НАШ СОВРЕМЕННИК
Память
 

К 60-летию разгрома

немецко-фашистских войск под Москвой

 

МОЗАИКА ВОЙНЫ

Истинный смысл, как представляется, не в том, что германские войска как раз у самой границы Москвы утратили всю свою силу, а в том, что наши войска обрели здесь “сверхсилу”.

Вадим Кожинов

Так выглядела Красная площадь до ночи на 7 ноября 1941 года. Мавзолей В. И. Ленина был замаскирован под жилой дом с мансардой. Кстати, тела вождя мирового пролетариата в нем уже не было — с июля 1941 по март 1945 года, в течение 1360 дней, оно хранилось в Тюмени, в наспех приспособленном для этого подвале бывшего реального училища

Эти и другие фотографии Первопрестольной 1941 года прислал в редакцию “Нашего современника” бывший начальник инженерного отдела штаба МПВО города Москвы в годы войны полковник в отставке Юлий Юльевич Каммерер. К фотографиям была приложена документально-мемуарная рукопись, которую мы, несмотря на некоторый историко-справочный характер изложения и “сухие” цифры, прочитали с интересом и пользой для себя и ниже публикуем в сокращении.

В самом деле, что мы знаем о прифронтовой Москве? Ну, налеты вражеской авиации, ответные залпы наших зениток, скрещенные в ночном небе лучи прожекторов... ну, дежурства на крышах, ящики с песком для тушения “зажигалок”... конечно же, аэростаты, похожие на бегемотов, неуклюже и величаво ползущие по московским улицам, бульварам, набережным... огромные стрелы на стенах домов, на заборах, указывающие, как пройти в бомбоубежище... бумажные кресты на оконных стеклах... Послевоенные поколения видели такие “картинки” в кино, по телевизору, читали об этом в книгах, слышали от родителей, от дедушек и бабушек...

А вот что все это представляло в реальной действительности в “сороковые пороховые”?!

Правда о Москве военной

В Московскую битву заметный вклад внесли бойцы и командиры Местной противовоздушной обороны (МПВО), спасавшие город от огня и разрушений во время ожесточенных налетов фашистской авиации.

Значение Москвы в войне определялось тем, что она была столицей государства, в ней были сосредоточены органы управления народным хозяйством СССР. В городе работало 475 крупнейших предприятий, в том числе 115 объектов “особой важности” по МПВО. Доля промышленности Москвы и Московской области в общесоюзном производстве достигала 22,6%. В годы войны Москва была действительно кузницей оружия, ибо буквально все, даже мелкие предприятия местной промышленности, выполняли оборонные заказы. Так случилось, что осенью 1941 года только Московский государственный подшипниковый завод (ГПЗ-1) выпускал подшипники для всей авиационной и танковой промышленности. Прославленные “Катюши” и многое другое давала фронту в это время Москва.

Стратегии и тактике поголовного уничтожения москвичей и глобальных разрушений, разработанным фашистами, должны были противостоять 100-тысячный корпус Московской зоны Противовоздушной обороны (ПВО) и 650-тысячная “армия” МПВО. На ПВО (зенитная артиллерия, истребительная авиация, прожекторные части...) возлагалась задача не допускать вражеские самолеты к городу, на МПВО (спасатели, пожарные, строители, медики...) — ликвидация последствий налетов, обеспечение жизнедеятельности города.

Для этих целей были созданы 18 специализированных служб МПВО. Их дополняли отряды, команды, дружины на объектах, группы самозащиты в домоуправлениях и другие формирования МПВО. Они были должным образом оснащены и обучены Осоавиахимом и Обществом Красного Креста ведению спасательных работ, оказанию медицинской помощи, тушению пожаров, словом, всему тому, что необходимо делать там, куда падали бомбы.

А состояла “армия” МПВО преимущественно из женщин, заменивших ушедших на фронт мужчин, и тех, кто по молодости или, наоборот, старости или хворости не мог держать в руках оружие. Да, это наши матери, жены и сестры, старики и “подставочники” — мальчишки и девчонки 12—15 лет, которым для того, чтобы достать до станка, требовалась подставка, — ковали грядущую победу, работая по 10—12 часов, а ночами сражаясь с бомбами...

Нельзя не сказать о противохимической подготовке. Памятуя о коварстве немцев, неожиданно первыми применивших отравляющие вещества в войне 1914—1918 годов, москвичей усиленно готовили к противохимической зищите, и не только специальные формирования, но и все население (на всех москвичей, оставшихся в городе после эвакуации, в мобзапасе имелись противогазы). Убежища строились и оснащались фильтровентиляционными установками.

Я, в предвоенные годы молодой инженер, не раз участвовал в тренировочных походах в противогазе, работал в нем над чертежами.

Не обходилось, как обычно, без скептиков, но оказалось, готовились не зря: в конце войны специалистам показали снятый самими немцами фильм о громадных подземных, тщательно замаскированных хранилищах с десятками тысяч бомб и снарядов, начиненных сильнодействующими отравляющими веществами. Кстати, когда немцев заставили ликвидировать эти запасы, то они для работы попросили наши советские противогазы — они оказались надежнее.

А не использовали страшное химическое оружие фашисты отнюдь не из-за человеколюбия, а потому, что знали о нашей серьезной готовности.

Большое значение придавалось маскировке и светомаскировке. Наружное освещение города выключалось из 2550 пунктов, на его выключение требовалось 350 человек и полтора часа времени. К началу войны удалось выполнить большую работу по централизации наружного освещения. Теперь его выключали из одного пункта за несколько секунд. Берлин, как свидетельствовали позднее экипажи дальних бомбардировщиков, такого централизованного управления не имел.

Заблаговременно для маскировки миллионов окон жилых домов и других зданий была заготовлена специальная светомаскировочная бумага...

С началом войны вся система МПВО столицы была приведена в готовность. Сразу же после передачи в 12 часов 22 июня 1941 года Заявления правительства был объявлен приказ № 1 по МПВО о введении в Москве “угрожаемого положения”.

Уже вечером того воскресного дня окна всех зданий города были затемнены, уличное освещение, рекламы выключены, Москва погрузилась в темноту. И надолго.

К концу 1941 года для укрытия населения были подготовлены и использовались 1029 газоубежищ, 6215 бомбоубежищ, 19500 землянок и щелей, 23,3 километра линий метро, в них можно было укрыть 1600000 человек.

В считанные дни Москва неузнаваемо преобразилась. Наиболее широкие улицы и площади “застроили” жилыми домами и, не жалея краски, щедро “озеленили”. Даже крыши цехов многих предприятий превратились в жилые кварталы преимущественно смешанной малоэтажной застройки, характерной для того времени.

Стал неузнаваем, посуровел Кремль, его златоглавые соборы словно бы надели солдатские пилотки, защитная окраска притушила их сверкающую позолоту; зачехлены рубиновые звезды, венчающие кремлевские башни. Точно плащ-палатки, накинуты на некоторые здания маскировочные сети. Стены, раскрашенные в контрастирующие цвета, создавали видимость тесно прижатых один к другому жилых домов...

По-разному, но с единственной целью — сделать незаметными, слить с окружающей застройкой — маскировались крупные здания, имевшие важное значение: Центральный телеграф, гостиница “Москва”, где размещались командные пункты. Под комплекс причудливых старинных зданий замаскирован декорациями к опере “Князь Игорь” Большой театр...

В день начала войны — 22 июня 1941 года — столица перешла на военное положение: началась мобилизация и перевод на казарменное размещение подразделений и формирований МПВО, оснащение их всем необходимым. Москвичи приспосабливали подвалы под убежища, отрывали щели и землянки, закладывали мешками с песком витрины магазинов, получали специальную светонепроницаемую бумагу для окон. Во всех зданиях наклеивали на стекла перекрещивающиеся бумажные полосы, а на чердаках и лестничных клетках устанавливали бочки с водой и ящики с песком. Москва активно готовилась к возможным неожиданностям.

1941 год. Дровяной склад на улице Горького

Воздушное наступление на Москву началось подчеркнуто ровно через месяц после вероломного нападения: в ночь с 21 на 22 июля 1941 года; в этой операции участвовало более 200 самолетов. И с того дня регулярные, почти еженощные бомбардировки не прекращались практически до конца года...

Надо отдать должное мастерству и мужеству наших летчиков-истребителей, зенитчиков, прожектористов Московской зоны ПВО — они не пропустили в город большую часть вражских бомбардировщиков, сбили 1932 самолета! Но, как теперь достоверно стало известно, прорывались не одиночные “сеятели бомб”, как об этом сообщалось, а десятки. По данным МПВО, над городом “разгрузилось” не 229 бомбардировщиков, а не менее 700. Пожарные, на которых легла самая большая нагрузка по тушению пожаров, считают — не менее 1000.

На территорию столицы того времени — она немного выходила за линию городской Окружной железной дороги — упало 1610 фугасных и более 110 тысяч зажигательных бомб. На территории Московской области “учтено” около 9 тысяч фугасных бомб, причем большая часть их сброшена на подступах к Москве, то есть на территории города в теперешних его границах...

1941 год. Разрушенные бомбардировкой жилые дома по Малой Тульской улице, корп. 18 и 19

Как велись аварийно-спасательные работы, рассказывают сами участники. Архитектор Б. Кулумбеков, командир роты Краснопресненского ОГБ МПВО: “В один из налетов прямым попаданием фугасной бомбы разрушен жилой дом в Среднекисловском переулке. В цокольном этаже в заваленном убежище укрылись несколько десятков человек. Расчистили подход, я с двумя бойцами проник внутрь сооружения. В одном углу несколько человек оказались под обломками конструкций, они нуждались в срочной помощи.

Среди погибших под завалом увидели молодого человека в форме майора. Он, проездом из госпиталя, решил навестить семью. Сигнал воздушной тревоги застал его в воротах своего дома. Дежурные поста МПВО направили майора в бомбоубежище, где, как они считали, укрылась его семья. Но они ошиблись — семья оказалась в другом убежище...”

Стремясь подавить моральный дух защитников столицы, посеять панику среди населения, гитлеровцы всячески рекламировали размеры разрушений в Москве. Берлинское радио хвастливо заявляло в те дни: “Сильные соединения немецкой авиации каждую ночь подвергают уничтожающей бомбардировке этот важный индустриальный центр страны. Заводы и фабрики вокруг Москвы настолько разрушены, что всем иностранцам запрещен выезд за пределы города. Кремль и все вокзалы разрушены. Красной площади не существует. Особенно пострадали промышленные районы. Москва вступила в фазу уничтожения”.

Москвичи спасли столицу от тотальных пожаров и разрушений. Они потушили около 42 тысяч “зажигалок”, ликвидировали более 3000 крупных аварий, извлекали пострадавших из-под завалов, оказывали им медицинскую помощь, в кратчайшие сроки восстанавливали разрушенное, обеспечивали работу предприятий, жизнедеятельность города.

Любопытная деталь: из 1610 сброшенных немцами фугасных бомб 130 по разным причинам не взорвались. Большая часть их тогда же была извлечена и обезврежена, но были бомбы, которые не смогли отыскать ни тогда, ни после, и до сих пор “замедленная смерть” таится в московских недрах. Одна такая крупного калибра фугасная бомба упала на Пушкинскую площадь между памятником поэту и бывшим Домом прессы. Тогда же откопали глубокий котлован, оказалось — бомба на большой глубине изменила направление и ушла куда-то в сторону. Так и не нашли. Когда строили станцию метро “Чеховская”, были приняты меры предосторожности.

Тяжелая 1000-килограммовая бомба сброшена на госпиталь имени Бурденко несомненно прицельно, ибо никаких важных объектов вблизи него не было. Бомба упала среди тесно стоящих зданий недалеко от главного корпуса, заложенного еще Петром Великим. Взрыв такой бомбы грозил тяжелыми последствиями: госпиталь переполнен ранеными, их эвакуация в короткие сроки невозможна.

Бомба не только глубоко ушла в землю, но и сместилась в сторону. Обнаружили ее на глубине 9 метров. Взрыватель удалить не удалось, пришлось бомбу поднимать в таком виде, когда любая неосторожность могла привести к непоправимым последствиям. Чтобы она не ударилась о стенки крепления, Иван Васильевич Лузан, которому поручено обезвреживание, сел верхом на безобидную с виду “чушку”. В таком виде ее подняли наверх, погрузили на песчаную подушку в машине и на первой скорости повезли на подрывную площадку. Так и сидел сержант Лузан верхом на бомбе, пока не миновали городскую черту...

Московские проектировщики и строители при активном участии чекистов запроектировали, в кратчайшие сроки построили и, пока продолжались налеты, обслуживали различные ложные “важные военные объекты”.

Опасно недооценивать опыт и знания врага, поэтому “оборонные объекты” проектировались по всем правилам маскировочного искусства. Возводились объемные каркасно-панельные сооружения, ряды остекленных парниковых рам имитировали заводские цеха... Перед налетом на территории “объекта” появлялись слабые огоньки — как бы огрехи светомаскировки. Часто первые же самолеты клевали на эту нехитрую приманку и сбрасывали “зажигалки”. Тогда наземная команда поджигала заготовленные кучи хвороста, дров, бочки с отработанным маслом, и — возникал “пожар”. На него набрасывались идущие следом бомбардировщики.

В этой области много выдумки и изобретательности проявили архитекторы И. М. Тигранов, С. В. Лященко, инженеры А. А. Румянцев, И. Н. Муравьев. Вражеские летчики настойчиво искали и, обнаружив, бомбили авиационный завод № 23. А завод как ни в чем не бывало продолжал выпускать самолеты. Бомбили, и успешно, ложный объект...

Всего в разных местах Подмосковья было построено семь макетов заводских корпусов, два макета элеваторов со всеми службами, нефтебаза, девять ложных аэродромов с ангарами, взлетными полосами, макетами самолетов.

На ложные объекты гитлеровцы сбросили около 700 только фугасных бомб. Надо отдать должное мужеству и самоотверженности бойцов и командиров МПВО. Они, вызывая огонь на себя, не имели никакой защиты от бомб, кроме простейших окопов и щелей...

Москву уберегли от тотальных разрушений и потерь, сохранили, в первую очередь, сами москвичи — бойцы и командиры подразделений и формирований МПВО, — защищавшие столицу во время ожесточенных налетов фашистской авиации. Однако в учебнике по истории Москвы, изданном в 1996 году, ни слова нет о МПВО. Что это, небрежение к массовому подвигу москвичей или полное неведение того, что действительно испытала столица в годы войны?

Такая дезинформация принижает подвиг москвичей, ибо не за боевые действия ПВО, а — “За выдающиеся заслуги перед Родиной, массовый героизм и мужество, проявленные трудящимися столицы...” Москве присвоено высокое звание “Город-Герой”!

К сожалению, ныне этот массовый подвиг бойцов и командиров МПВО — всей трудовой Москвы — предан забвению. О нем горожане, и особенно молодежь, почти ничего не знают.

Пока не утратилась память о минувшей войне и живы немногие из ее участников, хочется, чтобы больше стало на предприятиях, в школах и других учебных заведениях пусть самых скромных музеев или хотя бы комнат, уголков, хранящих память о жизни и делах старшего поколения.

Сделать это повелевает нам, живущим, долг памяти перед павшими и перед грядущим поколением.

 

* * *

“Мы запомним суровую осень...” — поется в известной песне о Москве.

Александр Александрович Кузнецов, знакомый нашим читателям по многочисленным разноплановым публикациям в журнале, увидел и запомнил эту суровую осень глазами подростка... и спустя почти шесть десятилетий принес к нам в редакцию очерк-воспоминание, написанный, на наш придирчивый редакторский глаз, с присущей юности непосредственностью и патриотическим максимализмом.

 

Октябрь и ноябрь 41-го

М не довелось быть свидетелем многих значительных событий. Разве забудешь,
к примеру, тот день, когда через Москву гнали пленных немцев? Или день Победы?! К таким дням относятся и 15—16 октября 1941 года в Москве, когда немцы стояли на окраине столицы и заезжали в город на мотоциклах. О том, что происходило в эти дни в Москве, вы не найдете почти никаких сведений. Вот передо мною толстая книга “Великая Отечественная война Советского Союза 1941—1945 гг.”, изданная в 1
959 году. Что написано в ней о 15 и 16 октября? Ничего. Ни слова. В отдельной главе “Оборона Москвы в октябре и ноябре 1941 г.” сказана одна фраза лишь о 14 октября: “Северная группировка противника, захватившая 14 октября 1941 г. город Калинин и стремившаяся обойти Москву с севера и северо-востока, была остановлена войсками Калининского фронта (командующий — генерал-полковник И. С. Конев) на рубеже Селижарово—Калинин”. А дальше лишь одни победные реляции. Не хотелось, да и боялись писать, что немцы подошли к Москве вплотную, но почему-то не вошли в нее. Мемуары, воспоминания писались осторожно, с оглядкой даже такими людьми, как Г. К. Жуков. От настоящей правды они очень далеки. Люди видели одно, говорили и писали другое и потом верили в то, что написали.

Эти дни люди вспоминают по-разному, в зависимости от того, чем они занимались, что видели и где находились. Мне было 15 лет, я работал токарем на заводе “Аремз”, быстро перестроившемся на военный лад, и 15 октября на трамвае № 32 проехал от Измайлова до Комсомольской площади и обратно, то есть полгорода, и видел все, что в нем происходило. Мало того, вернувшись домой, я записал свои впечатления об этих днях в дневник. Так что тут ничего не выдумано.

Рано утром 15 октября моя мама ушла на работу, сказав мне, что в ее Благушенской больнице остался всего один врач, остальные, бросив больных, сбежали еще вчера. Мама служила фельдшерицей и в эти дни прибегала домой только для того, чтобы поспать несколько часов.

Вслед за ней я поехал на завод. Мы начали точить корпуса мин, работали по 12 часов и без выходных и опоздать на работу было нельзя, за это тюрьма. К тому времени я работал на заводе всего полтора месяца, месяц был учеником токаря, и после этого, еще без присвоения разряда, меня поставили к станку наравне со взрослыми. Я очень уставал. Идешь с завода голодный, спишь на ходу, споткнешься, угодишь в рано выпавший в том году снег и скорее встаешь, боясь заснуть и замерзнуть. Завод находился на Мочальской улице, и до него приходилось ехать на трамвае, что было не так-то просто. Вагоны облепливались рабочими, словно мухами. Часто люди хвастают, будто ездили на трамвайной “колбасе”. Никакой колбасы я никогда не видел у трамвая. Обычно я ехал, стоя на ободке, идущем вдоль вагона, и держался за железную скобу, позади него.

Ворота нашего уже считавшегося военным завода я увидел настежь распахнутыми. Во дворе толпились рабочие, что-то тащили, что-то делили, весело смеялись. Вот вытаскивают со склада красивый кожаный чемодан, раскрывают его, а в нем в суконных гнездах уложены какие-то блестящие детали. Вываливают ребята их в снег, в грязь и набивают чемодан красными калошами. Были такие огромные калоши, их надевали на валенки. Механическим молотом колют корпуса мин, что мы обтачивали. Чтобы не достались врагу. В цеху уже кучи осколков, чуть не до потолка.

— Сашка, ты деньги получил? — спрашивают ребята.

— Нет.

— Беги скорее, — кричат, — раздают! Мы по два раза получили. Немцы уже в Москве, не оставлять же им! Все раздают!

Немцы в Москве? Что делать? Я решил поехать к отцу и спросить у него. Мой отец работал в штабе противовоздушной обороны Северной (теперь Ярославской) железной дороги, который располагался на Каланчевке, жил на казарменном положении. И я поехал к нему на трамвае № 32, для того чтобы узнать, что надо делать.

Улицы были запружены народом. Люди работали уже четыре месяца без выходных, а тут вышли все на улицы. Это напоминало первомайские или октябрьские демонстрации, когда после их окончания все пешком расходились по домам. Разбитые витрины, грабежи и веселье. Я видел, как люди тащили на плечах не только мешки, но и целые окорока, видел женщин, державших сцепленные пальцы рук над головой, а на руки у них были надеты круги колбасы. Рабочий люд грабил и веселился, как будто ничего ему не грозило. В начале войны люди еще не знали о том, что немцы собирались сделать с Москвой и москвичами. Толпу подогревала полная безнаказанность и неожиданно свалившаяся на нее свобода. За весь мой путь от Измайлова до вокзалов я не видел ни одного человека в военной или милицейской форме.

На площади вокзалов образовался безнадежный затор грузовиков, нагруженных чемоданами, ящиками и узлами. Бежали евреи. Кричали женщины, плакали дети. Через площадь гнали куда-то стадо коров, они путались между стоявшими грузовиками и ревели.

— В Нижние Котлы не ездите, там уже немцы! — кричала одна кондукторша другой из трамвая в трамвай.

Отца я не нашел и, боясь, что трамваи перестанут ходить (они уже с трудом пробивались через толпу и загромождения на площади), поспешил вернуться домой.

— Пошли на Главный проспект евреев ловить, — позвал меня мой сосед Алик Чистяков.

— Как это? — не понял я.

— Они удирают, а их там ловят. Пошли, посмотрим.

Главный проспект в Измайлове с правой стороны был застроен дачами, а с левой находился Измайловский парк. Эта полулесная улица выводила на шоссе Энтузиастов, то есть на старую Владимирку, дорогу, ведущую из Москвы на восток. И вот на Главном проспекте я стал свидетелем грабежа. Рабочие повалили телеграфный столб, соорудили из него что-то вроде шлагбаума и грабили возле него убегавших из Москвы. Удирали на машинах, везли вещи на тележках, велосипедах и даже на детских колясках. Я застал такую картину: остановили большую черную машину ЗИС-101, вытряхнули из нее какого-то начальника и его семью — жену, старуху и двух мальчиков-подростков. Начали было бить начальника: “Бежишь, сволочь! Наворовал добра!”, но он вырвался и убежал в лес вслед за своей семьей. Взломали багажник, а там продукты. И вот один мужик поднимает ящик со сливочным маслом и... бах его об асфальт! Несколько женщин набрасываются на разбитый ящик и руками гребут каждая себе в подол это масло. Мужики шуровали в машине, а потом перевернули ее в кювет. Там со стороны леса уже валялись два автомобиля. Это все я видел своими глазами.

Повторяю, иные могли видеть другое. Я не делаю из увиденного в те дни никаких заключений, хотя тогда, в пятнадцать лет, понял, что все у нас в стране держится на дисциплине. Через два дня в Москву вошли сибирские части, по улицам были расставлены солдаты в полушубках, валенках и с полуавтоматами. Я впервые тогда увидел эти полуавтоматические винтовки, к ним были примкнуты штыки в виде ножей. Появилась и милиция. Жизнь вошла в свою привычную колею. Мы вернулись на завод и стали точить те же корпуса мин, что кололи несколько дней тому назад. И вот что мне еще запомнилось: никаких разбирательств, допросов и арестов на заводе не последовало. Может быть, я просто не знаю о них, ибо через несколько дней был отправлен “на рытье окопов”, как это у нас называлось. На самом деле, мы рыли под Можайском противотанковые рвы.

Смена на заводе начиналась в восемь часов, а в девять нас неожиданно собрали в цеху и приказали к двенадцати явиться с теплой одеждой, сменой белья, ложкой-кружкой. Построили во дворе, распределили по ротам, назначили командиров и на трамваях повезли на Каланчевку. Там — на поезд и по Белорусской дороге повезли в сторону Можайска. К сожалению, я не записал и не запомнил название поселка, в котором мы остановились. Жителей из него эвакуировали, и, видимо, в одночасье, ибо в домах все оставалось на своих местах. В доме, в который я попал, наверное, жили испанцы, ибо в нем мы нашли книги на испанском языке. В буфете стояла дорогая посуда, на стенах висели картины, барельефы и красивые часы, в шкафах — костюмы и женские платья. Все это к концу нашего пребывания в доме было разграблено, увезено по домам. Наказаний за разграбление никто не ожидал, было не до того, шли очень тяжелые землекопные работы. Ходить на них приходилось сначала три, а потом пять километров. Нашему заводу определили участок и поставили задачу — вырыть противотанковый ров, чтоб стена его имела высоту в семь метров. Обращенная к врагу сторона его должна была быть отвесной, а противоположная — пологой. Упрется, мол, танк в это препятствие и дальше пройти не сможет.

Я был хлипким юношей. В дневнике я записывал: “Вставали в пять, пили кипяток и шли по глубокой грязи к месту работы. Брали лопаты и... до пяти вечера, до темноты. Первые дни было туго, все болело. Обратно еле шел. Какой-то дедушка даже сказал мне: “Эх ты, молодой, а ноги волочишь, как старик”. Иногда просто руки опускались, казалось, невозможно больше пошевелить рукой или ногой. Привели на такой участок, где ноги уходили по щиколотку в липкую красную глину. Как схватит — с трудом вытащишь. Но когда верхний слой разбросали, стали на твердую землю, так и забыл, как казалось все трудно и безнадежно”.

Человек все выдерживает и ко всему привыкает. Привыкли и мы орудовать лопатой от зари до зари. В ноябре темнеет рано, но, боясь бомбежек, света мы не зажигали. Брели в темноте, качаясь и спотыкаясь от усталости. С работы домой, из дома на работу. На обеденный перерыв полагался час. Гречневую баланду или суп из пшена съедали здесь же, на краю рва. В том году случилась ранняя и морозная зима, ноябрь стоял на редкость холодный, а наша одежда — стеганка да сапоги дырявые. Резиновые тогда редко встречались. Напяливали на себя все, что удавалось найти в пустых домах. Поверх набрасывали пустой мешок, он хоть как-то спасал от дождя. Холодно и оттого, что голодно. Но вот разрешили нам в свободное время (стало быть, ночью) копать картошку на полях. Ее уже схватил мороз, но ничего, ели мороженую.

Сырость, холод, голод, а больных что-то не припомню. Бежать отсюда можно только в тюрьму. Жаловаться некому и бессмысленно. Наоборот, пели, смеялись и заигрывали с девчатами. Даже начавшиеся бомбежки не смогли побороть в нас оптимизма. Первая бомбежка случилась как раз во время обеда. Налетели в первом часу немецкие корректировщики с двумя фюзеляжами — “рамы”. Три самолета. Они шли вдоль линии обороны, поливая из пулеметов и бросая мелкие осколочные бомбы. Мы готовились к налетам, давно уже вырыли узкие траншеи — щели. Проводились у нас и учебные тревоги, однако первая бомбежка застала нас врасплох. Убитых не было, но были раненые. На других участках потом были и убитые, на нашем же больше и раненых не было, научились быстро прятаться в щели.

В первых числах декабря нас вернули на завод. О том, что за эти работы полагалась медаль “За оборону Москвы”, никто из нас не знал. Я тоже ее не получил.

 

* * *

Главному редактору от гражданина бывшего Советского Союза, а сейчас — России, инвалида Великой Отечественной войны Апушкинского Николая Дмитриевича, жителя города Шацка Рязанской области.

Мною написаны “Воспоминания о боях в Венгрии”. Хочу заверить, что в них отражаются только те события, которые я видел и пережил сам со своим взводом танков.

Мое участие в будапештской операции подтвердили в Обществе венгеро-советской дружбы. В апреле 1989 года на мой запрос откликнулся заведующий международным отделом Общества Йожеф Вайда.

Уважаемый товарищ Апушкинский!

В ответ на Ваше письмо сообщаем, что нам удалось проконсультироваться с товарищем М. Кором, военным историком, который сразу определил названия тех мест, где Вы сражались во время второй мировой войны. По его сообщению, Ваша танковая бригада в конце декабря 1944 г. с юга подошла к Дунаю и двигалась к населенному пункту Нергешуйфалу. В начале нового, 1945 года там произошли ожесточенные бои с фашистами, которые были хорошо вооружены ручным противотанковым оружием, и, вероятно, со взятием г. Тат завершилось полное окружение будапештской группировки немецко-фашистских войск.

Мы публикуем в сокращении несколько отрывков из “Воспоминаний о боях в Венгрии”.

 

После взятия города Тат

У нас было распределение обязанностей среди экипажей и автоматчиков:
кому чем заниматься на стоянках. Работы было много: пополнить боеприпасы, дозаправить танки горючим, устранить в них замеченные неисправности. Да и самим не мешает подкрепиться. Приготовление пищи — ответственное дело, занималось им у нас несколько человек, и попасть в повара можно было только по призванию. Наш заряжающий был ведущим в этой группе. Ему было лет сорок пять. По национальности он был еврей, среднего роста, немного полноват, с широким лицом, на вид он казался мешковатым, но это только когда он в спокойном состоянии, а посмотреть на него, когда он в деле: весь прямо кипит, всю свою душу вкладывает в работу. Кулинаров у нас было три человека, они готовили нам праздничный ужин — по поводу взятия города Тат. Обязанности распределялись среди них строго: кто занимался непосредственно приготовлением пищи, кто обеспечивал продуктами и посудой, а кто доставал, для поднятия настроения во время ужина, хорошее вино.

Все это недолгое время я был занят приведением танкового взвода в боевую готовность: где что проверишь, а где и непосредственно поможешь. Наконец все работы у нас были завершены. Немного раньше приходил вестовой от кулинаров и сообщил, что у них все готово. Но здесь не колхозное поле, где в любое время ты можешь прервать работу и, не давая остыть душисто-аппетитному парку, идущему от пищи, сесть за стол трапезы. У нас этой мирной привычки не было и не могло быть — уже четыре года воюем! Оставив по два человека в каждом танке и трех автоматчиков для наружной охраны во главе с командиром второй машины, я велел всем остальным идти в дом, чтобы подкрепиться.

Комната, где мы должны трапезничать, была большой, посреди нее стоял длинный стол, и на нем уже ждала нас закуска. Мясные блюда еще с порога источали вкусные запахи, а вино уже было разлито по стаканам. Все в хорошем настроении, с веселыми шутками рассаживаются вокруг стола. Я поднимаю стакан с вином и хотел было сказать тост, как вдруг потрясающей силы взрывы, один за другим, слившиеся в единый непрерывный грохот, парализующий все живое, обрушились на наш дом. Мы все моментально отбросили свои стулья, упали на пол и были неведомой силой прижаты к нему, а он трясся под нами, как вибратор. Весь дом ходил ходуном, сыпались стекла из рам, стол подпрыгивал, посуда на нем плясала. А мы лежали вокруг стола, нас трясло в адском ужасе, и были мы ни живы ни мертвы. И вдруг, так же внезапно, как и началось, все смолкло, и наступила тишина. Придя в себя, подаю команду: по машинам! Все стали выбегать из дома. На улице нас окутал ядовито-смрадный дым, он лез в глаза и заставлял нас бежать вслепую, но танки были близко, и мы быстро заняли в них свои места. Когда немного все очухались, спрашиваю командиров: раненые у нас есть? Они ответили: раненых нет, танкисты были в танках, а автоматчики укрылись за броней.

Мы поняли, что только что испытали на себе всю огневую мощь залпа советских “Катюш”. Они, наверное, прибыли поздно и не знали, что Тат уже занят нашими войсками. В его домах света не было, светились лишь окна того дома, где мы собрались на трапезу. Они и решили дать по нему залп, и действительно, все снаряды разрывались около этого дома, но дом остался цел.

Немного подождали в полубоевом состоянии. Кругом было тихо, и я дал указание продолжать праздничный ужин. Когда мы вошли во второй раз в ту же комнату, она уже имела погромный вид: стулья разбросаны по всей комнате, кругом валяются битые стекла, стол, раньше манивший к себе своей аппетитной сервировкой, уже не имел никакой привлекательности. Мы быстро все собрали и расставили по местам и без торжественности, молча приступили к еде. На этот раз не было ни фронтового юмора, ни обычных веселых разговоров. Наши “Катюши” испортили нам все настроение.

 

Гибель комбата

О т города Тат мы на высокой скорости движемся по придунайскому шоссе в
направлении города Нергешуйфалу. Когда мы достигли этого населенного пункта, то я обратил особое внимание на его планировку. Мы сбавили скорость и двигались по прямой улице, затем круто повернули налево, и там тоже была прямая улица с небольшим уклоном. По левую сторону ее, за домами, виднелась обрывистая низменность. А на правой стороне улицы, тоже прямо за домами, был крутой подъем на возвышенность, на которой за сплошной тесовой оградой находилось городское кладбище. Вот мы уже покидаем последние дома этого города и вскоре видим поворот дороги направо — опять же под прямым углом. Мы увеличили скорость и скоро достигли другого населенного пункта, где и остановился наш батальон. Под кустистыми хвойными деревьями везде были танки, и мы свои тоже поставили под такое же зеленое укрытие.

Только мы вылезли из танка, вижу, к нам идет лейтенант Самохвалов, его взвод стоял рядом. Подходит и говорит: вы, наверное, ничего не знаете о том, что произошло с нашим комбатом? Конечно, не знаем, мы только прибыли сюда по указанию командира батальона, и я еще не докладывал ему о своем возвращении. “Нашего комбата уже нет в живых”, — произнес он. “Как нет в живых?!” — воскликнул я, пораженный этим известием. И Самохвалов стал рассказывать, как все это произошло: когда танковый батальон двигался от города Тат в направлении к городу Нергешуйфалу, на полпути к нему комбат свернул влево, на сравнительно ровную и почти открытую поляну, за ним последовал и весь батальон. Немного проехав, дав возможность всем танкам сойти с шоссе, комбат остановил всю колонну. Ехавшему за ним командиру первой танковой роты он приказал построить личный состав батальона. Перед строем комбат стал разбирать бой танкового батальона за город Тат, со взятием которого завершилось полное окружение Будапешта. Командир батальона много говорил о боевых делах твоего танкового взвода, продолжал Самохвалов, а тебя ставил в пример всему батальону. Далее комбат сказал, что в город Тат первым ворвался твой танковый взвод и взял в плен много солдат и офицера, а также немало забрал у немцев автомашин и уберег от поджога трофейные склады, представляющие собой большую материальную ценность. Комбат объявил всем слушавшим его бойцам, что приказал начальнику штаба старшему лейтенанту Чичегорову оформить документы на присвоение звания Героя Советского Союза командиру танкового взвода лейтенанту Апушкинскому (то есть мне) и закончил словами, сказал Самохвалов: в своих боевых действиях берите пример с третьего танкового взвода и его командира лейтенанта Апушкинского. После этого он подал команду: по местам! И забрался на лобовую часть первого танка, и тот тронулся. Чтобы наверстать время, упущенное на остановку, он дал указание водителю прибавить скорость и срезать угол поворота, не выезжая на шоссе. Поляна была довольно ровная, и рос на ней очень редкий и низкий кустарник. Погода была сухая, и ехать на танках по задернелой почве было одно удовольствие. Но вот впереди показались хотя и довольно густые, но совсем небольшие кусты, которые не представляли никакой помехи для танков, чтобы проехать по ним. Задумчивый комбат не придал им никакого значения. Кусты как кусты, мало ли мы мяли их гусеницами. И вот его танк врывается в них, а за ними — обрыв. Комбат вскакивает, крича и подавая рукой знаки водителю остановиться. Водитель тут же резко затормозил, но было уже поздно, чтобы остановить танк. Перед его повис в воздухе, под ним обрушился край почвы, почти отвесной стены, и несколько секунд казалось, что он остановился, но нет, сила инерции сорвала под гусеницами верхний слой грунта, и танк страшно пошел вниз. Командир батальона в это время спрыгнул на левую сторону. Бойцы, сидевшие на этом же танке, буквально скатились вправо и влево. Все это происходило на глазах у сидевших на втором танке резервных танкистов и автоматчиков, и когда их танк тоже резко затормозил, то все они поспрыгивали с него и побежали к обрыву, и стали громко звать: товарищ комбат! товарищ комбат! Но никто им не отвечал. Потом они заметили внизу, в кустах, что-то темное, спустились и увидели: это было тело без головы! тело нашего командира батальона, старшего лейтенанта!

Самохвалов что-то еще хотел сказать, но здесь подошел связной и доложил, что меня вызывает комбат. Тогда я спросил Самохвалова: а кто сейчас комбат у нас? Его помощник стал комбатом, ответил он. И я пошел на вызов.

 

Пожар

Я получил задание отправиться с двумя танками в засаду — на фашистов,
которые вырвались из будапештского окружения.

Вот вдали уже показались первые домики возле шоссе. Правее дороги было открытое место, окруженное с трех сторон густым хвойным лесом. Из стоящего впереди лесного массива и ожидается появление большой группы фашистов. Мы еще не остановились, а я уже присмотрел удобную огневую позицию для танков — придорожное углубление, по правую сторону. И мы с ходу ее заняли. Внимательно осмотрев эту огневую позицию и ближайшие места, я остановился на ней, так как она была очень удобной. Она скрывала нижнюю часть танка, давала возможность лобовому пулемету вести огонь по противнику, а из пушки можно обстреливать вкруговую. Дал указание произвести маскировку танков. Сержанту говорю, чтобы подготовили по обе стороны боевых машин огневые позиции для автоматчиков. Взвод, хотя и не полный, был занят подготовкой к возможному бою. Уже заметно вечерело. Вдруг из второго от края дома повалил густой дым. “Пожар!” — ахнул я. В темное время мы будем освещены?! Нет, нужно что-то предпринимать. Даю командиру танка указание: он остается здесь за меня, все должны быть на своих местах, а мы с автоматчиками бежим к горящему дому, может быть, удастся потушить пожар, вбегаем во двор. Из окна валит дым с пламенем. Крикнул: ищите ведра и воду. Через несколько минут мне сообщают: лейтенант, ведра нашли, а воды нет. Напротив горевшей комнаты и ее окна был незапертый подвал. Говорю им: лезьте в него, может, в нем есть вода. Четверо почти побежали по цементным ступеням, а их было много, подвал был глубокий. Я стоял около раскрытых дверей и с нетерпением ждал известий о воде. Мне кричат из подвала: воды нет, есть вино. Спрашиваю у них: а много его? Много, целые чаны, слышу ответный голос снизу. Черпайте его и быстрей сюда, кричу. Встал поудобнее напротив окна, чтобы сподручнее принимать ведра с вином и плескать в окно. Смотрю: стекла от огня давно повысыпались и уже горит рама. Мне показалось, что-то долго нет моих ребят. Но вот подбегает автоматчик с ведрами, наполненными шипящим виноградным вином. Беру у него по одному ведру и со всей силой выливаю вино в ненасытную пылающую пасть. Потом автоматчики стали носить мне ведра так быстро, что я еле-еле успевал опорожнять их. Но никакого ослабления пожара я что-то не замечал. Пламя, наоборот, все увеличивалось. Выливая последние ведра, я уже пришел к убеждению, что этим вином при всем желании мы потушить этот пожар не сможем. И даю указание: прекратить тушение.

Когда мы шли обратно, я стал обдумывать увиденное, и у меня возникло подозрение, что это не случайное возгорание по неосторожности, а специально подожгли, обильно полив пол бензином. Подходим к танкам. Я посмотрел на догорающий дом, и тут меня осенило. Приехали мы к вечеру, уже начало смеркаться. Поставили танки у дороги, производим их маскировку, автоматчики окапываются. Из окружения вырвались фашисты, а им проходить неминуемо этот перекресток. Возможно, их лазутчик и поджег, чтобы осветить нас, а они ведь хорошо снабжены ручными средствами для борьбы с танками.

Пришлось нам искать другое место для засады.

 

* * *

“От армии в 48 000 у меня в эту минуту не остается и 3 000. Все бежит, и у меня нет больше власти над войском... В Берлине хорошо сделают, если подумают о своей безопасности. Жестокое несчастье, я его не переживу. Последствия битвы будут еще хуже самой битвы: у меня нет больше никаких средств, и, сказать правду, считаю все потерянным...” — писал Фридрих II своем другу детства после разгрома под Кунерсдорфом русскими и австрийскими войсками под командованием графа П. С. Салтыкова прусской армии...

Кампания 1759 года могла решить участь Семилетней войны, а вместе с ней и участь Пруссии...

В кампанию 1760 года Салтыков полагал овладеть Данцигом, Кольбергом и Померанией, а оттуда действовать на Берлин...

23 сентября Тотлебен атаковал Берлин, но был отбит, а 28 Берлин сдался...”

А. А. Керсновский,

“История русской армии”

в четырех томах,

Москва, “Голос”, 1992,

т. 1, с. 106—108.

Прошло без малого два столетия, и вот вновь на подступах к Кунерсдорфу — русские войска!

Наш второй танковый батальон наступал колонной, — пишет ветеран Великой Отечественной войны, житель города Орла Павел Кириллович Гнездилов в своем документальном рассказе “Бой за Кунерсдорф”. — Последним танком в колонне двигался наш, поскольку он был изрядно покалечен в предыдущих боях. Он единственный уцелел из всего третьего взвода...

Если батальонная колонна останавливалась, то нашему танку № 628 шел по радио приказ: “Выдвинуться вперед! Осмотреть местность! И доложить!” Мы, обогнав колонну, выдвигались вперед, осматривали местность и, если по нашему танку никто ни из чего не стрелял, докладывали, что путь свободен, и становились опять в хвост колонны. Мы понимали, что наш танк обречен. Ну кому нужна боевая машина, у которой конец пушки, поврежденный осколками немецкого снаряда, был отпилен ножовкой, ствол лобового пулемета погнут миной, а в запасном стволе в казеннике застревал патрон?!

Броневые листы правой скулы корпуса танка в стыке от удара снаряда завернулись, и дыру я заткнул паклей, чтобы не дуло. Масляная система текла, и масло вместе с неотмытой кровью вдруг волной приливало в переднюю часть танка при остановке.

Самая каверзная дыра в броне была в командирской башенке, в так называемой “голубятне”, как раз у виска командира танка. Это нас немцы угостили фаустпатроном еще под Ковелем. И нашего первого командира машины и одновременно командира взвода, старшего лейтенанта Евдокимова Александра Ильича, смертельно ранило в голову.

Поэтому все новые командиры предпочитали командовать, находясь снаружи, а не внутри танка, “обзор лучше”. И предпочитали поскорее перейти на другой танк. Скорости то не включались, то включались сразу две — и танк или стоял на месте, или вместо того, чтобы ехать вперед, давал задний ход, в тыл. Поэтому у моих ног постоянно лежал молоток, а в мою обязанность входило этим молотком “помогать” механику-водителю Игорю Щипову из Павлодара включать нужную скорость. А в остальном танк и экипаж были вполне боеспособны. Да, чуть было не забыл: вместо незамерзающей жидкости, вытекшей при ремонте, водяная система танка была заправлена спирто-водяной смесью, которая регулярно экипажем разбавлялась водой. В каждом взятом нами населенном пункте, особенно в Польше, немцы обязательно оставляли нам спиртзавод на ходу и с полными баками и цистернами. И в нашем танке на боеукладке вместе с запасом снарядов стояла молочная фляга со спиртом.

Так что в случае чего, ну, сам понимаешь — чего, — вспыхнула бы наша “старушка”, как спичечка! А нам, экипажу, дай Бог успеть в таком случае выскочить из танка не слишком обгоревшими.

И вот поступил очередной приказ: “Выдвинуться вправо в пределах видимости, осмотреть местность и доложить!” — и сразу трем танкам батальона, включая, разумеется, и наш. Мы свернули с дороги и заколыхали полем. Заряжающий Иван Павлович Литвинов из-под Воронежа, сидевший на снарядах, произнес: “Наверно, мы свои снаряды эти до Берлина довезем!” И тут как раз механик-водитель крикнул: “Немцы!” И пошла работа!

“Осколочным заряжай!” — “Готово!” — “Огонь!” — трах-ба-бах!

“Осколочным заряжай!” — “Готово!” — “Огонь!” — трах-ба-бах!..

Падающие на боеукладку горячие гильзы Иван Павлович выбрасывал наружу через приоткрытый люк башни. От дыма включили вентиляторы. Я стрелял из своего пулемета, но попадал не совсем туда, куда надо, потому что видел в прицел, который мы называли “комариный глаз”, только или землю, или небо.

Поэтому Игорь Щипов орал на меня:

— Куда ты бьешь?! Люди правее! Правее!

Я заглядывал в перископ механика-водителя, видел, как “люди” в серо-зеленых мундирах разбегались по полю и прятались за копнами, и бил правее. Последовала команда: “По копнам — огонь!”

И полетели в разные стороны одна за другой копны, а вместе с ними руки-ноги-головы... Хорошо стрелял наш башнер, он же — стреляющий, он же — командир орудия Ларион Бирюков, пензяк, хотя его маленькие глазки постоянно слезились, и он вытирал их всегда чистым носовым платком. Это про таких ребят, как Ларион Бирюков и Игорь Щипов, говорилось в танкистской байке: “Если в экипаже башнер — что надо, то весь экипаж — с орденами! А если еще и механик-водитель — что надо, то экипаж к тому же вполне может остаться в живых!”

Слава Богу... и этим ребятам, весь наш экипаж окончил войну при орденах и живыми! Но... Последовала команда: “Немцы пушку разворачивают! Дави ее!”

На пределе взвыл мотор. Наша “старушка” полетела как на крыльях! И вдруг вздыбилась, что-то под нею хряснуло, и танк шлепнулся — как только рессоры выдержали?! — и закачался.

И тут я почувствовал, как на меня кто-то сзади навалился и чем-то хлещет мне за шиворот. В голове мелькнуло: “Наверно, Иван Палыча ранило, он упал на меня и поливает своей кровью...” Оглянулся: Бог мой! На меня навалилась фляга со спиртом, крышка ее приоткрылась, и спирт плещется мне за воротник комбинезона! То есть от малейшей искры я вполне могу мгновенно превратиться в факел!

В ярости я оттолкнул от себя флягу прямо под ноги Иван Павловича, а он схватил флягу и, как пустую гильзу, выбросил в люк!.. Выбросил, сел на боеукладку и схватился за голову: “Что же я, старый дурень, наделал?!”

Между тем наш танк уже входил в Кунерсдорф. Из крайнего дома кто-то показался и спрятался (как потом выяснилось, это старуха немка корректировала огонь фаустника). Я, по приказу, обстрелял “объект” трассирующими, и мы проскочили мимо этого подозрительного дома, а шедшая за нами “тридцатьчетверка” была подожжена фаустпатроном и сгорела.

Вскоре поступил новый приказ: “Выдвинуться вперед! На выходе из деревни оседлать дорогу на Франкфурт и стать в засаду!”

— Хоть бы покормили гостей дорогих, — ворчит Иван Павлович на новое начальство, а мы уже спускаемся по наклонной улице к указанному в приказе месту. На выходе из поселка наш танк свернул влево, на пригорок, а второй танк свернул с дороги вправо, в низинку, и замаскировался в редком садике. Мы свою боевую машину развернули и задом загнали во двор между двумя кирпичными сараями, закрыли воротца из штакетника, навесили на ствол пушки маскировку...

Вскоре из Франкфурта показалась колонна немецких танков. Мы насчитали одиннадцать штук. Были среди них и “тигры”, и “фердинанды”, и “пантеры”. Мы заняли свои места, а командир только заглянул в машину и предупредил о том, что он будет снаружи. Снаружи — так снаружи, это его дело. Ему видней. Пушку зарядили осколочно-фугасным снарядом...

Немецкая колонна остановилась и стала обстреливать основные силы нашего батальона, а одна “пантера” развернулась против наших двух танков. Она выстрелила из своей пушки почти одновременно с выстрелом второго нашего танка. Огненная трасса уперлась в лобовую броню “пантеры” и рикошетом пошла вверх, а трасса из пушки “пантеры” уперлась во второй наш танк, и он задымил.

Из машины стали выскакивать наши воины, тушить одежду друг на друге и, помогая раненым, побежали к нашему танку. Мы не стреляли, ждали приказа. Текли длинные-предлинные мгновения, а приказа не было. “Пантера” взяла “на мушку” наш танк и тоже не стреляла, ожидая, видимо, нашего выстрела.

— Под самый обрез башни навел! — оповестил весь экипаж Ларион. Это означало, что мы своим снарядом вполне сможем сковырнуть башню “пантеры”.

— Что ж не стреляешь? — спросил кто-то.

— Без приказа?! — ответил Ларион вопросом.

Сколько раз потом я клял себя за то, что не взял руководство на себя и не приказал: “Огонь!” Расправившись с “пантерой”, мы вполне могли бы “пощелкать” и все остальные немецкие танки, подставившие нам свои борта...

Конечно, и нам бы досталось... Но ведь кто не рискует, тот...

А мгновения текли. И вот уже драма стала превращаться в комедию, и послышался тихий, как звук серебряного колокольчика, смешок Лариона, который на солдатском жаргоне означал: “пора рвать когти”. Налетели “мессеры”, танковый десант немцев стал окружать нашу машину...

Мы приготовились к жесточайшему бою, но вскоре подошла наша пехота, и мы овладели-таки Кунерсдорфом!

А вскоре пал и Берлин.

История, как видим, повторяется.

 

* * *

Писатель Михаил Алексеев знакомит читателей газеты “Завтра” (№ 27, июль 2001 г.) со своими творческими планами:

Надеюсь закончить новый роман “Оккупанты”. Важнейшая тема. Как нас встречали в 1944—45 годах в освобождающейся от фашизма Европе. Дороги и в Чехословакии, и в других странах цветами были уложены. Мы были освободители. И вдруг как-то сами сейчас привыкли к слову оккупанты. Дикая ложь. Меня уговаривают, чтобы я слово оккупанты взял в кавычки. Я нарочно не буду закавычивать, только покажу, какие мы были оккупанты. А читатель сам поставит кавычки.

“Цветами были уложены” и дороги в Польше в дни освобождения ее Советской Армией. Ветерану Великой Отечественной войны, летчику Леониду Ивановичу Фаддееву запомнился любопытный эпизод:

Шел апрель 1945 года. Наш 15 Гвардейский севастопольский Краснознаменный полк авиации дальнего действия базировался в Польше. А вы знаете, что на этой земле сражались две армии: Армия Крайова и Армия Людова. В этой связи вспоминается забавный случай. Самолет нашего товарища был подбит в районе Бреслау, и летчик выбросился на парашюте. Видит — идут цепью поляки. Выяснилось, что это солдаты Армии Людовой. Так он стал гостем польской части. Его накормили, напоили. А утром он не смог найти собственные сапоги. Оказывается, ночью хозяева их так вычистили, что парень не смог их узнать. И такое бывало.

 

* * *

Два парада

О сенние дни 1941 года были самыми мрачными и грозными в истории нашей
Родины. Врагу удалось блокировать Ленинград с суши, захватить Украину, прорваться к Ростову-на-Дону. Немцы шли на Москву, как на таран. Гитлер объявил на весь мир, что его войска еще до наступления зимы разобьют Красную Армию. “Капитуляция советской столицы не должна быть принята, даже если она будет предложена противником” — такую директиву разослал в войска немецкий генеральный штаб.

Отступая, наши войска выматывали врага в оборонительных боях. Но несмотря на огромные потери в людях, боевой технике и во времени, немцы по-прежнему намного превосходили наш Западный фронт, имевший в то время всего 90 тысяч воинов. Отборным частям Гитлера оказали упорное сопротивление 316-я стрелковая дивизия генерал-майора И. В. Панфилова, покрывшая себя славой в боях у Волоколамска; 32-я стрелковая дивизия полковника И. В. Полосухина, ранее прославившаяся в боях у озера Хасан и теперь умножившая свою славу на Бородинском поле; 1-я мотострелковая дивизия Героя Советского Союза А. И. Лизюкова, остановившая противника у Наро-Фоминска, и другие соединения и части. 18 октября танки противника ворвались в Можайск, в тот же день пал Малоярославец.

Возможно, у кого-то рождались мысли, что судьба Москвы повторяется. Как и в 1812-м, она будет оставлена неприятелю. Шла массовая эвакуация населения, предприятий, учреждений на восток. Одновременно Москва превращалась в надежный тыл фронта, снабжала его резервами, оружием. “Мы работали по 12 часов, — вспоминает ветеран труда Вера Ивановна Беляева. — Когда начиналась бомбежка, спускались в подвал бомбоубежища. Дежурили на крышах, тушили зажигалки. А когда узнали, что на Красной площади состоялся парад, поняли, что Москва, а вместе с ней и страна, обязательно выстоят”.

Накануне вечером на станции метро “Маяковская” проходило торжественное заседание, посвященное 24-й годовщине Октября, на котором выступил Сталин. В его докладе была уверенность в победе над фашистскими захватчиками.

Утро 7 ноября было хмурым и холодным. На Красной площади, припорошенной снежком, выстроились шеренги бойцов. Рассказывает один из участников парада Иван Корнеевич Иванчиков:

— То, что на Красной площади состоится военный парад, мы поняли, когда накануне нам выдали новое обмундирование. Наша дивизия несла патрульную службу в районе Истры. 30 октября нас вернули в Москву в казармы. Несколько дней мы занимались строевой подготовкой, однако цель этих занятий была нам неизвестна. Мы знали, что враг на подступах к столице, что каждую ночь вражеские самолеты сбрасывают на город бомбы. То, что мы будем принимать участие в параде, наполняло наши сердца гордостью. Боялись лишь одного — налета фашистской авиации. Но наши летчики хорошо поработали в тот день: ни один немецкий стервятник не прорвался к Москве. Прозвучала команда, и, четко печатая шаг под марш военного оркестра, пехота, танки, артиллерия уходили прямо на передовую. Мы вернулись в казармы. После разгрома немцев под Москвой восстанавливали порядок в освобожденных районах, до 1943 года несли патрульную службу.

Прямо с парада в бой под Волоколамск повел свою полуторку, в которой сидели снайперы, ветеран войны Алексей Николаевич Харизов.

— Нам приказали надраить технику, — вспоминает он, — а она была серьезно потрепана прошедшими боями. Наша колонна вступила на площадь с левой стороны Исторического музея, и бойцов, находящихся в кузове, предупредили, что они должны сидеть лицом к мавзолею даже в случае бомбежки. Мне очень хотелось увидеть трибуну и Сталина, но необходимо было держать строй, да и видимость была плохая, шел мелкий снег...

Вспоминает полковник Г. Шагун, бывший курсант 1-го Московского Краснознаменного артиллерийского училища имени Л. Красина, находившегося в подразделении, открывавшем парад:

— Мне особенно запомнилось наше возвращение после парада по московским улицам. Вдоль тротуаров на всем пути стояли москвичи. Мало мужчин и много женщин и детей. Изредка — старики. Но более всего женщин. Одни из них, глядя на нас, молодых, возбужденных от недавно пережитого, прикрыв платком рот, беззвучно плакали. Другие улыбались, что-то говорили, приветливо махали руками... Дорогие, милые вы наши Ярославны! Как много вас было! Сколько из вас так и не высушило своих слез, не дождавшись своих мужей! Всю войну и вот уже сколько послевоенных лет живут во мне ваши бледные большеглазые лица под идущим холодным снегом на тревожных улицах прифронтовой Москвы. На лицах — любовь, верность, надежда!

Из воспоминаний Маршала Советского Союза С. М. Буденного

— За свою долгую службу в армии я много раз участвовал в воинских парадах. Приходилось и командовать, и принимать торжественные марши войск. Каждый из них оставил в моей памяти свои незабываемые черты. Но тот, 7 ноября 1941 года, был парад особый, парад легендарный. Он хранится в сердцах тех, кто шел тогда по Красной площади с боевым оружием в руках, — он сохранится в сердцах грядущих поколений... Мне, старому солдату, выпало великое счастье — по поручению ЦК партии и Советского правительства принимать этот исторический парад...

Из мемуаров Маршала Советского Союза Г. К. Жукова:

— Бойцы прямо с Красной площади шли на фронт.

Это событие сыграло огромную роль в укреплении морального духа армии, советского народа и имело большое международное значение.

Хмурым утром 24 июня 1945 года на Красной площади застыли в парадном строю войска. На трибуне мавзолея — руководство страны во главе с Верховным Главнокомандующим И. В. Сталиным. Легкий ветерок развевал боевые знамена 360 частей и соединений. Маршал К. К. Рокоссовский занял место для движения навстречу принимающему парад маршалу Г. К. Жукову.

В 10.00 с боем кремлевских курантов раздается команда “Смирно!”. Маршальские кони несут своих седоков навстречу друг другу. Лаконичные слова военного рапорта.

Под звуки оркестра начинается объезд войск. На приветствия маршала Г. К. Жукова сводные полки отвечают громогласным “ура”. И вот объезд войск закончен. На середину Красной площади выходит сводный военный оркестр под управлением генерал-майора С. А. Чернецкого. Звучит “Славься, русский народ”.

С трибуны мавзолея Г. К. Жуков произносит краткую речь, поздравляет с Победой всех собравшихся. Начинается парад. Под звуки боевых маршей сводные полки фронтов проходят в том порядке, в каком в военные годы располагались фронты с севера на юг.

Первым идет полк Карельского фронта, впереди — маршал К. А. Мерецков. За ним — Ленинградский (во главе с маршалом Л. А. Говоровым), 1-й Прибалтийский (генерал армии И. Х. Баграмян), 3-й Белорусский (маршал А. М. Василевский), 2-й Белорусский (генерал-полковник К. П. Трубников, заместитель маршала К. К. Рокоссовского), 1-й Белорусский (генерал-лейтенант И. П. Рослый и заместитель командующего фронтом генерал армии В. Д. Соколовский).

Парад продолжили 1-й Украинский фронт (под командованием маршала И. С. Конева, фронтовое знамя нес трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин), 4-й Украинский (генерал армии А. И. Еременко), 2-й Украинский (маршал Р. Я. Малиновский), 3-й Украинский (маршал Ф. И. Толбухин). Замыкали праздничное шествие сводные полки Военно-Морского Флота, возглавляемые вице-адмиралом В. Г. Фадеевым.

Вдруг оркестр смолк. Тишина накрыла Красную площадь. Ее так же внезапно разорвала резкая дробь барабанов. На площадь вышла колонна, несущая наклоненными две сотни вражеских знамен, включая личный штандарт Гитлера. Их полотнища практически волочатся по земле. Поравнявшись с мавзолеем, бойцы делают четкий поворот направо и бросают знамена на мокрую брусчатку. Трибуны взрываются овацией и криками “ура”. Гора сваленных вражеских знамен все растет. Праздник достиг своего апогея.

Снова заиграл оркестр. Под звуки маршей прошли войска Московского гарнизона, сводный полк Наркомата обороны, колонны военных академий, представители родов войск.

Два часа продолжался парад. Его отголоски слышны были по всей стране. Миллионы людей, прильнув к радиоприемникам, стали свидетелями величайшего праздника нашей эпохи.

По материалам районной газеты “Ветераны Фили-Давыдково” (Москва), № 3, 4 за 2000 г., № 6 за 2001 г. и прессы 1990 г.

 

“Дошли!”

 

 

(Окончание следует)

 

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N12, 2001
    Copyright ©"Наш современник" 2001

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •