то ее и встречают “двуногие скоты”. В 1999 году “Минтопэнерго незаконно использовало на содержание своего центрального аппарата 22,7 млн долларов (из средств, поступивших от российско-вьетнамского предприятия “Вьетсовпетро”)” (“АиФ”, 15/00, с. 11). Вот и ответ на другую часть парадокса — куда девается прибыль с госпредприятий? Прежде всего, на зарплату начальникам — от 10 до 100 тыс. долларов в месяц. Далее — на роскошное бесплатное жилье для начальства по 4,7 тыс. долларов за 1м2. И далее, “по мелочам” — на лимузины, ведомственные дома отдыха (для начальства, естественно) и т. д., и т. п. И все равно прибыль остается — она настолько огромна, эта принадлежащая государству прибыль с госпредприятий, что прожрать и промотать ее физически невозможно даже “двуногим скотам”. Но чем богаче предприятие, тем больше у него “дочерних фирм”, записанных на имена жен, детей и прочих родственников начальства. “Дочки” усиленно перекачивают прибыль госпредприятий в оффшорные зоны на счета директоров госпредприятий.

Лишь 517 из 4000 предприятий с 50-процентным участием государства начислили в 1999 г. дивиденды на госпакеты акций. По данным Мингосимущества, такие предприятия, как “Связьинвест”, “Газпром”, РАО “ЕЭС России”, рыночная стоимость которых составляет от 4 до 12 млрд долларов, заплатили дивиденды на сумму 0,7—4 млн долларов (“Известия”, 24.11.99, с. 4). То есть отдача — тысячные доли процента. “Газпром” за 1998 год вообще не выплатил государству дивиденды (“АиФ”, 15/00, с. 11). Зато имеет офис стоимостью 800 млн долларов и сотни (если не тысячи) роскошных домов отдыха и дач на берегу Черного моря, в которых отдыхают отнюдь не газпромовские рабочие.

Итак, в 2003 году российской экономике грозит окончательный крах, поскольку за период с 1991 года в нее практически не вкладывалось инвестиций. В свете всего вышесказанного понятно, почему не вкладывалось. Понятно, что деньги на инвестиции были и есть, но они присваиваются “двуногими скотами”. Как сообщает директор Института социальных исследований, академик РАН Геннадий Осипов, “по заслуживающим доверия данным, из России за рубеж ушло около четырех триллионов (!) долларов, а не 100 миллиардов, как многие считали раньше, ужасаясь даже этой цифре” (“Завтра”, 31/00, с. 3). Вернуть назад эти деньги трудно, практически невозможно, ибо они подпитывают западную, прежде всего американскую, экономику. То есть инвестиции идут, но не с Запада в Россию, а из нищей России — на богатый Запад. Такая вот у нас “интеграция в мировой рынок”.

И если наши деньги вернуть из-за бугра затруднительно, то вполне в силах руководства России получить дивиденды с 4000 пакетов акций и прибыль с 13000 федеральных унитарных предприятий, благо представители государства есть во всех АО с госучастием. Да вот только они “мышей не ловят”, то есть ведут себя крайне пассивно. Государство вполне способно активизировать (или заменить) этих своих представителей и влить в наш тощий бюджет если не 25, то хотя бы 10—15 млрд долларов прибыли от государственной собственности. И тут же обратить их в государственные целевые инвестиции на обновление и реконструкцию выходящих из строя основных производственных фондов.

2. Безвозмездная передача “мертвых” предприятий трудовым артелям. После того как ФРГ проглотила (с “легкой руки” Горбачева) ГДР, государственные предприятия последней было решено приватизировать. Да вот только покупателей не нашлось. (Дело в том, что и из самой Западной Германии многие производства переносятся в страны “третьего мира”, где заработная плата в сотню раз ниже, чем в ФРГ). Тогда германские власти изменили условия приватизации: никаких торгов (поскольку нет желающих “торговаться”), предприятие продается за одну германскую марку (то есть дарится) тому “покупателю”, который обязуется наладить на этом предприятии производство.

Придется нечто подобное проделать и нам, с учетом российской специфики, естественно. А специфика — в двух главных фактах: 1. Оборудование предприятий (к 2003 году) изношено на 100—130 процентов. То, что не изношено, украдено. “...Под Франкфуртом есть гигантский склад, куда вывозят купленные в России прекрасные станки” (К а л а ш н и к о в М. Битва за небеса. М., 2000, с. 85). Короче: никакой западный рабочий на таком оборудовании работать не сможет физически. 2. Самая специфическая “русская специфика” — это русские рабочие, русский труд, русский склад ума (“менталитет”, как принято сейчас говорить) и чисто русская народная система трудовой собственности — артель. Наше спасение — только в них. Рассмотрим же подробнее эту нашу русскую специфику.

Русских инженеров и рабочих всегда отличала от их западных коллег способность давать простое и дешевое, но эффективное решение задач, считавшихся неразрешимыми. Перманентная нестандартность творческой мысли, оригинальность и парадоксальность, остроумие и асимметричность технических решений — вот истинно русская специфика. Люди Запада, впервые столкнувшись в России с этой спецификой, были шокированы и поражены.

ХVIII век. Немецкий историк Шлёцер: “В народе, живущем на далеком севере, я думал встретить по крайней мере ту неповоротливость или леность, которою так явно отличаются жители Северной Германии; но какие деятельные, подвижные и ловкие существа являлись во всех классах нации!” (Цит. по: “Знание — сила, 12/87, с. 83).

Французский историограф Левек: “Русские настолько даровиты, что они сравняются или превзойдут в смысле индустрии другие народы, если они когда-нибудь получат свободу” (Цит. по: Т а р л е Е. В. Соч., т. 4, М., 1958, с. 458).

ХIХ век. Французский маркиз Астольф де Кюстин после путешествия по России издает книгу “La Russie en 1839”, каковую многие русские считают русофобской, а самого маркиза поминают недобрым словом. Но не все так просто. Вот что думает маркиз по интересующему нас вопросу: “Русский крестьянин трудолюбив и умеет выпутаться из затруднений во всех случаях жизни”. “Русский крестьянин не знает препятствий... Вооруженный топором, он превращается в волшебника...” (Маркиз Астольф де К ю с т и н. Николаевская Россия. М., 1990, с. 225, 275). Столь лестные суждения основаны на личном опыте самого маркиза: на лесной дороге у его повозки сломалось колесо. К счастью маркиза, навстречу шел русский мужик с топором...

“Продолжаю свои записи на последней станции перед Нижним, — пишет маркиз. — Добрались мы до нее на трех колесах — место четвертого заняла длинная сосновая жердь, пропущенная под осью правого колеса и привязанная к передку повозки, — приспособление, приводящее меня в восторг своей простотой и остроумием” (там же, с. 276) (выделено нами. — Е. С.). “...Я вспоминаю часто слышанное мною утверждение, что русские необычайно ловки и искусны, и вижу, как это верно” (там же, с. 275).

Суровая и нищая природа России заставляла русского крестьянина изощрять свой ум в поисках простого, нестандартного решения при минимальном наборе “технических” средств (все того же топора). Есть такое русское слово “смекалка”, которое на другие языки не переводится. Не случайно, подавляющее большинство наших академиков были выходцами из деревень, из малых городков и так далее. Фигура Михайлы Ломоносова здесь типична. (Правда, в условиях нынешней “Россиянии” Михайло Васильевич вряд ли сделал бы себе научную карьеру: без денег и блата его бы на порог любого “россиянского” учебного заведения не пустили. Социальная дискриминация — ничего не попишешь. И лишь на международные научные конкурсы прорываются ребята из провинции — там ведь не блат, а мозги нужны.) На Лондонской международной олимпиаде по физике в прошлом году занял первое место 16-летний школьник из Перми Алеша Вахов. Остальные четыре призера олимпиады — мальчишки из Челябинска, Великого Устюга, Набережных Челнов, Новосибирска. “Кстати, — пишет пермская газета “Звезда”, — ни одна из европейских стран, как и США впрочем, не заняли в этом году ни одного призового места” (“Известия”, 27.7.00, с. 8).

Итак, на протяжении веков способность к научно-технической инновации — одна из глубинных особенностей русского культурного генотипа. А ведь “демократы” третируют русскую культуру как отстало-консервативную, косно-традиционалистскую силу, стоящую на пути “прогресса”. Впрочем, я уже сильно отвлекся от главной темы статьи.

В “Социологическом журнале” исследователь Сергей Алашеев описывает такую ситуацию: купили наши американский станок, оставили на некоторое время в цехе — его, разумеется, “раздели” до станины, уволокли все, что можно было уволочь. Потом надо было его все-таки пустить в дело — позвали кадровых рабочих, асов, те станок заново “обули”, “одели” в то, что нашли под рукой или сделали тут же в подсобном цехе по собственным чертежам, и пустили его. Работает. По отчету это оборудование американского производства. А по правде жизни — продукт русской технической смекалки.

Фактически этим примером автор социологического исследования, полтора года проводившегося на одном из предприятий Самары, Сергей Алашеев, как бы дает нам образец, матрицу, или, употребляя модное словечко, парадигму решения проблем с основными производственными фондами в масштабах всей страны. Так же, как и тот самый “американский станок”, эти фонды “раздеты до станин”. Значит, надо звать рабочих-асов, чтобы они эти фонды вновь “одели”. А в чем же стимул к такой работе? С чего это вдруг квалифицированные рабочие станут вкалывать в масштабе всей страны? Стимулов — хоть отбавляй. Стимул первый: большинство таких вот асов ныне безработные. Стимул второй: собственность рабочих на эти самые производственные фонды. Трудовая собственность рабочих, организованных в артели. Ибо поднять лежачий завод может только артель таких вот необыкновенных рабочих. И завод этот станет их собственностью.

Схема примерно такая: государство объявляет о продаже в полную и безусловную собственность самых ветхих своих предприятий. Стоимость каждого предприятия — один рубль. Покупателем может быть только рабочая артель. С нею заключается договор купли-продажи с рядом дополнительных условий с обеих сторон: государство обещает освобождение артели от всех налогов сроком на пять лет, защиту от бандитского и чиновничьего рэкета, предоставление долгосрочного целевого кредита под низкий фиксированный процент. Рабочие обязуются не распродавать предприятие на металлолом, а наладить на нем производство продукции. Как наладить — это уже проблема самой артели. Дай только русским мастерам свободу — они из любого металлолома конфетку сделают.

Только так, безо всяких инвестиций, то есть фактически задарма, нищее наше государство сможет спасти гибнущие заводы и фабрики, избежав тем самым “катастрофы-2003”. А заодно возникнут принципиально новые эффективные субъекты собственности — рабочие артели. Истинно русское коллективистско-общинное начало будет не изничтожаться под корень носителями “общечеловеческих ценностей”, а начнет во всю свою мощь работать на возрождение русской экономики. Появится новый социальный слой: рабочие — хозяева коллективной трудовой собственности. Именно они — трудолюбивые и зажиточные — и составят основу искомого русского “среднего класса”.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N3, 2001
    Copyright ©"Наш современник" 2001

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •