НАШ СОВРЕМЕННИК
Критика
 

ФЕЛИКС КУЗНЕЦОВ

ШОЛОХОВ И “АНТИ-ШОЛОХОВ”

Конец литературной мистификации века

Глава четвертая*

Григорий мелехов и харлампий ермаков

 

Абрам Ермаков

 

Путь к характеру Григория Мелехова у Шолохова был долгим и трудным. Михаил Обухов в своих воспоминаниях, посвященных работе молодого писателя над повестью “Донщина”, предвосхищавшей “Тихий Дон”, был, конечно же, прав в своем попутном, по поводу этой повести, замечании: “Я думаю, главным героем еще не был Григорий Мелехов”.

Первый шаг к своему герою, главному герою романа “Тихий Дон”, само имя которого стало нарицательным, Шолохов сделал в первоначальном варианте романа, над которым он начал работать в 1925 году. Однако, как показывает отрывок из текста 1925 года, обнаружившийся в рукописи “Тихого Дона”, Григория Мелехова в этом тексте не было, как не было его и в главах, посвященных Корниловскому мятежу и составивших основу 4-й части 2-й книги “Тихого Дона”, поскольку главы эти, в своей основе, были написаны в 1925 году. И тем не менее, судя по отрывку 1925 года, содержащемуся в рукописи, уже в ту пору, осенью 1925 года, Шолохов стремился к созданию характера главного героя романа, только звали его не Григорий Мелехов, а Абрам Ермаков.

Абрам Ермаков в ранней редакции “Тихого Дона” — прямой предтеча Григория Мелехова; об этом говорит его портретная характеристика и особенности поведения, отмеченного внутренней незащищенностью, с одной стороны, и норовистостью, необузданностью, с другой.

Обратимся к портрету Абрама Ермакова, наблюдающего за скрывающимся немцем: “Косо изогнув левую бровь, ощерив зубы под висячими черными усиками, Абрам до тех пор глядел в кусты на противоположной стороне поляны, пока на синих, по-лошадиному выпуклых белках его глаз не блеснули от напряжения слезы” (подчеркнуто нами — Ф. К.).

Соотнесем эту портретную характеристику Абрама Ермакова с тем образом Григория Мелехова, который возникает на страницах романа “Тихий Дон”. Портретные детали на страницах “Тихого Дона”, из которых складывался образ Григория, как бы повторяют и развивают те портретные характеристики, которые заложены в ранней редакции романа и относятся к Абраму Ермакову.

Приведем соответствующие цитаты и выделим жирным шрифтом эти близкие портретные совпадения. Итак:

“Григорий углом переламывает левую бровь, думает и неожиданно открывает горячие свои нерусские глаза” (1 — 2, 66);

“Григорий, ворочая синими выпуклыми белками, отводил глаза в сторону” (1 — 2, 80);

“Оскалив по-волчьи зубы, Григорий метнул вилы” (1 — 2, 88) ;

“Аксинья... бесстыдно зазывно глядела в черную дичь его глаз” (1 — 2, 99).

Как видите, и у Абрама Ермакова, и у Григория Мелехова в напряженный момент возникает “косо изогнутая” или “углом переломленная”, бровь, “ощеренные” или “по-волчьи оскаленные” зубы и — главное — глаза: с “синими, по-лошадиному выпуклыми белками” (у Абрама Ермакова ) , “синими выпуклыми белками” ( у Григория Мелехова).

Эти “синие выпуклые белки” — настолько серьезный “фирменный” знак, отличающий главного героя “Тихого Дона”, что он распространяется и на детей, переходит от предков к потомству: “Насупленный, угрюмоглазый синишка вылит был в мелеховскую породу: тот же удлиненный разрез черных, чуть строгих глаз, размашистый рисунок бровей, синие выпуклые белки и смуглая кожа” (2, 503).

Фамильные эти черты идут от прабабки: “С тех пор и пошла турецкая кровь смешиваться с казачьей. Отсюда и повелись в хуторе горбоносые, диковато-красивые казаки Мелеховы, а по-улишному — Турки” (1 — 2, 31).

Главный герой в тексте 1925 года и в каноническом варианте романа “Тихий Дон” — одной породы.

И у Абрама Ермакова, и у Григория Мелехова был один прототип: вешенский казак, полный Георгиевский кавалер, командир 1-й повстанческой дивизии во время Вешенского восстания Харлампий Ермаков. Именно его Михаил Шолохов неоднократно называл главным прототипом Григория Мелехова.

“Его предки — бабка-турчанка, четыре Георгиевских креста за храбрость, служба в Красной гвардии, участие в восстании, затем сдача красным в плен и поход на Польский фронт, — все это меня очень увлекло в судьбе Ермакова. Труден у него был выбор пути в жизни, очень труден”, — говорил о Харлампии Ермакове Михаил Шолохов.

“Расстрельное” “дело” № 45529

Перед нами — “расстрельное” “дело” Харлампия Ермакова в трех томах, и по сей день хранящееся в архиве Ростовского ФСБ за архивным номером хранения № П — 38850 — первый том и № П — 27966 — второй и третий тома. Номер “расстрельного” “дела” в ОГПУ значился по-другому: № 45529. Расстрелян вешенский казак Харлампий Васильевич Ермаков, кавалер четырех Георгиев, красный командир конницы Буденного, на основании “внесудебного приговора”, по личному распоряжению Ягоды, 17 июня 1927 года.

Приведем трагические документы, рассказывающие, как была поставлена последняя точка в судьбе этого незаурядного по храбрости, мужеству и одаренности человека.

“АКТ

1927 года июня 17 дня составлен настоящий акт в том, что сего числа, согласно распоряжения ПП ОГПУ СНК от 15 июня сего года за № 0314147 приведен приговор в исполнение Коллегии ОГПУ о расстреле гр. Ермакова Харлампия Васильевича.

От ПП ОГПУ — подпись

От прокуратуры — подпись

Присутствовали

Начальник исправдома — подпись”.

Подписи неразборчивы.

Этому предшествует документ от 11/VI — 27 г.:

“В. Срочно. Сов. секретно. Лично.

ПП ОГПУ по СКК г. Ростов на/ Д.

ОГПУ при сем препровождает выписку из Прото[кола] засед[ания] Коллегии ОГПУ от 6/VI — 27 г. по делу № 45529 Ермакова Харлампия Васильевича — на исполнение.

Исполнение донести.

Приложение: упомянутое.

Зам. пред. ОГПУ Ягода”.

К письму Ягоды приложен главный “расстрельный” документ:

“Выписка из протокола

Заседания Коллегии ОГПУ (судебное) от 6 июня 1927 года.

Слушали: Дело № 45529 по об[винению] Ермакова Харлампия Васильевича по 58/11 и 58/18 УК.

Дело рассматрив[алось] во внесудебном порядке, согласно Пост[ановлению] През[идиума] ЦИК СССР от 26/V — 27 года.

Постановили: Ермакова Харлампия Васильевича — расстрелять. Дело сдать в архив”.

Наконец, в “деле” имеется документ, на основании которого было вынесено Постановление Президиума ЦИК, разрешающее вынести “внесудебный приговор” Харлампию Ермакову, то есть расстрелять без суда и следствия. Вот этот документ:

“Конспект по следственному делу № 7325 (Донецкого отдела ОГПУ) на гр. Ермакова Харлампия Васильевича по ст. 58 п. 11 и 18 УК.

Установочные данные: Ермаков Х. В., 36 лет, казак х. Базки Вешенского района Донецкого округа, женат, бывший б/офицер в чине есаула, б/п, в последнее время занимал должность пред[седателя] ККОВа (крестьянского общества взаимопомощи. — Ф. К.) и зам. пред [седателя] сельсовета, в 1924 году был под следствием за к.-р. [контрреволюционную] деятельность, дело за недоказанностью прекращено.

Обвиняется

В 1919 г. вспыхнуло восстание казаков против Сов[етской] власти в Донецком округе. Ермаков принял в таковом самое посильное участие, вначале командовал сотней, а затем дивизией повстанцев. Это восстание держалось 3 м[еся]ца. С приходом белых атаман Богаевский за активную борьбу против революционного движения Ермакова произвел в чин сотника, а через некоторое время — есаула. В момент восстания Ермаков лично зарубил 18 чел. пленных матросов. Последнее время проживал в ст. Вешенской, вел систематическую агитацию против Соввласти, группировал вокруг себя казачество и выражал открытое недовольство Соввластью и компартией.

Изложенное подтверждается показаниями 8 чел. свидетелей.

Справка: Обвиняемый содержится под стражей при ИТД г. Миллерово с З/ II — 27 г.”.

Три тома “дела” Харлампия Ермакова раскрывают драматическую картину его жизни, его участие в германской и гражданской войнах, в Вешенском восстании, службы и красным, и белым, историю его борьбы за жизнь в заключении.

“Дело” Харлампия Ермакова свидетельствует, что он вернулся из Красной Армии домой, после демобилизации, 5 февраля 1923 года и почти сразу же — 21 апреля 1923 г. был арестован по обвинению в организации Верхнедонского восстания и руководстве им. Провел в тюрьме 2,5 года, 19 июля 1924 года был отпущен, 20 января 1927 года был арестован вновь и 17 июня 1927 года расстрелян. Таким образом, пребывание Харлампия Ермакова на свободе после возвращения из Красной Армии домой, в хутор Базки, сводится, не считая 2-х месяцев весной 1923 года, к двум с половиной годам — с июня 1924 по январь 1927 года, из них год (июль 1924 — май 1925), будучи выпущенным на поруки, Ермаков оставался под следствием.

Находясь под следствием и в заключении, Ермаков яростно сражался за свою жизнь и судьбу. Со страниц “дела” встает образ человека умного, мужественного и сильного, человека высоко благородного, не предавшего ни одного своего соратника и если называвшего их имена, то только тех, кто погиб или был в эмиграции. Единственное, что он позволил себе — это несколько смягчить, прикрыть флером полуправды обстоятельства своего прихода к восставшим и, возможно, несколько приукрасить свою службу у красных. Но в основных своих показаниях он был правдив.

Приведем одно из многочисленных заявлений Харлампия Ермакова судебным властям во время первого его ареста, от 22 апреля 1924 года:

“В январе м[еся]це 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной Армии, занимал все время командные должности и в 1919 году, занимая должность зав. артскладом 15 Инзенской дивизии, я был внезапно захвачен в плен белыми, насильственным путем оставался у них на службе — едва не силою оружия принужден был занять должность командира отряда, пробыв в таковой с 1/III по 15/ VI того же года, т. е. три с половиною месяца. (Так X. В. Ермаков рисует следователю Максимовскому свое участие в Верхнедонском восстании. — Ф. К.).

По приходе же на Дон Сов[етских] войск в 1920 году я вновь добровольно вступил в Крас[ную] Арм[ию], приведя с собой отряд в 250 сабель, с которыми пришел в 21 кавдивизию, а оттуда перешел в Конармию имени т. Буденного, — опять занимал должности комсостава до командира полка включительно. Я принимал непосредственное участие в боях на Польском, Врангелевском фронтах, против банд: на Украине — Махно, и на Кавказе — Ющенко и Белова. В означенных боях я неоднократно был ранен, но оставался в рядах, примером своим поднимая дух бойцов. За такие сознательные самопожертвования и многие отличия в боях и на службе получил личные благодарности т. Буденного, награждение часами т. Троцким, оружием с надписью и прочими вещами и обмундированием премиального комплекта. И лишь совершенно подорвав свое здоровье, в состоянии полного упадка сил, я, сроднившись с военной службой, хотя и с сожалением, все же вынужден был оставить службу с сознанием, что большая часть моей жизни отдана честно и добровольно на завоевание прав трудового народа.

Вернувшись из армии в феврале 23 г. домой, я не успел не только поправить свое здоровье, но даже отдохнуть в своей семье, как 21 апреля прошлого года я был арестован за давно забытую мною, случайную, 3-х месячную службу у белых, как занимавший должность командира отряда.

Первое время при аресте я был спокоен, не придавая этому серьезного значения, так как не мог и подумать тогда, что меня — отдававшего несколько лет все свои силы и кровь на защиту революции — можно обвинить за несение пассивной службы в противных моему сердцу войсках.

Но когда ДОГПУ предъявило мне тяжелое и гнусное обвинение по 58 статье, как активно выступавшего против Сов[етской] власти, я стал протестовать, заявляя письменно прокурорскому надзору и судебным властям о непричастности моей к подобного рода вине, подтверждая свои заявления личными аргументальными доказательствами, сохранившимися в деле моем, как документы, заверенные властями”.

Я намеренно привел столь пространную выдержку из заявления Харлампия Ермакова, написанную ясным, почти каллиграфическим почерком, энергичным стилем убежденного в себе человека (заметим, что в графе “образование” в тюремной анкете он написал “низшее”), чтобы дать почувствовать личность этого человека. Крупный масштаб яркой человеческой личности Ермакова печатью лежит на всем его деле.

А защищать себя ему было нелегко. Обвинение вменяло Ермакову не просто участие в Вешенском восстании, но его организацию и руководство восстанием.

В “Обвинительном заключении” от 28 января 1924 года, составленном старшим следователем Доноблсуда Стэклером, говорилось: “... Установлено: в 1919 году, в момент перехода Красной армии в наступление, когда перевес в борьбе клонился на сторону войск Советской России, в районе ст. Вешенской в тылу Красной армии вспыхнуло восстание, во главе которого стоял есаул Ермаков Харлампий Васильевич...”; “Гр-н Ермаков является... командующим всеми белогвардейскими повстанческими силами ст. Вешенской и его окрестностей”; “являясь хорунжим и командиром восставших, руководил всеми избиениями и расстрелами иногородних, рабочих и крестьян, сочувствующих сов. власти”.

Харлампий Ермаков категорически опровергает эти обвинения: “Предъявленное мне обвинение, как организатору восстания Верхне-Донского округа, не может быть применено ко мне — не говоря уже о том, что вообще я не могу быть противником сов[етской] власти уже потому, что я добровольно вступил в ряды Кр[асной] армии в январе месяце 1918 года в отряд Подтелкова. С указан [ным] отрядом участвовал в боях против белогвардейских отрядов полковника Чернецова и выбыл из строя вследствие ранения под ст. Александровской, а в то время, когда уже было восстание в Верхне-Донском округе, был зав. артиллер. складом 15 Инзенской дивизии, т. е. в 14 верстах от ст. Казанской и Мигулинской. Имея жительство в 14 верстах от места восстания, я не мог быть там и его организатором, т. к. по прибытии домой после пребывания в отряде Подтелкова был избран тогда же Предволисполкома ст. Вешенской, с каковой должности был арестован с приходом белых как активно сочувствующий Сов. власти... Во главе отряда стояли есаул Кудинов, Сафонов, Алферов, Булгаков, мой брат Емельян Ермаков и другие, которых сейчас не упомню”.

Называя эти имена, Ермаков не мог принести никому вреда, поскольку одних (как, например, его брата Емельяна) не было в живых, другие были в эмиграции.

В “деле” хранятся документы, свидетельствующие, как жители хутора Базки пытались защитить своего земляка. Хранится “Протокол № 343” от 8 ноября 1923 го- да общего собрания граждан Базковского хутора, где стоял один вопрос: “О выдаче Ермакову Харлампию Васильевичу протокольного постановления, что он не был организатором восстания”. Вот текст постановления общего собрания: “Заслушали Заявление гр-на Солдатова Архипа Герасимовича, отца Ермакова Харлампия Васильевича, мы, граждане села Базковского, устанавливаем, что сын Солдатова, Ермаков Харлампий организатором восстания не был и никаких подготовительных работ не вел, а был назначен (мобилизован) командующим повстанческим отрядом Кудиновым на должность начальника разъезда на третий день по вступлении повстанческих войск”. Подписи и крестики неграмотных — около 90 человек.

А вот еще один очень выразительный документ того времени от 27 апреля 1923 года. Он называется “Одобрение”. (Сохраняем орфографию и стиль.)

“Мы, нижеподписовшиеся граждане села Базковского Вешенской вол[ости] даем настоящее одобрение гр-ну того же села Ермакову Харлампию Васильевичу в том, что он действительно честного поведения и по прибытии его из Красной Армии за ним не замечено никаких контрреволюционных идей, а наоборот, принял активное участие в проведении органов советской власти. Как например: охотно работал в с/совете, проводил собрания, беседы о строительстве власти Красной армии, налоговой кампании... Желаем его освобождения как человека напрасно заключенного.

В чем и подписываемся (22 подписи)”.

Таких “Одобрений” в “деле” Ермакова несколько. Нельзя не отдать должное мужеству этих людей, которые спустя всего четыре года после Вешенского восстания, в обстановке непрекращающегося террора против казачества не побоялись выступить в защиту своего, попавшего в беду, земляка. Но за этим — и огромное уважение и симпатии жителей “села Базковского” к нему (“села” — потому что слова “станица”, “хутор” в ту пору были под запретом).

Приведем еще один крайне выразительный документ:

“Отзыв.

1923 года ноября 10 дня. Мы, нижеподписавшиеся, члены Р. К. С. М. Базковской ячейки Вешенской волости настоящим удостоверяем, что содержащийся в Ростовском исправдоме гражданин села Базковского Ермаков Харлампий Васильевич во все время пребывания его в Базковском селе был вполне лояльным по отношению к Соввласти гражданином Советской республики и не проявлял действий, враждебных распоряжениям Рабоче-Крестьянского Правительства.

Организатором восстания в бывшем В.-Донском округе он не был, а участвовал в Гражданской войне в порядке, которой был обязателен для всех живущих во время восстания; в комсостав попал по избранию, а не по желанию личному. Сын простого казака и сам простой казак, не получивший никакого образования, он жил исключительно лишь своим трудом, подчас не особенно легким, и закоренелым врагом Советской власти он не был. Наоборот, где нужна была его помощь, он охотно шел помогать и помогал нашей организации. Во время Польской войны он доблестно защищал интересы Советской республики и грудью отстаивал интересы трудящихся, что рабоче-крестьянской властью было отмечено зачислением его в комсостав.

Члены Базковской ячейки — (пять подписей)”.

И еще один документ того времени, выражающий отношение казаков к Харлампию Ермакову и недавнему восстанию:

“Протокол общего собрания гр-н села Базки от 17 мая 1923 года:

Мы, нижеподписавшиеся гр-не села Базковского Вешенской волости ввиду ареста гр-на нашего села Ермакова Харлампия Васильевича считаем своим долгом высказать о нем свое мнение. Ермаков все время проживал в нашем селе, также был хлеборобом, но случилась война и он попал на войну, совсем молодым, был ранен и по окончании таковой возвратился домой и занялся своими домашними делами. Случилось восстание и Ермаков как и все вынужден был участвовать в нем и хотя был избран восставшими на командную должность, но все время старался как можно более смягчить ужасы восстания. Очень и очень многие могут засвидетельствовать о том, что остались живы только благодаря Ермакову. Всегда и всюду при поимке шпионов и при взятии пленных десятки рук тянулись растерзать пойманных, но Ермаков сказал, что если вы позволите расстрелять пленных, то постреляю и вас, как собак, на это есть суд, который будет разбираться, а наше дело — только доставить коменданту. Восстание вообще носило характер какого-то стихийного действия. Как лошадь, когда ее взнуздают в первый раз — первое движение ринуться вперед и все порвать, так и в Верхне-Донском округе слишком непривычными показались мероприятия соввласти и народ взбунтовался и только после довольно крутых мер убедился в пользе действий советской власти…”.

В заключении решения общего собрания сказано: “Конечно, советская власть может найти за Ермаковым преступления и судить его по закону, но со своей стороны мы высказываем о нем свое мнение, как о честном, добросовестном хлеборобе и рабочем не боящемся никакого черного труда” — и подписи, десятки корявых подписей малограмотных людей, взывающих к пониманию.

А далее в “деле” — десятки писем и показаний от жителей Вешенской округи в защиту Харлампия Ермакова, воочию подтверждающие, что и в самом деле многие остались жить в ту пору благодаря заступничеству Харлампия Ермакова:

“Я, нижеподписавшийся гр-н села Базки, бывший член партии и бывший красноармеец Кондратьев Василий Васильев, добровольно ушел в Красную армию в 1918 году, а мое семейство оставалось в Базках Вешенской волости. Во время восстания мое семейство хотели извести или побить, но гр-н Ермаков не допустил...”.

“Я, нижеподписавшаяся гр-ка села Базки Панова Анастасия Тихоновна даю настоящее одобрение гражданину того же села Ермакову Х. В., что с 18-го года мой муж находился в Красной Армии.., и во время восстания 1919 года меня стали притеснять белые банды, грабить, арестовывать. Тов. Ермаков стал на защиту и прекратил все это, что дало возможность спасти от разграбления имущества и меня от верной смерти”.

Приведем также выдержки из протоколов допросов:

Лапченков Онисим Никитич:

“Лично я действий Ермакова не видел, но слышал, что он во время белых спас бывшего красноармейца Климова... от нападения белых; кроме того, во время отхода красных войск было нападение на оставшихся сторонников большевизма. Но Ермаков их спас”.

Крамсков Каллистрат Дмитриевич:

“В 1919 году я вместе с Ермаковым был мобилизован и назначен в 32-й казачий полк белой армии. Здесь тов. Ермаков повел агитацию против офицеров и настаивал среди казаков бросить полк и разойтись по домам, чему он сам покинул отряд, т. е. бросил командование взводом и пошел домой, а за ним и мы все казаки, приехавшие из с. Базковского...”.

Большансков Козьма Захарович:

“Во время захвата белыми в плен красноармейцев он, Ермаков, всегда старался выручить таковых от грозившей им опасности и благодаря его личного ходатайства красноармейцы отпускались на свободу”.

Калинин Дмитрий Петрович:

“В 1919 году я ушел добровольно в ряды Красной Армии и возвратился из таковой лишь в 1920 году... Кода я прибыл из армии, то мои дети, т. е. две девочки 7 и 10 лет, остававшиеся в Базках, мне говорили, что во время пребывания белых пользовались от Ермакова покровительством и по его распоряжению им выдавались из интендантства хлеб и другие продукты, из чего я вижу, что Ермаков к советской власти относился с солидарностью”.

Климов Иван Кириллович:

“Ермакова Харлампия Васильевича я до случая, когда я был красным милиционером и попал к белым в плен, не знал. Белогвардейцы вообще к совработникам относились зверски, а ко мне как к милиционеру и тем более, толпа кри[ча]ла “Убить его”, но Ермаков меня спас. Кроме того меня белые опять арестовывали раза 3 — 4 и каждый раз Ермаков являлся защитником, а в результате и спасителем, т. к. не будь Ермакова я безусловно был бы убит белыми”.

В “деле” нет ни одного показания, которое изобличило бы Харлампия Ермакова в жестокостях или издевательствах над семьями красноармейцев или иногородними, в расстреле пленных.

Харлампий Ермаков, тайно помогавший во время восстания детям красноармейцев и спасавший милиционеров, выглядит своего рода казачьим Робин Гудом, пользовавшимся, судя по приведенным письмам, уважением и симпатией в округе. Казакам не могла не импонировать личная храбрость Харлампия Ермакова, то, что он был отличный “рубака”, хороший воин, что подтверждалось не только четырьмя Георгиями и военной карьерой от рядового до офицера и красного командира, но и его боевыми свершениями во время восстания.

К этим страницам биографии Харлампия Ермакова обращалась его молодая жена, Анна Ивановна Ермакова, обратившаяся в суд с просьбой отпустить мужа на поруки : “В виду того, что муж мой служил в Красной Армии при тт. Подтелкове и Кривошлыкове и участвовал в разгроме банд полковника Чернецова и генерала Семилетова, в последствие участвовал на Польском фронте и при разгроме войск Врангеля, получил в свое время революционные награды, шашку, револьвер и часы, а потому полагаю, что как ни велики бы были его преступления, он все же имеет право на снисхождение и к нему должна быть применена 3-х годичная давность указов в ст. 21 УК, ибо он вину свою вполне искупил, тем более, что после этого было несколько амнистий”.

Это удивительно, но заступничество земляков дало результат: 19 июля 1924 года Харлампий Ермаков был отпущен из тюрьмы на поруки, а 29 мая 1925 года его “дело” было прекращено за “нецелесообразностью”.

И хотя десять месяцев после выхода из тюрьмы — до конца мая 1925 года — следствие еще продолжалось, можно себе представить, с какой радостью встретили Харлампия Ермакова добившиеся его освобождения жители хутора Базки и всей вешенской округи.

Михаил Шолохов и Харлампий Ермаков

Коренной вопрос для прояснения проблемы авторства “Тихого Дона” — взаимоотношения Шолохова и Ермакова.

Нет сомнения, что столь заметную личность в вешенской округе знали многие. Знали Ермакова и родители Шолохова. Не мог не знать его и Михаил Шолохов.

Подтверждением того, что их встречи имели место и произвели на Шолохова глубокое впечатление, и является появление в главах 1925 года “Тихого Дона” Абрама Ермакова.

Однако Шолохов впоследствии отказывается от намерения — дать своему главному герою фамилию Ермаков. Думается, одна из причин состояла в том, что Шолохов счел неразумным столь тесно и открыто — фамилией — связать героя своего романа с Харлампием Ермаковым. Шолохов не раз подчеркивал, что Григорий Мелехов — характер обобщенный, тип времени, а не сколок с конкретного лица. Чтобы оттенить этот момент, Шолохов ввел в действие романа Харлампия Ермакова как реальное действующее лицо, как командира сотни, за какового Харлампий Ермаков и выдавал себя на протяжении всего следствия.

Но это — не единственная причина. Вряд ли случаен тот факт, что о Харлампии Ермакове как прототипе Григория Мелехова Шолохов долгое время вообще избегал говорить. И связано это, думается, прежде всего, с трагической судьбой Харлампия Ермакова.

Первое упоминание о Харлампии Ермакове в связи с “Тихим Доном” прозвучало в 1940 году в беседе с И. Экслером, да и то скорей ради опровержения мысли о том, что Харлампий Ермаков — прототип Григория Мелехова, чем для ее утверждения. “Было бы ошибкой думать, что Шолохов, живущий в станице Вешенской, описывает своих героев, действующих на Дону, просто с натуры. Да, существовал казак Ермаков, внешнюю биографию которого Шолохов частично дал в Григории Мелехове. Рассказывают, что дочь этого Ермакова и посейчас учительствует в Базковском районе... Она смуглая, с черными как смоль волосами, вся в отца. Но из этого еще ничего не следует”, — заключает журналист.

“Да, существовал казак Ермаков... но из этого еще ничего не следует”, — такую позицию наше шолоховедение занимало долгие годы, а “антишолоховедение” занимает до сих пор. Обратимся к наиболее заметным книгам довоенных и послевоенных лет, посвященных М. А. Шолохову и его роману “Тихий Дон”: В. Гоффеншефер. “Михаил Шолохов. Критический очерк” (М., 1940), И. Лежнев “Михаил Шолохов” (М., 1948); Ю. Лукин. “Михаил Шолохов. Критико-биографический очерк” (М., 1955); Л. Якименко. “Тихий Дон” М. Шолохова” (М., 1954), В. В. Гура, Ф. А. Абрамов. “М. Шолохов. Семинарий” (Л., 1962). Ни в одной из них нет даже упоминания о Харлампии Ермакове как прототипе Григория Мелехова!

Да и сам М. А. Шолохов долгие годы, практически до XX съезда партии, избегал говорить о прототипах романа “Тихий Дон”, и в частности, о прототипе Григория Мелехова.

В декабре 1939 года, когда была завершена 4-я книга “Тихого Дона”, на вопрос ростовского писателя Анатолия Калинина, имеют ли герои романа прототипов, Шолохов ответил: “И да, и нет. Многие, например, спрашивают о Григории Мелехове. Скорее всего это образ собирательный”.

В 1951 году, выступая на встрече с болгарскими писателями, Шолохов несколько изменил свою позицию и приоткрыл завесу в вопросе о прототипах, признав: “Если говорить о романе “Тихий Дон”, то действительно, Григорий Мелехов имеет своего прототипа”.

Однако в доверительных беседах М. А. Шолохов еще до войны и в первые послевоенные годы называл имя главного прототипа Григория Мелехова. Так, критик-правдист И. Лежнев в своей книге “Путь Шолохова”, вышедшей в 1958 году, пишет, что, когда в 1936 году Шолохов приезжал в Москву в связи с публикацией в “Правде” отрывков из романа, он рассказывал И. Лежневу о казаке Ермакове, отдельные черты личности и биографии которого отразились в образе Григория Мелехова.

“Ермаков, — говорил Михаил Александрович, — был рядовым бойцом-кавалеристом казачьей части в первую мировую войну. За боевые подвиги получил полный комплект Георгиевских крестов и медалей. В 1917 году сочувствовал революции, потом переменился, играл видную роль в Вешенском восстании. После разгрома Деникина вступил в Первую конную, был командиром, отличился. Я видел у его родственников снимок группы кавалеристов во главе с Буденным. Там был и Ермаков. Бережно показывали его родственники серебряное оружие, шашку, которой его наградил за доблесть Буденный”.

Этот первый более или менее подробный рассказ М. А. Шолохова о Ермакове полностью совпадает с той информацией о нем, которая хранится в “расстрельном” “деле” Ермакова, а кое в чем и дополняет его, что говорит о достаточно близком знакомстве Шолохова не только с самим Ермаковым, но и его семьей, в которой ему показывали, по всей вероятности уже после ареста Ермакова, и фотографию с Буденным, и серебряное оружие, полученное в награду от Буденного.

И. Лежнев рассказывает в своей книге, что когда он некоторое время спустя приехал в Вешенскую, то познакомился с дочерью Ермакова, учительницей хуторской школы, которую он именовал Пелагеей Евлампиевной. И. Лежнев перепутал имя Ермакова, полагая, что его зовут Евлампий. Дочь Ермакова рассказала ему и о фотографии: “У нас до 1933 года была фотография. Там сидит Буденный и вокруг него в числе других — мой отец”.

Следующее свидетельство М. А. Шолохова о Харлампии Ермакове относится к 1947 году, когда у него в Вешках побывал литературовед В. Г. Васильев из Магнитогорского педагогического института и в июле 1947 года записал с ним беседу, которую Шолохов завизировал. На вопрос, каковы прообразы “Тихого Дона”, писатель ответил так: “В романе нет персонажей, которые были бы целиком списаны с отдельных лиц. Все образы романа — собирательные, и вместе с тем, в отдельных образах есть черты людей, существовавших в действительности. Так, в образе Григория Мелехова есть черты военной биографии базковского казака Ермакова. В облике Мелехова воплощены черты, характерные не только для известного слоя казачества, но и для русского крестьянства вообще. Ведь то, что происходило в среде донского казачества в годы революции и гражданской войны, происходило в сходных формах и в среде уральского, кубанского, сибирского, семиреченского, забайкальского, терского казачества, а также и среди русского крестьянства. В то же время судьба Григория Мелехова в значительной мере индивидуальна”.

Заметим, однако, что опубликованы эти свидетельства М. А. Шолохова о прообразе Григория Мелехова были уже только после смерти Сталина и XX съезда. И. Лежневым — в 1958, а В. Г. Васильевым — в 1963 году.

И лишь 29 ноября 1974 года, в беседе с К. Приймой, М. А. Шолохов дал развернутую подробную характеристику Харлампию Ермакову и своим отношениям с ним, — эта беседа также была завизирована М. А. Шолоховым. Приведем это свидетельство полностью.

На вопрос К. Приймы, как был найден образ Григория, М. А. Шолохов ответил так:

“В народе... Григорий — это художественный вымысел. Дался он мне не сразу. Но могу признать теперь, что образы Григория, Петра и Дарьи Мелеховых в самом начале я писал с семьи казаков Дроздовых. Мои родители, живя в хуторе Плешакове, снимали у Дроздовых половину куреня... В разработке сюжета стало ясно, что в подоснову образа Григория характер Алексея Дроздова не годится. И тут я увидел, что Ермаков более подходит к моему замыслу, каким должен быть Григорий. Его предки — бабка-турчанка, четыре Георгиевских креста за храбрость, служба в Красной гвардии, участие в восстании, затем сдача красным в плен и поход на польский фронт, — все это меня очень увлекло в судьбе Ермакова. Труден у него был выбор пути в жизни, очень труден. Ермаков открыл мне многое о боях с немцами, чего из литературы я не знал...… Так вот, переживания Григория после убийства им первого австрийца — это шло от рассказов Ермакова. И баклановский удар — тоже от него...

— А что такое баклановский удар? — спросил я.

— Один из приемов владения шашкой, — ответил Шолохов. — Однажды зимой я спросил у Ермакова об этом. “Хочешь, я покажу, — ответил он. — Есть у тебя шашка?” Шашка в доме имелась — это была шашка отца Марии Петровны... Так вот, Ермаков попробовал рукой лезвие шашки, попросил брусок. “Надо бы подправить”, — сказал. Затем надел шинель, пристегнул шашку и повел нас во двор показать, что такое баклановский удар. Возле сарая были сложены метровой длины березовые бревнышки толщиной до двадцати сантиметров. Взял Ермаков березовый столбик, поставил в снег перед нами, отступил на шаг-два и выхватил шашку из ножен. Тронул еще раз ее лезвие. Примерился. Пригнувшись, слегка взмахнул ею. Затем еще раз пригнулся и со всего маху — шашка аж засвистела над головой — как рубанет наискось... Срубленная половина бревнышка подпрыгнула и воткнулась в снег...

Шолохов сидит, курит и вспоминает:

— Семен Михайлович Буденный говорил мне, что видел Харлампия Ермакова в конных атаках на врангелевском фронте и что не случайно Ермаков был назначен начальником кавшколы в Майкопе.

Михаил Александрович взял фотокопию своего письма к Ермакову и быстро на нем написал:

“Тов. Буденный помнил его по 1-й Конной армии и отзывался о нем как об отличном рубаке, равном по силе удара шашкой Оке Городовикову.

29.11.1974

М. Шолохов”.

— Однако, поверь, что и жизненного опыта Ермакова мне не хватило для того, чтобы создать образ мятущегося правдоискателя Григория Мелехова, несущего в себе отблески трагизма эпохи. Образ Григория — это обобщение исканий многих людей...

— Давно ли вы познакомились с Ермаковым?

— Давно. Он был дружен с моими родителями,— ответил Шолохов. — А в Каргинской, когда мы там жили, ежемесячно восемнадцатого числа бывал большой базар. С весны 1923 года Ермаков после демобилизации часто бывал у моих родителей в гостях. Позже приезжал и ко мне в Вешки. В молодости, когда он имел верхового коня, никогда Ермаков не въезжал во двор, а всегда верхом сигал через ворота. Такой уж у него был нрав-характер...”.

Факт реального существования семьи Дроздовых — Алексея и Павла и его жены Марии, — с которых Шолоховым писались характеры Петра и Дарьи Мелеховых и Григория Мелехова, также подтверждается документально, — но об этом позже. А пока — о Харлампии Ермакове, как главном прототипе Григория Мелехова. Очевидно, что основное, главное время общения М. А. Шолохова с Харлампием Ермаковым пришлось на пору, начиная с июля 1924 года, когда он вышел из тюрьмы, и до конца 1926 года, поскольку 20 января 1927 года Ермаков был арестован вновь.

Имеется и документальное подтверждение тому — письмо М. А. Шолохова Харлампию Ермакову, то самое письмо, на фотокопии которого Шолохов написал строки об отношении Буденного к Харлампию Ермакову. Вот оно:

“Москва, 6/ IV 26 г.

Уважаемый тов. Ермаков!

Мне необходимо получить от Вас некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 года.

Надеюсь, что Вы не откажете мне в любезности сообщить эти сведения с приездом моим из Москвы. Полагаю быть у Вас в мае-июне с. г. Сведения эти касаются мелочей восстания В.-Донского. Сообщите письменно по адресу — Каргинская, в какое время удобнее будет приехать к Вам. Не намечается ли в этих м[еся]цах у Вас длительной отлучки?

С прив. М. Шолохов”.

Как указывалось в предыдущих главах нашей работы, “антишолоховеды” ставят под сомнение самую принадлежность этого письма М. А. Шолохову, невзирая на хранившийся у К. Приймы процитированный выше автограф Шолохова на обороте фотокопии этого письма. Сомнения эти питались еще и тем, что фотокопия и текст письма Шолохова в свое время были опубликованы К. Приймой в 1979 году в сборнике “Тихий Дон”: уроки романа” без ссылки на источник — “расстрельное“ “дело” Харлампия Ермакова, где это письмо до сих пор хранится. Видимо, получив в Ростовском КГБ неофициальный доступ к этому письму (в деле хранятся две фотокопии письма, — возможно, они делались для К. Приймы), исследователь не имел в ту пору возможностей познакомиться с самим “делом” Харлампия Ермакова.

Между тем, только увидев воочию письмо Шолохова в “расстрельном” “деле”, начинаешь до конца понимать ту уклончивость и осторожность, с которыми говорил Шолохов о Харлампии Ермакове в связи с Григорием Мелеховым и “Тихим Доном”, равно как и его многозначительную оговорку, сделанную им в беседе с И. Лежневым о Ермакове в 1939 году: “... через несколько лет после демобилизации Ермакова выяснились все его провинности во время восстания и он понес заслуженную кару”.

Письмо М. А. Шолохова Харлампию Ермакову, изъятое во время последнего ареста и обыска у Харлампия Ермакова, хранится в “деле” как вещественное доказательство в особом, отдельном пакете, с особо важными для следствия документами: “Послужным списком” Харлампия Ермакова и “Протоколом” распорядительного заседания Северо-кавказского краевого суда от 29 мая 1925 г., прекращающего предыдущее “дело” Ермакова “по нецелесообразности”.

Нам неизвестно, знал ли Шолохов, что его письмо Харлампию Ермакову фигурирует в “деле” как вещественное доказательство. Но об аресте и расстреле прототипа своего героя он не мог не знать. Именно это обстоятельство и заставляло Шолохова долгие годы занимать столь осторожную позицию в вопросе о прототипе Григория Мелехова.

Харлампий Ермаков был арестован вторично 21 января 1927 года по доносу и на основании секретного за ним наблюдения. В “деле” хранится красноречивый документ, называющийся “Выписки из сведений”. Совершенно очевидно, что это “сведения”, полученные от “секретных сотрудников”. В “Выписке” сообщается, что “Ермаков Харлампий Васильевич... во время выборов руководил группировкой, которая агитировала против коммунистов на проведение своих лиц, объединяет вокруг себя кулаков, агитирует против Соввласти, старается провести лиц, лишенных права голоса, состоит членом с/совета. Б/б [бывший белый] офицер, активный участник белой армии, командовал дивизией, в 1917 году был избран членом Войскового круга Донской области, в 1918 году в январе месяце Ермаков был избран Председателем Вешенского станисполкома, в то время вел агитацию к восстанию против Советской власти, где по инициативе Ермакова с офицерством было создано восстание, в коем Ермаков принимал активное участие, принял на себя командование, за боевые заслуги был произведен в чин хорунжего, в белой армии состоял до 1919 года... Руководил восстанием в Вешенском районе против Советской власти, вел беспощадную расправу с красноармейцами. Служа в Красной Армии, Ермаков умеет только примазываться и вести антисоветскую работу. В 1925 году привлекался к ответственности, как руководитель восстания, дело прекращено за давностью его преступления”.

Видимо, слежка за бывшим белым офицером велась давно и началась сразу после его оправдания в 1925 году. Велась с преднамеренной, совершенно определенной целью: получить хоть какие-то аргументы для нового ареста. Повторный арест означал и новое следствие, которое на этот раз велось жестко и предвзято, было лишено и тени объективности. Следствие сразу же приняло агрессивно-обвинительный характер. Примечательно появившееся новшество: подписки о неразглашении, которые брали с вызванных в суд свидетелей.

В центре внимания следствия — ход Вешенского восстания и роль Харлампия Ермакова в нем. Из хода следствия явствует, что Харлампий Ермаков играл исключительно важную роль в восстании, был вначале командиром сотни, а потом командиром дивизии, входил в круг организаторов и руководителей восстания, принимал, будто бы, участие в расстрелах и расправах над мирным населением, сочувствующим большевикам.

Харлампий Ермаков выбрал соответствующую линию защиты: как и во время первого своего ареста, он доказывал прежде всего, что не являлся организатором восстания и оказался в рядах восставших чуть ли не подневольно, расправами и расстрелами пленных не занимался. “5-го марта 1919 года старики-казаки выбрали меня командиром сотни. Я со своей сотней участвовал в бою под станицей Каргинской, где было взято: пехоты 150 человек, 6—7 орудий и другое, — показывает Ермаков. — Некоторые из красноармейцев были приговорены к расстрелу, но я создал такую обстановку, что они остались живы”.

Свидетели рассказывают о некоторых конкретных эпизодах участия Ермакова как командира повстанцев в боях с Красной Армией, некоторые свидетели стараются по мере сил защитить обвиняемого.

“В 1919 г. Ермаков во время восстания командовал дивизией, в его отряде служил и я, — показывает Павел Ефимович Крамсков. — Однажды Ермаков во время боя взял в плен комиссара и двух красноармейцев, из них одного кр-ца убил Ермаков, а остальные направлены в штаб в Вешенскую”.

“В конце февраля или [начале] марта месяца была проведена мобилизация казаков Вешенской станицы для участия в войне. Базковским обществом было созвано собрание и порешили: поручить Ермакову Х. В. командование мобилизованными казаками, — показывает Григорий Матвеевич Топилин. — Тов. Ермаков вел командование мобилизованными казаками и во время сражений взятых в плен красноармейцев направлял в Верхне-Донской округ в станицу Вешенскую. Бывали случаи, что пленных после допроса совершенно освобождали. Расстрелов я лично не видел и о существовании таковых при штабе отряда не слышал. Взятые в плен под хутором Токинским один комиссар и 2 красноармейца, причем один из красноармейцев был убит во время схватки, а комиссара и второго красноармейца сейчас же отправили в Верхне-Донской округ, — о дальнейшей судьбе его я не знаю”.

“В 1919 году Ермаков Харлампий командовал базковской сотней восставших казаков против Соввласти. Из Красной армии ехал для переговоров к повстанцам военный комиссар с тремя красноармейцами. Ермаков с сотней захватили их в плен и доставили в штаб повстанческих войск и таковые были уничтожены. Во время командования частями Ермаков, как командующий правой стороны реки Дона, особенно отличился и числился краса и гордость повстанческих войск. В одно время из боев в 1919 году Ермаков лично зарубил 18 человек матросов. Во время боев на реке Дон, под командованием Ермакова, было потоплено в реке около 500 челов. красноармейцев, никому из комсомольцев, комсоставу красных никому пощады не давал, рубил всех”,— таковы показания Андрея Дмитриевича Александрова.

Следствие имело очевидно обвинительный уклон, вплоть до очевидного подлога. Из показаний Александрова и других явствует, что Ермаков “лично зарубил 18 человек матросов” в бою, точно так же, как и красноармеец под хутором, когда был Ермаковым взят в плен “комиссар”, погиб “во время схватки”.

В обвинительном же заключении, точнее — его “Конспекте”, представленном в Москву, сказано:

“В момент восстания Ермаков лично зарубил 18 чел. пленных матросов”. При этом дается отсылка к показаниям свидетелей, где нет и речи о “пленных” матросах.

При всей пристрастности следствие не смогло найти ничего достаточно серьезного для суда дополнительно к тому, что было обнаружено во время следствия 1923 — 1924 гг. Видимо, поэтому ростовское ОГПУ отказалось от судебного процесса над Харлампием Ермаковым и обратилось в Москву за разрешением решить его судьбу путем вынесения “внесудебного приговора”, каковой мог быть только одним: расстрелять.

Думается, с этим обращением в Москву за разрешением на “внесудебный приговор” Ермакову связано и формирование пакета, куда были вложены три документа — “Послужной список” Ермакова, оправдательный приговор предыдущего суда и письмо Шолохова Ермакову, — пакет этот был присовокуплен к “Конспекту по следственному делу за № 7325”, направленному на рассмотрение в столицу. А это означает, что не только местные чины ОГПУ, но и Ягода лично ознакомился с письмом Шолохова Харлампию Ермакову.

Потребовалось более 30 лет, чтобы доброе имя Харлампия Ермакова, удивительной личности, своей феноменальной энергетикой и трагической биографией предопределившей бессмертный характер Григория Мелехова, было наконец восстановлено.

18 августа 1989 года “Постановлением Президиума Ростовского областного суда дело производством было прекращено за отсутствием в деянии Ермакова Х. В. состава преступления. Ермаков Харлампий Васильевич реабилитирован посмертно”.

Невзирая на все сложности и трагические обстоятельства жизни Харлампия Ермакова, Шолохов не боялся встречаться и подолгу беседовать с ним, и хотя долгое время умалчивал о нем как о прототипе Григория Ермакова, вывел его под собственным именем в своем романе.

Свидетельства земляков

О встречах Ермакова с Шолоховым, помимо свидетельств писателя и письма его Ермакову, имеются надежные документальные подтверждения, и не от кого-нибудь, но прежде всего — от дочери Ермакова.

Еще в 1939 году, в беседе с И. Лежневым, базковская учительница Пелагея Ермакова так вспоминала о своем отце:

“ — Отец был очень буйным гражданином. Не хочется о нем даже вспоминать!

Но потом, постепенно оживляясь, начала рассказывать:

— Человек он был очень хороший. Казаки его любили. Для товарища готов был снять с себя последнюю рубаху. Был он веселый, жизнерадостный. Выдвинулся не по образованию (только три класса кончил), а по храбрости. В бою он был как вихрь, рубил направо и налево. Был он высокий, подтянутый, немного сутулый...

В 1912 году он был призван на военную службу, империалистическая война застала его в армии... Вернулся отец сюда из действующей армии только в 1917 году. С полным бантом Георгиевских крестов и медалей. Это было еще до Октябрьской революции. Потом работал в Вешках с красными. Но в 1918 году пришли белые. Советской власти у нас не стало с весны. В 1919 году отец не был организатором Вешенского восстания. Его втянули, и он оказался на стороне белых. Они сделали его офицером...

Когда белые покатились к Черному морю, то вместе с ними был и мой отец. В Новочеркасске на его глазах бароны сели на пароход и уплыли за границу. Он убедился, что они использовали его темноту. Тогда он перешел на службу в буденновскую кавалерию. Повинился, раскаялся, его приняли в Первую конную, он был командиром, получал награды. У нас до 1933-го была фотография. Там сидит Буденный и вокруг него в числе других — мой отец. Демобилизовался он из армии Буденного только в 1924 году, работал здесь в Комитете взаимопомощи до 1927 года.

В эти годы Шолохов с ним часто встречался, подолгу беседовал, собирал материалы о гражданской войне. А отец мог рассказать наиболее подробно, как активный участник гражданской войны. Приедет, бывало, сюда Михаил Александрович — и ко мне: “Поля, на одной ноге — чтоб отец был здесь”.

Как видите, Пелагея Ермакова умалчивала, что стало с отцом в 1927 году: и демобилизацию из Конармии Буденного она относит к 1924 году, хотя демобилизовался Харлампии Ермаков в 1923 году, а в 1924 году — вышел из тюрьмы. Но в главном ее рассказы полностью совпадают с тем, что рассказывал о Харлампии Ермакове М. А. Шолохов.

В 1955 году с Пелагеей Харлампиевной Ермаковой встретился шолоховед В. Гура. “Почти на окраине станицы, на идущей к берегу Дона улице, отыскал я тот самый казачий курень, где жил Харлампий Ермаков, — рассказывает он в своей книге “Как создавался “Тихий Дон”. — Хозяйка дома Пелагея Харлампьевна, женщина со смуглым лицом и смоляными волосами, уже кое-где тронутыми сединой, встретила неожиданного гостя не совсем приветливо. С неохотой отвечала она на вопросы об отце. Немало, видно, хлопот доставил он своим детям, немало пришлось им пережить...

Пятнадцатилетней девочкой встретилась впервые с Шолоховым. Не многим и он был старше — пятью годами. Жил тогда в Каргине, часто наведывался к своему старому базковскому знакомому Федору Харламову. Тот, бывало, просил Полюшку:

— Сбегала бы ты за Харлампием.

И Пелагея бежала, звала отца. Помнится ей, подолгу засиживался он с Шолоховым в горенке Харламовых. До поздней ночи, бывало, затягивались эти беседы. С нелегкой судьбой столкнулся совсем еще молодой писатель”.

Как видите, из уст дочери Харлампия Ермакова (дочь Григория Мелехова Шолохов назвал Полюшкой) В. Гура получил прямое подтверждение о неоднократных продолжительных встречах М. А. Шолохова с ее отцом.

“Пелагея Харлампиевна выдвинула ящик комода, достала пожелтевшую от времени, истертую фотографию тех лет.

— Это все, что осталось от отца, — сказала она и протянула фотографию.

Смотрел с нее молодой еще, горбоносый, чубатый казак с усталым прищуром глаз много испытавшего в жизни человека, не раз глядевшего в лицо смерти. Нелегко, видно, дались Ермакову три Георгиевских креста, приколотых к солдатской шинели: четырнадцать раз был ранен, контужен, Слева, у самого эфеса шашки, держала его за локоть дородная женщина, покрытая шерстяной клетчатой шалью с кистями. Это Прасковья Ильинична, жена Ермакова”.

И еще один рассказ — о встрече в 1955 году с дочерью Ермакова биографа и исследователя жизни и творчества М. А. Шолохова Константина Приймы в книге “С веком наравне”:

“Будучи в хуторе Базки, я навестил учительницу Пелагею Харлампиевну Ермакову-Шевченко. Невысокая, полная, еще не утратившая былой красоты женщина вела со мной разговор о своем отце с болью и скорбью в черных глазах.

— С германского фронта, — рассказывала П. Х. Ермакова,— мой отец вернулся героем — с полным бантом Георгиевских крестов, в чине хорунжего, на свою беду потом... Выслужился. Рискованный был казак. Был левша, но и правой рукой вовсю работал. В бою, слыхала я от людей, бывал ужасен. Примкнул к красным в 1918 году, а потом белые его сманули к себе, был у них командиром. Мама наша умерла в 1918 году. Он приехал с позиций, когда ее уже похоронили. Худой... исчерна-мрачный. И ни слезинки в глазах. Только тоска... А вот когда коня потерял, заплакал... Помню, это было в дороге, при отступлении нашем в Вешки, его коня — Орла — тяжело ранило осколком снаряда. Конь — белолобый, упал наземь, голову поднимает и страшно ржет-кричит ! Отец кинулся к коню, в гриву уткнулся: “Орел мой, крылатик! Не уберег я тебя, прости, не уберег!” И покатились у него слезы... Отступал отец до Новороссийска с белыми, а там сдался Красной Армии и служил у Буденного, в командирах ходил...

— Была еще у нас фотография,— сказала Ермакова-Шевченко, — отец заснят с командирами, и среди них — Семен Михайлович Буденный. После демобилизации отец жил тут, в Базках, с нами. В 1926 году Михаил Александрович Шолохов — тогда молодой, чубатый, голубоглазый — частенько приезжал в Базки к отцу. Бывало, мы с дочерью Харламова, Верочкой, играемся или учим уроки, а Михаил Александрович приедет и говорит мне: “А ну, чернявая, на одной ноге смотайся за отцом!” Отец приходил к Шолохову, и они подолгу гутарили у раскрытого окна перед Доном — и до самой зари, бывало... А о чем — это вы спросите при случае у Михаила Александровича...”

Местный краевед — Г. Я. Сивоволов — приводит свою запись беседы с Пелагеей Харлампиевной Ермаковой, учительницей, награжденной, как он пишет, за многолетний труд орденом Ленина, которая долгое время жила в Базках, потом переехала в Вешенскую.

Пелагея Харлампиевна вспоминает некоторые любопытные эпизоды из жизни своего отца, которые также нашли место на страницах романа, прямо перекликающиеся с рассказом о нем Шолохова: “Приезжая домой, отец обычно не въезжал через калитку,— вспоминает она,— а перемахивал ее. Как обычно, садясь за стол, отец, меня и брата сажал на колени, ласкал, давал подарки”.

К. Прийма в 1955 году застал в живых казака хутора Базковского Якова Фотиевича Лосева, который, будучи участником гражданской войны на Дону — со стороны красных, а не белых, лично знал Харлампия Ермакова. К. Прийма рассказал о встрече с Яковом Фотиевичем Лосевым в очерке “Вешенские встречи” в журнале “Подъем” в 1962 г. (№ 5), включив потом этот очерк в свою книгу “С веком наравне”.

“— Видишь, тут и жил Ермаков Харлампий Васильевич, послуживший, по словам самого Шолохова, предтечей Гришки Мелехова, — рассказывал К. Прийме Я. Ф. Лосев.

Вот его курень... Харлампиев дед привел себе жену из туретчины, которая родила ему сына Василия-турка... У Василия-турка детей была — куча. И Харлашу трех лет отдал отец на воспитание своей родне, к нам, в Базки, бездетному казаку Солдатову. Вот его баз и курень над Доном. Наш Харлампий, черный, горбоносый, красивый и взбалмошный, ушел с Базков на царскую службу. На германском фронте заслужил четыре креста Георгия, стал хорунжим. В революцию примкнул в Каменской к Подтелкову. Мы избрали его в Базках в ревком. Был он, Ермаков, рядом с Подтелковым, когда тот зарубил есаула-палача Чернецова. А позже Харлампий примкнул к белым. И был свидетелем казни отряда Подтелкова в Пономареве, но из своей сотни не дал ни одного казака в палачи, всех увел обратно в Базки. А позже, уже в Вешенском восстании 1919 года, командовал полком, а затем и конной дивизией. Вскоре у него тут, в Базках, умерла жена. Он приголубил себе сестру милосердия и отступил с нею на Кубань. В Новороссийске сдался красным, наверное, скрыл свои грехи по восстанию. На польском фронте в Первой конной командовал эскадроном, затем — полком. После разгрома Врангеля Буденный назначил Ермакова начальником кавшколы в Майкопе. Вот она, какая планида ему вышла...

На польском фронте он здорово отличился у Буденного, был начальником кавшколы в городе Майкопе. После демобилизации Ермаков вернулся в Базки, недолгое время был председателем комитета взаимопомощи. Затем вдовы и партизаны потребовали у Харлампия ответа за его черные дела в дни Вешенского восстания. В 1927 году Ермаков был изъят органами ГПУ и, кажется, сослан на Соловки или даже расстрелян. Такова биография Ермакова, таковы действительные факты его жизни...

— Да, судьба его трагична, — сказал я. — Но я думаю, и в Ермакове было что-то стоящее, что и привлекло к нему внимание Шолохова...

— Стоящее? — переспросил Лосев. — Наверное, было.... Ведь он знал все о Вешенском восстании, хорошо знал Кудинова — командующего мятежом, и знал об этом все досконально! Все-таки был комдив-1. Стоящее, видать, было... Я все говорю к тому, чтобы приоткрыть самое главное: “Тихий Дон” мог быть написан и был написан только в Вешках! Всмотрись и вдумайся, как глубоко он врос в землю вешенскую — в наши Базки и в хутор Плешаков, где жил и работал отец Михаила Александровича, где ставил на ноги Советскую власть коммунист, машинист мельницы Иван Сердинов — Шолохов в своем романе назвал его Котляровым... И в Усть-Хоперскую, из которой вышел батареец, беспартийный большевик Федор Подтелков и генерал-атаман Каледин; и в Боковскую, давшую нам романтика Михаила Кривошлыкова; и в Каргинскую, которая столь же ярко запечатлена в романе и где, кстати сказать, отрок Шолохов, по заверению старожилов, из уст самого Харлампия Ермакова услыхал весть о трагической гибели подтелковцев. Врос “Тихий Дон” и в самые Вешки, как окружную станицу, и как центр мятежа казаков в начале января 1919 года против генерала Краснова, и как центр мятежа этих же казаков против расказачивания Дона троцкистами в марте 1919 года, мятежа, который затем превратился в контрреволюционный... Чтобы написать “Тихий Дон”, все это надо было знать из жизни, изучить по документам, досконально выверить, перелопатить горы материалов в архивах, выслушать сотни, а может, и тысячи! — человеческих исповедей, вдохнуть их в человеческие образы, каждый из коих стал самобытен, неповторим и незабываем. Чтобы все это сделать, — заключил старик Лосев, — надо было также родиться на вешенской земле и к тому же родиться Шолоховым!”

Мы приводим столь подробные и неопровержимые свидетельства о взаимоотношениях М. А. Шолохова и Харлампия Ермакова в связи с тем, что “антишолоховедение” ставит под сомнение эти взаимоотношения, сам факт знакомства Шолохова с Харлампием Ермаковым и даже подлинность письма Шолохова Ермакову. Между тем К. Прийма встретил в Базках казака — Якова Федоровича Пятикова, ординарца Ермакова, который рассказал К. Прийме:

“— Михаил Александрович Шолохов приезжал к Харлампию Васильевичу в Базки, и не раз. И подолгу беседовали они. Все, конечно, о войне германской и гражданской. Ну, моему командиру было что вспомнить и рассказать. Имел Ермаков от Шолохова книжечку его рассказов и письмо. В одночась показывал мне...

— Письмо?! Это верно?

— Вот те крест! — ответил Пятиков. — Писал из Москвы Шолохов, что нужен ему Харлампий Васильевич. По делу. По какому? В одночась мой командир сказал, что все больше его, Шолохова, восстание Вешенское волнует...

— Когда же это было?

— Давно, — протянул старик. — Так давно, что уже в очах темно... Наверное, в году 1925 или 26-м...”

Как видите, казак из хутора Базки Яков Федорович Пятиков знал о письме М. А. Шолохова Ермакову задолго до того, как о нем узнали исследователи.

Яков Пятиков видел письмо Шолохова у Харлампия Ермакова еще до его ареста, как видел он у Ермакова и книжку рассказов “от М. А. Шолохова”, что говорит о близости Шолохова и Ермакова и о близости самого Пятикова к Ермакову, с которым жил рядом на хуторе Базки, был его ординарцем во время восстания, а потому действительно мог знать “много интересного из жизни и невзгод Харлампия Ермакова”.

И, наконец, еще одно свидетельство, подтверждающее, что именно Харлампий Ермаков был прототипом Григория Мелехова,— характеристика Харлампия Ермакова, данная командующим Верхнедонским восстанием Павлом Кудиновым. На заданный К. Приймой вопрос: “Что вы скажете о главном герое “Тихого Дона” Мелехове?”, он, находясь в Болгарии, ответил так:

“— Среди моих командиров дивизий Григория Мелехова точно не было... Это вымышленное лицо. Во главе первой (в романе — мелеховской) дивизии стоял хорунжий, георгиевский кавалер из хутора Базки Харлампий Васильевич Ермаков. В романе он у Григория Мелехова командует полком. Ермаков был храбрый командир, забурунный казак. Многие его приметы, поступки и выходки Шолохов передал Григорию Мелехову”.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что бабка Харлампия — турчанка, — ответил Кудинов. — И то, что он — хорунжий с полным бантом крестов Георгия, что немножко был с Подтелковым. Я Харлампия знал хорошо. Мы с ним — однополчане. И его семейную драму я знал. Его жена трагически умерла в восемнадцатом году, оставив ему двух детишек. А его заполонила новая любовь. Тут такие бои, земля горит под ногами. А Харлампия любовь крутит-мутит... Возле Мигулинской порубил Харлампий Ермаков матросов в бою, а потом бился головой в стенку. И эти его вечные вопросы: “Куда мы идем. И за что воюем?” В романе все это звучит на высоких нотах, краски сгущены, трагедия, одним словом... Так в этом же и сила, и глубина, и пленительность таланта Шолохова.”

Эти слова руководителя Верхнедонского восстания Павла Кудинова, подтверждающие истинность изображения в “Тихом Доне” исторических событий, а также тот факт, что прообразом Григория Мелехова в романе, причем прообразом исключительно близким к оригиналу, был Харлампий Ермаков, для прояснения проблемы авторства “Тихого Дона” исключительно важны.

 

“Служивская” биография

В подтверждение близости биографий Григория Мелехова и Харлампия Ермакова сопоставим на основе “дела” Ермакова и текста романа их воинский “служивский” путь. И начнем с предвоенных лет и германской войны.

Итак — Харлампий Ермаков: Родился 7 февраля 1891 года в хуторе Аптиповском Вешенской станицы Области Войска Донского.

Григорий Мелехов: Родился примерно в 1892 году в хуторе Татарском Вешенской станицы Области Войска Донского.

Харлампий Ермаков: В январе 1913 года призван на действительную военную службу в 12-й Донской казачий полк.

Григорий Мелехов: В январе 1914 года призван на действительную военную службу в 12-й Донской казачий полк.

Харлампий Ермаков: После призыва в составе 12-го Донского казачьего полка оказался в местечке Радзивиллов, в четырех верстах от русско-австрийской границы.

Григорий Мелехов: После призыва в составе 12-го Донского казачьего полка оказался в местечке Радзивиллов рядом с русско-австрийской грани-цей.

Разница на год в рождении определяет и разницу в датах военной службы.

Здесь необходим комментарий. Почему вдруг и Григорий Мелехов и Харлампий Ермаков начинают свою военную службу в местечке Радзивиллов в далекой Галиции? Это объясняется тем порядком, который был установлен для казачьих частей Русской армии. Комплектование казачьих полков было связано с местностью — казачьи полки имели постоянную нумерацию и формировались, в свою очередь, в строго определенных округах и станицах. И точно так же порядок службы и расквартирования казачьих полков был строго распределен. Местом расквартирования 12-го Донского казачьего полка, формировавшегося из казаков вешенской округи, было установлено местечко Радзивиллов, с целью прикрытия, в случае войны, австрийской границы.

В литературе Радзивиллов как место расквартирования 12-го Донского казачьего полка не осталось без внимания. Так, эмигрантский писатель В. И. Сагацкий, отец которого во время германской войны служил в 12-м полку, опубликовал очерк “Радзивиллов” в газете “Родимый край” (Париж), где подтверждаются многие детали военного казачьего быта, отраженные в “Тихом Доне”.

В очерке Сагацкого подтверждается, в частности, что командиром полка был и в самом деле Василий Максимович Каледин, старший брат генерала Алексея Каледина, будущего донского атамана. Реальная фигура в 12-м полку и прямой начальник Мелехова, командир четвертой сотни, подъесаул Полковников, который повел сотню в первую атаку, а позже — подписал письмо Пантелею Прокофьевичу о том, что его сын, Григорий, будто бы пал смертью храбрых. Сагацкий сообщает, что в 1917 году есаулу Полковникову было суждено стать последним командиром Петроградского военного круга при Временном правительстве и быть расстрелянным большевиками.

Реальные случаи, а не выдумка писателя и коллективное изнасилование казаками горничной, и спасение жизни командира 9-го драгунского полка, описанные в романе. Как сообщает американский славист Герман Ермолаев в своей работе “Исторические источники “Тихого Дона”, есаул Цыганков из 12-го полка зафиксировал эти реально имевшие место события в своих воспоминаниях, “которые он читал группе офицеров зимой 1917 — 1918 года. Одним из слушателей был Святослав Голубинцев, по мнению которого Цыганков послужил прототипом есаула Калмыкова в “Тихом Доне”.

Как же все эти реальные факты, детали и события из жизни 12-го Донского казачьего полка могли попасть на страницы “Тихого Дона”?

Конечно же, только со слов тех казаков, которые в это время служили в полку, и в первую очередь — со слов Харлампия Ермакова, поскольку, как говорил М. А. Шолохов местным краеведам, учителям Вешенской средней школы И. Г. Кузнецовой и В. С. Баштанник, “биография Мелехова и биография Ермакова (служивская) совершенно идентичны, вплоть до момента расположения полка перед войной у Бродов”. Совершенно очевидно, что в этом высказывании Шолохов подчеркивает факт идентичности месторасположения 12-го казачьего полка перед войной в районе Бродов как в жизни, так и в романе: местечко Радзивиллов.

Учителя же сделали из этого замечания М. А. Шолохова совершенно неправильный вывод: будто “в дальнейшем мы почти не находили ничего общего в воинских биографиях Ермакова и Мелехова”. Это утверждение опровергается материалами “дела” Харлампия Ермакова. Опираясь на эти материалы, проследим дальнейший “служивский” путь Харлампия Ермакова и Григория Мелехова.

Харлампий Ермаков: По данным “Послужного списка” 14 июля 1914 года в составе 12-го Донского казачьего полка “выступил на германско-австрийский фронт”’.

Григорий Мелехов: В июле 1914 года в составе 12-го Донского казачьего полка принимает участие в боях на российско-австрийской границе и на территории Австрии.

Харлампий Ермаков: В составе 12-го Донского полка с июля 1914 года по ноябрь 1916 года находился на австрийском фронте.

Григорий Мелехов: В составе 12-го Донского полка с июля 1914 года по ноябрь 1916 года находился на австрийском фронте.

Харлампий Ермаков: Судя по послужному списку, получил восемь ранений: после первого — на австрийском фронте — был направлен на лечение на станцию Сарна, где пролежал два месяца; последнее ранение — на румынском фронте, 20 ноября 1916 года, “под высотой 1467, в левую руку”, после чего направляется на лечение в город Пуропелицы, а потом — в Ростов, где лечился два месяца”.

Григорий Мелехов: Получил во время боев несколько ранений: в голову под Каменка-Струмилово, на австрийском фронте, после чего находился в Москве на излечении в больнице доктора Снегирева; еще одно в руку — на румынском фронте, при штурме высоты 720, после излечения поехал в отпуск в хутор Татарский.

Харлампий Ермаков: За время боевых действий к ноябрю 1916 года награжден четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырех степеней.

Григорий Мелехов: За время участия в боях к ноябрю 1916 года награжден четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырех степеней.

Как видите, в романе имеет место чуть ли не пунктуальное совпадение воинской биографии Григория Мелехова со “служивской” биографией Харлампия Ермакова, прототипа главного героя романа.

Но это не было чисто формальным переносом в роман основных вех и этапов боевого пути Харлампия Ермакова. По словам Шолохова, Харлампий Ермаков, обладавший “памятливостью” и даром рассказчика, щедро делился с молодым писателем своими воспоминаниями, впечатлениями, деталями и подробностями тех боевых эпизодов, в которых принимал участие.

Напомним хотя бы о крайне выразительном свидетельстве Шолохова о том, как много открыл ему в своих рассказах Харлампий Ермаков о боях с немцами:

“— И баклановский удар — тоже от него”.

В романе “Тихий Дон” Григория Мелехова учит “баклановскому удару” казак из станицы Казанской Алексей Урюпин по прозвищу Чубатый.

Но в действительности “баклановский удар”, как с правой, так и с левой руки, передал Григорию Мелехову Харлампий Ермаков. Вот как характеризует его встречавшийся с Ермаковым казак Бузырев:

“Владел и левой рукой. Срубленный Ермаковым всадник падал с седла постепенно, не сразу”.

“Служивские” биографии Харлампия Ермакова и Григория Мелехова после ранения того и другого в ноябре 1916 года на румынском фронте также очень близки,— если иметь в виду последние месяцы предреволюционного 1916 года и время февральской революции. В “служивской” биографии того и другого имеется “пауза”, которая захватывает период с ноября 1916 года по май 1917 года. “Послужной” список Харлампия Ермакова свидетельствует, что, начиная с ноября 1916-го года и по май 1917-го, Харлампий Ермаков находился на излечении, а потом — в отпуске. “Служивская” биография Григория Мелехова за этот период — с начала ноября 1916 по май 1917 года зеркально повторяет “служивскую” биографию Харлампия Ермакова. Григорий Мелехов в течение всего этого времени практически выведен из действия и практически не присутствует во 2-й книге “Тихого Дона”.

Но вот приходит весна 1917 года.

Харлампий Ермаков: В мае 1917 года назначен командиром взвода во 2-й Запасный Донской казачий полк, расположенный в станице Каменской, и “по георгиевскому статусу” произведен в хорунжие.

Григорий Мелехов: В январе 1917 года произведен за боевые отличия в хорунжие. Назначен во 2-й Запасный Донской казачий полк взводным офицером.

Харлампий Ермаков практически не участвовал в событиях, которые предшествовали февральской революции, равно как и в тех, которые готовили переход от Февраля к Октябрю 1917 года, включая и корниловский мятеж.

Не участвовал в этих событиях и Григорий Мелехов.

Зато оба они одинаково встречают Октябрь 1917 года: Харлампий Ермаков “выступил против белых банд атамана Каледина, полковника Чернецова”, Григорий Мелехов — “подался на сторону большевиков”, взял на себя командование отрядом из 300 человек.

Оба в январе встретились с Подтелковым.

Оба были ранены в бою с отрядом Чернецова, — один (Харлампий Ермаков) — под станцией Лихая, другой (Григорий Мелехов) — под станцией Глубокая.

Обстоятельства участия Харлампия Ермакова в отряде Подтелкова, включая убийство Подтелковым есаула Чернецова, повешение Подтелкова и Кривошлыкова, как они предстают в биографии Харлампия Ермакова и на страницах “Тихого Дона”, совпадение этих обстоятельств — нами подробно рассматривается в полном, книжном варианте исследования.

А пока — хотя бы кратко, в пределах журнального варианта рассмотрим еще один немаловажный вопрос: как соотносятся “служивские” биографии Харлампия Ермакова и Григория Мелехова в ключевой для романа “Тихий Дон” период — во время Вешенского восстания.

 

Комдив-1

В связи с Вешенским восстанием и ролью Харлампия Ермакова в нем, как она отразилась в романе при создании образа Григория Мелехова, встает еще один вопрос, немаловажный для прояснения проблемы авторства “Тихого Дона”: откуда, из каких источников его автор мог брать информацию о Вешенском восстании, — настолько полную, надежную и всеобъемлющую, что она позволила воссоздать Вешенское восстание на страницах романа с документальной достоверностью.

Вопрос не праздный. До появления “Тихого Дона” о Вешенском восстании знали и помнили только на Дону.

После гражданской войны ни в советской, ни в белогвардейской исто-риографии о Вешенском восстании не появилось почти ничего. Лишь в 1931 — 1932 го-дах в журнале “Вольное казачество” (Прага) был опубликован “исторический очерк” Павла Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году” — уже после того, как третья книга романа была, в основном, написана.

К моменту завершения третьей книги “Тихого Дона”, посвященной восстанию, никаких печатных материалов и сведений о Вешенском восстании ни в Советском Союзе, ни за рубежом практически не существовало. Шолохов, беседуя с читателями в 1930 году, говорил об этом прямо: “Трудность еще в том, что в третьей книге я даю показ Вешенского восстания, еще не освещенного нигде”. Все, что можно было к этому времени узнать в открытых советских источниках о Вешенском восстании, исчерпывалось несколькими абзацами в книге Н. Е. Ка-курина “Как сражалась революция” (М. — Л., 1925).

В своей краткой характеристике Вешенского восстания Н. Е. Какурин исходил из единственного источника — “Стратегического очерка наступательной операции Южного фронта за период январь — май 1919 года. — Труды Комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914—1918 гг.” (М., 1919), “закрытого” документа, создававшегося для командиров Красной Армии. Шолохов вряд ли был знаком с этим документом; во всяком случае, он на него никогда не ссылался.

Из этого документа Н. Е. Какурин взял конкретные характеристики восстания, определив число восставших в 15 000 человек при нескольких пулеметах. М. А. Шолохов взял на себя смелость оспорить эти данные Какурина и советских генштабистов. В своем примечании к журнальному тексту романа “Тихий Дон”, опубликованном в июльской книжке “Октября” за 1932 год и впоследствии снятом из книжных публикаций романа (видимо, в связи с арестом в 30-е годы Н. Е. Ка-курина) , Шолохов писал: “На самом же деле повстанцев было не 15 000 человек, а 30 000—35 000, причем вооружение их составляло не несколько пулеметов, а 25 орудий, около 100 пулеметов и по числу бойцов почти полное количество винтовок. Кроме этого, в конце раздела, посвященного характеристике Верхнедонского восстания, есть существенная неточность: оно (восстание) не было, как пишет т. Какурин, подавлено в мае, на правом берегу Дона. Красными экспедиционными войсками была очищена территория правобережья от повстанцев, а вооруженные повстанческие силы и все население отступили на левую сторону Дона. Над Доном, на протяжении 200 верст, были прорыты траншеи, в которых позасели повстанцы, оборонявшиеся в течение двух недель, до Секретевского прорыва, до соединения с основными силами Донской армии”.

В споре с официальной военной историографией начала 20-х годов Шолохов был ближе к истине. Павел Кудинов в своем очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 г.” ссылается на штаб Донской армии: “В оперативной сводке штаба Донской армии... значилось, что против восставших верхнедонцев, насчитывающих до 25 000 бойцов, действует 40 000-ая армия красных”. А в показаниях на допросе в СМЕРШе в 1945 году он назовет свою точную цифру участников восстания: 30 000 — 35 000 человек, что совпадает с данными Шолохова.

В пользу Шолохова и свидетельство П. Кудинова о вооруженности восставших: “Армия восставших, в двадцатидневный срок одерживая славные победы над сильнейшим врагом, с каждым днем крепла и технически и духовно; в каждом полку были пулеметные команды, винтовку приобрел каждый, появились и пушки”. Правда, проблемой были патроны. И снаряды.

Так что Шолохов оказался куда ближе к исторической истине, чем историограф Красной Армии, обозначив число повстанцев в пределах не 15 000, а 30 000 — 35 000, указав наличие у повстанцев большого количества пулеметов, пушек, винтовок.

Согласитесь, осведомленность впечатляющая. Откуда она могла быть у автора “Тихого Дона” при почти полном отсутствии к тому времени письменных источников о Верхнедонском восстании? Что давало ему уверенность оспорить письменные источники — книгу Н. Какурина и документы генштабистов?

Прежде всего — устные источники, в которых Шолохов, тем не менее, был настолько уверен, что шел на открытый спор с документами Генерального штаба. Столь широкими и обобщающими сведениями о Верхнедонском восстании стратегического характера могли обладать только люди, руководившие восстанием, имевшие представление не только о конкретных операциях, но и о его общем размахе. Таким человеком и был Харлампий Ермаков, один из руководителей восстания, правая рука Павла Кудинова, его однополчанин и близкий друг. Не случайно в своем историческом очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” Кудинов пишет о Ермакове, “комдиве-1”, больше, чем обо всех остальных военных руководителях восстания вместе взятых. И недаром, видимо, следователи ОГПУ долгое время считали Харлампия Ермакова руководителем Вешенского восстания, хотя сам Ермаков доказывал упорно, что это не так.

Практически из всех командиров повстанческих дивизий, полков и бригад — “офицеров из народа”, как их характеризовал П. Кудинов, из всех руководителей Вешенского восстания кто мог обладать обобщенной, стратегической информацией о восстании и сообщить ее автору романа Тихий Дон”? После 1919 года в реальности оставался один Харлампий Ермаков. Остальные или погибли в огне гражданской войны и подвалах ОГПУ, или (немногие) ушли в эмиграцию. И лишь благодаря тому глотку свободы, который по милости следователя, благодаря заступничеству земляков, Харлампий Ермаков получил в 1924 — 1926 годах, правда о Вешенском восстании через уста М. А. Шолохова дошла до людей.

Чтобы показать предметно, что именно свидетельства Харлампия Ермакова и частично личные впечатления “отрока” Шолохова могли лечь в основу фактографии глав, посвященных Вешенскому восстанию, обратимся к тексту романа в соотнесении с материалами “Дела” Ермакова.

С. Н. Семанов в своей книге “Тихий Дон” — литература и история” замечает, будто “в “Тихом Доне” ни прямо, ни косвенно не приводится дата начала вешенского мятежа, но по роду (опечатка, видимо — по ряду. — Ф. К.) обстоятельств можно установить, что действие происходит до начала марта”. Но в романе указана точная дата начала мятежа, совпадающая с той реальной датой начала Вешенского мятежа, которую установили впоследствии историки.

XXVII глава 6-й части “Тихого Дона” начинается так: “25 февраля, на второй день после приезда с Сингина, Кошевой направился в Вешенскую узнать, когда будет собрание комячейки” (3 — 4, 128). Приехав в Вешенскую, он “стал на квартиру”, а наутро, придя в ревком, узнал, что в округе неспокойно: в Казанской шел бой, в Еланской “что-то нехорошо”. И в Вешенской вдруг послышались выстрелы где-то за станицей. “Мишка побелел, выронил папиросу. Все бывшие в доме кинулись во двор. Выстрелы гремели уже полнозвучно и веско. Возраставшую пачечную стрельбу задавил залп, завизжали пули, заклацали, врезаясь в обшивку сараев, в ворота<...> переворот вступал в права” (3 — 4, 129).

Такова точная дата начала восстания, данная в “Тихом Доне”: с 25 на 26 февраля (по старому стилю).

Мы имеем сведения о начале мятежа из, можно сказать, первоисточника — “исторического очерка” Павла Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году”. Правда, писал он свои воспоминания в значительной степени по памяти, десять лет спустя, но тем не менее они точны: “Казаки хутора Шумилина (Казанск[ой] ст[аницы]), зорко наблюдая за передвижениями частей красного пополнения, в ночь под 26 февраля 1919 г. напали на спящий карательный отряд, расположенный в том же хуторе. Комиссары были уничтожены. Истребив отряд грабителей в хуторе Шумилине, доблестные шумилинцы с присоединившимися казаками ближайших хуторов в конном строю помчались в станицу Казанскую, уничтожая по пути красных. В попутных же хуторах призывали казаков присоединиться, и все, кто мог, седлали коней и спешили к родной станице. Около пяти часов ночи под вой зимней вьюги конные повстанцы под командою подхорунжих и урядников окружили станицу Казанскую. Разбившись на группы и определив роль каждой, повстанцы в пешем строю бесшумно двинулись в центр станицы, “ликвидируя” на месте патрули и часовых... Уничтожив красных в Казанской, восставшие в количестве 250 человек двинулись на станицу Мигулинскую, лежавшую в 12 верстах от Казанской, захватывая сторожевые пункты наблюдателей”.

Наконец в ночь под 27 февраля конная сотня под командой подхорунжего Емельяна Ермакова (брата Харлампия) выступила на Вешенскую, а утром 29 февраля, сообщает П. Кудинов, 1-я решетовская конная сотня в составе 170 человек под командой подхорунжего Ломакина заняла станицу Еланскую. В ночь на 1 марта отряд хорунжего Харлампия Ермакова выступал на станицу Каргинскую (захватив во время этого рейда красного командира Лихачева).

Так, по данным Павла Кудинова, разворачивались события в первые дни Вешенского восстания. И эта последовательность событий как во времени, так и в пространстве точно отражена в романе “Тихий Дон”, где восстание начинается в станице Казанской и ее хуторах.

Позже “восстали еланские и вешенские с энтой стороны. Фомин и вся власть из Вешек убегли на Токин. Кубыть (раньше. — Ф. К.) восстала Казанская, Шумилинская, Мигулинская... В Еланской первым поднялся Красноярский хутор...” (3—4, 132—139).

В определении центра мятежа Шолохов оказался точнее, чем штаб Южного фронта. По свидетельству С. Н. Семанова, в документах штаба начало мятежа приписано станице Еланской. Эта же информация повторена и в телеграмме командующего Южным фронтом Главкома Красной Армии 15 марта 1919 г.: “Первой 11 марта восстала станица Еланская”. Эта информация была механически перенесена из документов штаба Южной армии в телеграмму Главковерху. Информация ошибочная. Как свидетельствует роман “Тихий Дон”, а также — воспоминания П. Кудинова, восстание в Еланской началось после Шумилина, Казанской, Мигулинской и Вешенской. Этого не знал штаб Южной армии, поскольку не имел проверенных информаторов. Но это знал Шолохов.

Фактически “Тихий Дон” был не только художественной эпопеей жизни донского казачества, но и первой документальной историей Вешенского восстания.

Откуда же автор романа мог получить настолько точную информацию о начале и ходе восстания? Ведь когда он писал третью книгу “Тихого Дона”, исторический очерк Павла Кудинова еще не был опубликован, а исследования историков еще не начинались.

Обратимся к “расстрельному” “делу” Харлампия Ермакова. Доказывая следователю, что он не был организатором восстания, в своем заявлении председателю Донского областного суда от 4/VI 1924 г. (т. е. когда он был освобожден под поручительство, но находился еще под следствием) он пишет: “Я, Ермаков Харлампий Васильевич восстание не организовывал и не руководил им... принять на себя дело организатора... я при всем желании не могу, ибо сама организация началась со станицы Казанской и Мигулинской Дон[ского] окр[уга] , в то время как я находился в Базках Вешенской вол [ости] на расстоянии 50 верст”.

Ранее в своих показаниях 24 мая 1923 года Харлампий Ермаков говорил: “В 1919 году в феврале месяце в станицах Казанской, Мигулинской, Вешенской, Еланской было восстание против Соввласти”. Эта информация Харлампия Ермакова подтверждается в “деле” и свидетельскими показаниями. Так, казак Каргинской станицы Богачев на допросе показывает: “Кем было организовано восстание, я не знаю, т. к. восстание организовывалось не в Каргинской, а в Казанской станице”.

Кто же они — организаторы и руководители Вешенского восстания? Люди эти названы в романе “Тихий Дон” с документальной точностью, что подтверждает очерк П. Кудинова и современные исследования историков.

“Вешенская — как окружная — станица стала центром восстания, — говорится в романе. — После долгих споров и толков решили сохранить прежнюю структуру власти. В состав окружного исполкома выбрали наиболее уважаемых казаков, преимущественно молодых. Председателем посадили военного чиновника артиллерийского ведомства Данилова. Были образованы в станицах и хуто-рах советы, и, как ни странно, осталось в обиходе даже некогда ругательное слово “товарищ”. Был кинут и демагогический лозунг: “За советскую власть, но против коммуны, расстрелов и грабежей”. Поэтому-то на папахах повстанцев вместо одной нашивки или перевязки — белой — появилось две: белая накрест красной.

Суярова на должности командующего объединенными повстанческими силами сменил молодой — двадцатичетырехлетний — хорунжий Кудинов Павел, георгиевский кавалер всех четырех степеней, краснобай и умница...… Начальником штаба выбрали подъесаула Сафонова Илью, и выбрали лишь потому, что парень был трусоват, но на руку писуч, шибко грамотен. Про него так и сказали на съезде:

— Сафонова в штаб сажайте. В строю он негож...” (3 — 4, 142).

Возникает все тот же вопрос: откуда автор “Тихого Дона” мог получить всю эту уникальную, документальную информацию — об организации и подготовке восстания, о его руководителях? Ответ и на этот вопрос в “расстрельном” “деле” Харлампия Ермакова.

Именно Харлампий Ермаков обладал этой информацией и мог вооружить ею Шолохова.

В своих показаниях на следствии Харлампий Ермаков категорически отвергал предъявленное ему обвинение в том, что именно он был организатором и руко-водителем Вешенского восстания. На вопрос следователя 26 апреля 1923 года, кто был организатором восстания в Вешенской и ее окрестностях, — Харлампий Ермаков ответил так:

“— Организаторами были Суяров, Медведев, Кудинов, первый из Казанской станицы, второй тоже, и Кудинов из Вешенской”.

В заявлении подсудимого Ермакова старшему следователю Стекчеру от 23. I. 1927 г. вновь названы примерно те же фамилии: “... Во главе отряда стояли есаул Кудинов, Сафонов, Алферов, Булгаков и мой брат Емельян Ермаков и другие, которых сейчас не упомню”.

Практически полное совпадение с теми именами организаторов и руководителей Вешенского восстания, которые названы в “Тихом Доне”.

В краткой характеристике Вешенского восстания, содержащейся в примечании к тексту романа, на которое мы уже ссылались, Шолоховым дана характеристика размаха Вешенского восстания, простиравшегося на территории, равной средней по размерам европейской стране. В своем историческом очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” Павел Кудинов также показывает истинный размах восстания, захватившего огромную территорию, многообразие боевых действий, которые вели пять повстанческих дивизий, конная бригада и два конных полка на обширной территории Верхнего Дона.

В “Тихом Доне” приводится характеристика боевых частей повстанцев, названы их командиры:

“Тридцать пять тысяч повстанцев делились на пять дивизий и шестую по счету отдельную бригаду. На участке Мешковская — Сетраков — Вежа билась 3-я дивизия под командой Егорова. Участок Казанская — Донецкое — Шумилинская занимала 4-я дивизия. Водил ее угрюмейший с виду подхорунжий, рубака и черт в бою, Кондрат Медведев. 5-я дивизия дралась на фронте Слащевская — Букановская, командовал ею Ушаков. В направлении Еланские хутора — Усть-Хоперская — Горбатов бился со своей 2-й дивизией вахмистр Меркулов. Там же была и 6-я отдельная бригада, крепко сколоченная, почти не несшая урона, потому что командовавший ею максаевский казак, чином подхорунжий, Богатырев, был осмотрителен, осторожен, никогда не рисковал и людей зря в трату не давал. По Чиру раскидал свою 1-ю дивизию Мелехов Григорий. Его участок был лобовым...” (3 — 4, 163 — 164).

Этот перечень дивизий и командиров полностью подтвердил в своем очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” Павел Кудинов. О руководстве 1-й конной дивизии армии повстанцев сказано так:

“1-я конная дивизия: хорунжий Ермаков Х. Вешенской станицы — начальник дивизии (нет в живых); сотник Копылов, Вешенской станицы — начальник штаба дивизии (нет в живых); подхорунжий Боков, Веш[енской] ст[аницы] — командир 3-го полка; подх[орунжий] Рябчиков, Веш[енской] ст[аницы] — командир 4-го полка; вахмистр Зыков, Веш[енской] ст[аницы] — командир 6-го пех[отного] полка”.

Наконец, соотнесем “географию”, точнее — “топографию”, боевых действий 1-й повстанческой дивизии в романе и в жизни.

Исследователи и краеведы давно уже обратили внимание на то, что описание боев в романе практически исчерпывается описанием боевых действий 1-й пов-станческой дивизии, возглавляемой Григорием Мелеховым. И что 1-я пов-станческая дивизия, иными словами, дивизия Григория Мелехова, имеет в романе строго определенный, локальный район действий, и в самом деле “раскиданный по Чиру”. Чир — это впадающая в Дон река, на которой расположена станица Каргинская и окружавшие ее хутора: Климовка, Яблонский, Гусынка, Лиховидов и другие, где и действует Григорий Мелехов, вначале как командир сотни, потом — полка и дивизии.

По этому поводу краевед Г. Я. Сивоволов в своей работе, посвященной Вешенскому восстанию, пишет:

“Зажатые в кольцо, повстанцы вели непрерывные бои с частями экспедиционных войск под Казанской и Мигулинской, Еланской и Слащевской, Боковской и Каргинской. В центре внимания Шолохова находится 1-я по-встанческая дивизия Григория Мелехова. Остальные дивизии и бригады почти не упоминаются. Описываются бои в районе Каргинской и соседних с ней хуторов. Только заключительные бои повстанцев с красными Шолохов переносит на левый берег Дона, к станице Вешенской.

Почему же Каргинская оказалась в центре внимания писателя, не являясь центром повстанческого движения? Ответ на этот вопрос, мне думается, может быть один: хутора, где действовала дивизия Мелехова, — Климовка, Лиховидов, Латышев, Ясеновка и другие — с детства до мелочей знакомые писателю места”.

Нельзя не согласиться с Г. Я. Сивоволовым в том, что хутора в Каргинской округе, где действовала дивизия Григория Мелехова, — и в самом деле с детства знакомые Шолохову места. Но дело, думается, не только в этом.

Дело еще и в том, что именно Каргинская и ее хутора по Чиру и были главным местом приложения сил того подразделения, которым в ходе Вешенского восстания командовал Харлампий Ермаков. Руководимая им группа, потом сотня и, наконец, дивизия сражались, в отличие от других подразделений, руководимых есаулом Егоровым или подхорунжим Медведевым, сотником Меркуловым, или хорунжим Ушаковым, именно на этом участке правобережья, за исключением, в этом Г. Сивоволов прав, завершающей фазы боев, когда сражение, в котором участвовала дивизия Ермакова, переместилось в окрестности Вешенской, т. е. на левый берег Дона.

Данный факт — место расположения 1-й дивизии в ходе восстания подтверждается как историческим очерком Павла Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году”, так и показаниями во время следствия самого Харлампия Ермакова.

На вопрос следователя 26 апреля 1926 года: “В каких хуторах были бои?” — Харлампий Ермаков отвечает с предельной точностью: “В окрестностях Вешенской, Каргинской, хутора Яблоновский, Климовский”.

Это не был его личный выбор: Харлампию Ермакову, уроженцу хутора Базки, пришлось воевать именно на правобережье.

Как показывал в ходе следствия один из свидетелей, “во время командования частями Ермаков, как командующий правой стороной реки Дон, отличался и числился как краса и гордость повстанческих войск”.

Во время своего второго ареста, на допросе 2 февраля 1927 года, Харлампий Ермаков дал более развернутые показания относительно своего участия в Вешенском восстании. “Первое время я должностей никаких не занимал, а посылался н-ком [начальником] боевого участка правой стороны Дона есаулом Алферовым в разведку по хуторам. Потом все восставшие разбежались, и я в том числе пришел домой. По прибытии домой 5/III 1919 г. старики-казаки выбрали меня командиром сотни, на чем и настояли... По выбытии Алферова в распоряжение командующего Кудинова Павла Назаровича, я его остался заместителем и принял командование отрядом, Алферов больше не возвращался, а я получил предписание от Кудинова, что назначен командующим отрядом Каргинского района. Был прислан начальник штаба отряда подъесаул Копылов”.

Ранее, во время вопроса 26 апреля 1923 года, на вопрос: “Кто был вашим заместителем и из кого состоял ваш штаб восстанческого (так! — Ф. К.) отряда?” — Харлампий Ермаков ответил так: “Заместителем у меня был Копылов Михаил Григорьевич ст[аницы] Каргиновской... умер от ран. И Рябчиков... Его забрали и судили, и неизвестно, где он находится... Мой адъютант Федор Бондаренко, мне неизвестно, где он находится (по слухам за границей), второй адъютант Боков Тимофей Илларионович, умер от тифа”.

Григорий Мелехов в точности повторил путь, который прошел Харлампий Ермаков. Правобережный отряд, которым командовал Харлампий Ермаков, вскоре стал именоваться полком, а потом — 1-й конной дивизией повстанческой армии.

Как подчеркивает Павел Кудинов, 1-я конная дивизия под командованием Харлампия Ермакова на всем протяжении восстания, вплоть до его заключительного этапа, базировалась и вела боевые действия на правом берегу Дона, по реке Чир, в районе правобережных каргинских и вешенских хуторов.

Казалось бы, историческая хроника Вешенского восстания, каковой в известном смысле является “Тихий Дон”, не могла не отразить того факта, что главные силы красных были сосредоточены на левобережном участке, а следовательно, основные и наиболее тяжелые для восставших бои, пишет Кудинов, разворачивались как раз на левобережье Дона.

Однако в романе “Тихий Дон” боевые действия на левобережье (исключая завершение восстания) не показаны никак. Отсутствуют и 3-я, 4-я, 5-я дивизии восставших, возглавляемые Егоровым, Медведевым и Ушаковым — они только упомянуты в романе. Все боевые действия, изображенные в романе, сосредоточены только на правобережье Дона, причем не на всем правобережье, а прежде всего в районе Каргинской станицы и ее хуторов, то есть в местах, где базировалась 1-я конная дивизия Харлампия Ермакова.

Документально доказанным фактом можно считать и то, что кадровый состав руководителей 1-й конной дивизии в романе, руководимой Григорием Мелеховым, идентичен кадровому составу руководства 1-й конной дивизии Харлампия Ермакова.

Как уже говорилось, Харлампий Ермаков в своих показаниях назвал в качестве своих ближайших помощников по командованию “отрядом” — Копылова Михаила Григорьевича, он же — начальник штаба, Рябчикова, адъютантов Федора Бондаренко и Тимофея Бокова. Павел Кудинов в своем очерке о Верхнедонском восстании дает тот же перечень руководящих лиц в дивизии Харлампия Ермакова: начальник штаба дивизии сотник Копылов Вешенской станицы, командир 7-го полка подхорунжий Рябчиков, командир 3-го полка подхорунжий П. Боков, командир 6-го полка — вахмистр Зыков — все вешенцы.

Но и в романе “Тихий Дон” действуют те же люди: начальник штаба и правая рука Григория Мелехова сотник Копылов, помощник командира дивизии Григория Мелехова Рябчиков, вахмистр Прохор Зыков, то есть те же соратники и помощники, которые в реальной жизни сопровождали Харлампия Ермакова. Поскольку все они — вешенцы, кого-то из них мог знать и сам Шолохов лично. Во всяком случае, одного из них, а именно — начальника штаба у Харлампия Ермакова (и Григория Мелехова) Михаила Григорьевича Копылова, знал точно.

Знакомство с “делом” Харлампия Ермакова, наряду с изысканиями краеведов, дает нам все основания с уверенностью утверждать: сотник Копылов, служивший начальником штаба в 1-й конной повстанческой дивизии, и учитель М. А. Шолохова, преподаватель каргинского приходского училища Михаил Григорьевич Копылов, — одно лицо. Учитель русского языка М. А. Шолохова, Михаил Григорьевич Копылов был прототипом литературного героя “Тихого Дона”, начальника штаба 1-й пов-станческой дивизии сотника Копылова. Ибо, как указал на допросах Харлампий Ермаков, “заместителем его” (в другом месте “начальником штаба”) был сотник Михаил Григорьевич Копылов “станицы Каргинской”, “умер от ран”.

Первый крупный боевой эпизод в шестой части (3-я книга) романа “Тихий Дон”, в самом начале Вешенского восстания, связан, как известно, с пленением комиссара Лихачева и его трагической гибелью.

Шолохов описал обстоятельства пленения Лихачева и его трагической гибели по устным рассказам, свидетельствам очевидцев и участников событий, поскольку никаких письменных исторических источников, где бы рассказывалось об этих подлинных исторических фактах, к моменту написания романа не существовало.

Шолохов исторически точно воспроизводит обстоятельства пленения Лихачева — прежде всего, благодаря тому, что Харлампий Ермаков сам принимал в этом участие. Об этом эпизоде — пленении комиссара и двух красноармейцев под хутором Токин — кратко говорится в следственном “деле” — как в ходе допросов самого Харлампия Ермакова, так и во время допроса свидетелей.

Свидетели, в частности, показывали:

“Однажды Ермаков во время боя взял в плен комиссара и двух красноармейцев, одного из красноармейцев убил Ермаков, а комиссар и один красноармеец были отправлены в Вешки, что с ними сделали по пути следования я не знаю” (П. Е. Крамсков).

“В 1919 году Ермаков Харлампий командовал базковской сотней восставших казаков против Соввласти. Из Красной Армии ехал для переговоров к повстанцам военный комиссар с тремя красноармейцами. Ермаков с сотней захватил их в плен и доставил в штаб повстанческих войск и таковые были уничтожены” (А. Д. Александров).

“Взяты в плен под хутором Токиным один комиссар и два красноармейца, причем один красноармеец был убит во время схватки, а комиссара и второго красноармейца отправили в Верхнедонский округ, о дальнейшей судьбе его я не знаю” (Г. М. Топилин).

Все эти свидетельские показания касаются одного: судьбы комиссара Лихачева, который ехал, конечно же, не на переговоры, а на разведку и подавление мятежа.

Материалы “дела” Харлампия Ермакова вкупе со свидетельствами Павла Кудинова убеждают в том, что источником информации, касающимся этого крайне важного боевого эпизода в романе “Тихий Дон”, был Харлампий Ермаков, лично пленивший комиссара Лихачева.

Пленение комиссара Лихачева было только началом боевых действий против его карательного отряда, удерживавшего Каргинскую.

В романе “Тихий Дон” повествуется, что уже не “тридцать два человека татарцев”, а “десять сотен казаков повел Григорий на Каргинскую. Предписывал ему штаб во что бы то ни стало разгромить отряд Лихачева и выгнать его из пределов округа, с тем, чтобы поднять все чирские хутора Каргинской и Боковской станиц. И Григорий 7 марта повел казаков” (3 — 4, 152 — 153). Описание боя завершается итогом: “В сумерках налетом забрали Каргинскую. Часть лихачевского отряда с остальными тремя орудиями и девятью пулеметами была взята в плен<...> Из Каргинской Григорий повел на Боковскую уже три с половиной тысячи сабель” (3 — 4, 153 — 154).

Об этом было так же рассказано в очерке Кудинова:

“Отряд хорунжего Ермакова перешел в наступление, выбил красных из занимаемых ими хуторов Токина и Чукарина, до утра преследовал отступавшего противника в направлении ст[аницы] Каргинской”.

В своих показаниях от 2. 2. 1927 г. Харлампий Ермаков рассказывает об этом бое так:

“Я участвовал со своей сотней в бою под станицей Каргинской, где было взято пехоты 150 человек, 6 — 7 орудий и пулеметов. Некоторые из красноармейцев были приговорены местной властью к расстрелу, как напр [имер] Климов Ив. Кириллович и Сырников, первый в х[уторе] Базки, а второй в х[уторе] Лученский, которых должны были по пути расстрелять, но я создал такую обстановку, что они остались живы”.

Как видите, документально подтверждается глубинная связь текста “Тихого Дона” с тем, что рассказывал Харлампий Ермаков М. А. Шолохову.

С особой явственностью это ощущается в эпизоде, когда в бою под Климовкой Харлампий Ермаков (и Григорий Мелехов) зверски рубил матросов, а потом бился в истерике по этому поводу.

Эпизод с убитыми Харлампием Ермаковым матросами неоднократно возникает в его “расстрельном” “деле” как одно из главных обвинений. Как уже говорилось выше, в краткой справке для высшего руководства ОГПУ, на основании которой Ермаков был приговорен к расстрелу, было сказано: Харлампий Ермаков “отличался особой жестокостью ко всем сочувствующим Советской власти, по показаниям свидетелей — лично зарубил 18 пленных матросов”. Хотя свидетели в том же “деле” показывали, что матросов Харлампий Ермаков зарубил в бою.

Достоверность этого эпизода в “служивской” биографии Харлампия Ермакова подтверждены и свидетельством Павла Кудинова о том, что “возле хутора Климовка порубил Харлампий Ермаков матросов в бою, а потом бился у меня головой об стенку”, и свидетельством самого Шолохова.

Объясняя, почему он написал Харлампию Ермакову письмо с просьбой о встрече 6 апреля 1926 года, М. А. Шолохов говорил К. Прийме, что это — “творческая необходимость... Надо было поскорее кое-что “застолбить” в сюжете, набросать важные сцены, написать в третью книгу романа целые главы, определяющие генеральный план “Тихого Дона” в целом... Помню, однажды Ермаков, рассказывая, вспоминал страшный бой с матросами возле хутора Климовка. Казалось бы, что это — лишь частный случай из множества других боевых столкновений. А я эту кровавую сечу воспринял, как бы это этичнее сказать, как неоценимую находку — поворот в развитии образа Григория в его трагических поисках правды...”.

И, действительно, “кровавая сеча” под Климовкой — поворот в развитии действия романа и в развитии характера Григория Мелехова.

Сцена эта написана в романе с невероятной художественной силой.

По показаниям свидетелей, Харлампий Ермаков убил в бою под Климовкой девятнадцать матросов. Григорий Мелехов зарубил в бою под Климовкой четырех. Но экспрессия, которая с силой звучит в этой сцене, определяется не количеством убитых, а мощью художественного таланта автора.

“Это художественный вымысел”, — говорил Шолохов о своем герое. И когда соотносишь мощь этой нарисованной художником сцены о переживаниях потрясенного содеянным человека с сухим рассказом свидетеля о том, что Харлампий Ермаков зарубил в бою восемнадцать матросов, или сообщением Павла Кудинова о том, как “бился головой” Харлампий Ермаков после этого эпизода, — понимаешь всю правоту слов писателя. Конечно же — Григорий Мелехов — не фотография, не сколок с Харлампия Ермакова, но — творение ума и таланта писателя. И тем не менее — в основе художественного вымысла лежит реальный факт, рассказанный человеком, его переживания.

Конечно же, Шолохову помогало то обстоятельство, что, судя по всему, Харлампий Ермаков был отличным собеседником. Константин Прийма приводит слова М. А. Шолохова, подтвердившего ему, что “в давние годы писал Ермакову и, работая над романом “Тихий Дон”, встречался с ним много раз, что Ермаков очень много знал, был необычайно памятлив и умел эмоционально рассказывать о пережитом”.

В декабре 1977 года М. А. Шолохов беседовал в Вешенской с норвежским исследователем “Тихого Дона” Г. Хьетсо. Это была одна из последних встреч в его жизни. Встреча с норвежским исследователем состоялась три года спустя после выхода книжки Д* “Стремя “Тихого Дона”. Однако М. А. Шолохов считал ниже своего достоинства вступать в спор, а уж тем более — оправдываться в том, в чем он не был виноват. Его беседа с Г. Хьетсо, записанная К. Приймой, пронизана спокойной, незыблемой уверенностью в своей правоте.

“Лично для меня ваш “Тихий Дон” и любовь Григория и Аксиньи сказали больше, чем многие другие произведения писателей Запада, — сказал М. А. Шолохову норвежский исследователь. — Ваш “Тихий Дон” говорит: люди живут на земле один раз. Они живут в мире природы, купаясь в лучах солнца, радуясь зелени садов, разноцветью степей, грозам и ливням...… Люди живут ради счастья и обновления природы. “Тихий Дон” — это песнь о любви с большой буквы, о Родине. Это гимн родной земле, ее корням, ее истокам”.

Далее Г. Хьетсо спросил:

“ — Скажите, а как вы собирали материалы для романа?

— Дорогой мистер Хьетсо! — отвечает Шолохов. — На собирание материала я никуда не выезжал... Материалы истории и жизни сами текли потоком ко мне в руки... Революция, образно говоря, вывалила передо мной горы материала! Его надо было только отбирать, обобщать, шлифовать... Надо было не потерять чувства меры и правды жизни.

— Но в “Тихом Доне” вы использовали огромное количество архивных и мемуарных источников?

— Да, — сказал Шолохов. — В архивы ездил, военно-исторические книги и мемуары белой эмиграции читал внимательно.

— А как вы нашли Григория Мелехова?

— В народе, — просто ответил Михаил Александрович. Помолчав, добавил: — Это — образ обобщенный.

И Шолохов медленно стал рассказывать, как в хуторе Плешакове, где жил он со своими родителями, в доме казака Дроздова, у которого было двое сыновей — Алексей и Павел, он впервые встретил своих будущих героев “Тихого Дона”. Кое в чем эти два брата Дроздовы послужили ему прототипами к образам Григория и Петра Мелеховых. Но только — кое в чем, не более, так как для военной биографии Григория очень многое было взято из жизни казака Харлампия Ермакова из хутора Базки, которого он также знал с отроческих лет... Но и эти факты — из жизни Дроздовых и Ермакова — при работе над образом Григория подвергались художественному переосмыслению.

Далее Шолохов рассказал, что казак Ермаков, как в романе и Григорий Мелехов, участвовал в боях против войск полковника Чернецова и не дал своих казаков для расправы с подтелковцами.

— Ермаков, — подчеркнул писатель, — обладал чудовищной силы баклановским ударом шашки, участвовал в кровавой схватке с матросами под Климовкой, а после “заболел душой” — “Кого рубил?”.

На вопрос профессора о баклановском ударе Шолохов дал подробный ответ и в заключение сказал:

— Однажды Ермаков у меня во дворе, вот при Марии Петровне, показал нам, что такое баклановский удар... Это было, профессор, какое-то дьявольское наваждение, когда он рубил шашкой поставленные в снег березовые бревна...…

Все долго молчали. Потом Хьетсо снова задал вопрос:

— Вы с ним имели много встреч?

— Да, — ответил Шолохов. — Он был известен не только ударом шашки, о чем позже мне рассказывал Семен Михайлович Буденный, в Конармии которого Ермаков командовал полком.

Шолохов умолк, подымил сигаретой и продолжал:

— Ермаков был привлекателен и своими думами, как мы здесь говорим, глубокой мыслью... К тому же он умел все одухотворенно рассказать, передать в лицах, в ярком диалоге. Поверьте, он знал о событиях Вешенского восстания больше, чем знали и писали об этом в то время наши историки, больше, чем я мог прочесть в книгах и материалах, которыми пользовался...”.

В этой — последней перед смертью — большой беседе с норвежским профессором М. А. Шолохов повторил еще раз и как бы обобщил то, что он уже говорил ранее и что, как мы убедились, полностью подтверждается документально.

Документы — “расстрельное” “дело” Харлампия Ермакова, воспоминания свидетелей и очевидцев — с полной неопровержимостью подтверждают правоту М. А. Шолохова, неоднократно называвшего Харлампия Ермакова прототипом Григория Мелехова, чья “служивская” биография составила основу биографии главного героя “Тихого Дона”. Более того, документы свидетельствуют, что именно Харлампий Ермаков был главным источником информации о Вешенском восстании, без которого “Тихий Дон” не мог бы родиться, поскольку именно Вешенское восстание является кульминацией событий в романе. Именно через него народное предание об этом реальном историческом событии стало доступно автору “Тихого Дона”.

Но в этой ситуации, с учетом того неопровержимого факта, что именно Харлампий Ермаков являлся прототипом Григория Мелехова и источником информации о Beшенском восстании, — какого другого автора “Тихого Дона”, кроме М. А. Шолохова, возможно представить себе?

А если Харлампий Ермаков в творческой истории “Тихого Дона” ничего не значил — тогда как объяснить поразительное сходство его биографии с биографией Григория Мелехова? И еще: откуда у автора “Тихого Дона” такое поразительно точное знание стратегии и деталей Вешенского восстания? И почему Вешенское восстание в романе “Тихий Дон” показано через судьбу именно 1-й повстанческой дивизии? Иных повстанческих частей, описания их боевых действий в романе нет. На каких путях стала доступна автору вся эта эксклюзивная, как мы бы сказали сегодня, причем — воистину в огромном объеме уникальная информация?

Эти вопросы “антишолоховедение” перед собой даже не ставит, поскольку они рушат всю его “концепцию”. “Антишолоховеды” в упор не видят командира 1-й повстанческой дивизии Харлампия Ермакова, являющегося прототипом, первоосновой характера Григория Мелехова, не хотят слышать о Харлампии Ермакове как главном источнике информации о Вешенском восстании для автора “Тихого Дона”.

Они делают вид, что не существует документальных свидетельств о давних и прочных взаимоотношениях Шолохова и Харлампия Ермакова; не существует очевидных объективных фактов поразительного совпадения “служивской” биографии Харлампия Ермакова в годы империалистической и гражданской войн с биографией Григория Мелехова; не существует убедительных свидетельств отражения в “Тихом Доне” судьбы Алексея, Павла и Марии Дроздовых, на квартире у которых жили Шолоховы; не существует проблемы источников той огромной, многообразной, уникальной по своей достоверности и правдивости информации, которая легла в основу “Тихого Дона”.

Для “антишолоховедов” не существует не только Харлампий Ермаков, являющийся по своему весу и значению второй фигурой в руководстве Вешенским восстанием, — для них не существует и военный руководитель, командующий Вешенским восстанием Павел Кудинов, также изображенный в романе “Тихий Дон”.

 

(Продолжение следует)

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N2, 2001
    Copyright ©"Наш современник" 2001

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •