НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

РОССИЯ И МОСКОВСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ НЕРАЗДЕЛИМЫ

 

Беседа Александра КАЗИНЦЕВА

с ректором МГУ академиком

Виктором САДОВНИЧИМ

 

Александр КАЗИНЦЕВ: Виктор Антонович, в одном из интервью Вы вспоминаете, как приехали из глубинки поступать в МГУ. Точно так же в столицу за знаниями приходили десятки тысяч юношей начиная с основателя Московского Университета. Скажите, может ли сегодня подросток из глубинки поступить в МГУ — без репетиторов и протекции?

Виктор САДОВНИЧИЙ: Ну что же, раз Вы заговорили об этом, расскажу о своем поступлении в МГУ. Может быть, кому-то эта история покажется любопытной, а кого-то и ободрит, поможет поверить в себя.

Действительно, я родился в глубинке — селе Краснопавловка Харьковской области. О Московском Университете мечтал с детства: как-то мне попалась брошюрка об МГУ. Но то была золотая мечта, казавшаяся недостижимой. Реальность оказалась куда более суровой: окончание школы пришлось совмещать с работой на шахте. Это было уже в Донбассе. После смены — общежитие, соседи — уголовники, вечно играли в карты. Но помяну их добром: как только я открывал учебник, они сразу же говорили: “Виктор учится” и уводили свою шумную компанию из комнаты. Признаюсь, я не решился послать документы для поступления в МГУ, отправил их в Минск, в сельхозакадемию. И тут меня выручил случай, из тех, что определяют судьбу. Начальник моего участка сам собирался поступать в МГУ, на юридический. Предложил ехать в Москву вместе. Я ответил, что только что отослал документы в Минск. Он сказал: “Давай так, — если они уже ушли, делать нечего, а если мне удастся их задержать, переадресуем в Москву”. Он был уверен в успехе: его жена работала на почте...

Вот так я оказался в Москве. Поступал на механико-математический. Конечно, сказывалась разница в уровне знаний абитуриентов из Москвы и выпускников школ из провинции. Но к чести наших учителей, скажу — те знания, которые они нам давали, могли служить хорошей основой для самостоятельного мышления. На экзамене маститый профессор задал мне вопрос о логарифмах. А мы их в школе не изучали. Экзаменатор изумился: “Как же ты хочешь поступать в университет, если логарифмов не знаешь?” Однако решил дать шанс: “Ты знаешь свойства показательной функции?” — “Да”, — отвечаю. — “А это — обратная”. — “Тогда я могу вывести свойства логарифмов”, — обрадовался я. И получил пятерку! Ну а потом была работа на совесть. На лекциях, в библиотеке, а когда она закрывалась, в аудитории до двух часов ночи: жили мы в университетской высотке и могли пользоваться аудиториями в любое время... В 34 года я стал профессором МГУ.

Теперь отвечу на вторую часть Вашего вопроса. Одна из важнейших традиций Московского Университета — демократизм и открытость. Да, и сегодня выпускник из глубинки может поступить к нам без репетиторов и протекции. Около половины принятых — не москвичи. Что делаем мы, чтобы помочь ребятам из провинции? Мы знаем, не каждому сейчас по карману поехать в Москву, и высылаем выездные комиссии для проведения предметных олимпиад в 60 регионов России. От Петропавловска-на-Камчатке до Архангельска. Получившим высшие баллы (а это до 10 процентов участников) их показатели засчитываются как оценка на вступительных экзаменах. Они едут в Москву, зная, что их там ждут, что им осталось досдать непрофильные предметы. В 2001 году через олимпиады прошло 12 тысяч человек. Это позволило нам отобрать наиболее талантливых.

Существует еще одна система поиска одаренных ребят. Проводятся олимпиады для школьников средних классов, и победителям предоставляют возможность учиться в школе-интернате при МГУ. Интернат был создан А. И. Колмогоровым и другими выдающимися учеными. Сейчас он называется СУНЦ — Специализированный учебный научный центр. Занятия ведут преподаватели Московского Университета. Я сам курирую СУНЦ и на встрече с Президентом попросил адресной поддержки для интерната, что позволит расширить его деятельность.

А. К.: Я знаю о той селекционной, а говоря человеческим языком, — подвижнической работе, которую проводят сотрудники МГУ. Но так ли обстоит дело в других престижных вузах Москвы?

В. С.: Насколько я знаю, лучшие московские вузы также ищут таланты в провинции. Может быть, не в таком масштабе, как мы, но ищут. Однако большинство вузов страны отныне комплектуется на 80—90 процентов из абитуриентов, проживающих поблизости. Позволить себе выехать за пределы города, области или региона, чтобы поступить в вуз, могут теперь немногие. Москва, Санкт-Петербург, да и другие учебные столицы России становятся все более и более недоступными для молодых людей, проживающих от них в двух-трех днях езды на поезде, не говоря уже о глубинке.

А. К.: Ректор МГУ — не только научная, но и общественная должность. Вы не раз проникновенно вспоминали своих предшественников. Кто из них ближе Вам по духу? Что в их деятельности, в их общественной позиции Вы считаете актуальным?

В. С.: Я уже не раз говорил, что трудно, да и бессмысленно гадать, что сталось бы с идеей Ломоносова об учреждении Московского Университета, если бы она не овладела мыслями и делами другого великого гражданина и просветителя России — Ивана Ивановича Шувалова. Выдающийся историк С. М. Соловьев назвал этого сановника и фаворита императрицы Елизаветы Петровны “министром новорожденного русского просвещения”. Шувалов не только сам понял исключительную важность Университета и — шире — просвещения для будущего страны, но и сумел убедить императрицу в приоритетности развития образования среди прочих важнейших и необходимых государственных задач. Елизавета Петровна взяла под свою непосредственную “протекцию” Московский Университет. И это были не громкие, не пустые слова — учитывая настроение Елизаветы Петровны, Сенат не только утвердил университетскую смету, но и увеличил ее с 10 до 15 тысяч рублей.

И. Шувалов мечтал покрыть всю Россию сетью учебных заведений. Основой должны были стать школы для обучения грамоте и арифметике в малых городах. В “более знатных” предполагалось устроить гимназии, выпускники которых должны были переходить в высшие учебные заведения Москвы и Санкт-Петербурга. Этот план реализовывался и после того, как Шувалов отошел от дел. К концу XVIII века в России действовало более 300 учебных заведений, в которых обучалось свыше 17 тысяч человек.

В XIX столетии одним из наиболее ярких руководителей Московского Университета, можно сказать, олицетворением его был Сергей Михайлович Соловьев. Он поступил в Университет во времена, которые справедливо называли его “золотым веком”, и ушел из жизни в самом конце 70-х годов, мрачных для России и ее первого Университета. Без малого сорокалетние наблюдения, рассуждения и работа С. М. Соловьева в качестве профессора, заведующего кафедрой и ректора, его 29-томная “История России с древнейших времен”, которая пользуется огромной популярностью и сегодня, позволяют говорить об С. М. Соловьеве как о выдающемся ученом и политике. Его анализ роли государства в развитии отечественной науки и образования имеет исключительно важное значение не только для понимания прошлого, но и настоящего. Тот трудный период его деятельности пришелся на эпоху, суть которой другой питомец Московского Университета П. Н. Милюков охарактеризовал так: “До сих пор правительство опасалось только того, что в России слишком мало учатся, и только с этого времени оно открыто выражает опасения, что в России учатся слишком много, и начинает принимать меры не для увеличения, а для уменьшения количества учащихся”.

А в конце этой эпохи, которую можно было бы охарактеризовать как борьбу государства против школы, высится жертвенная фигура выдающегося мыслителя князя С. Н. Трубецкого. Он умер на посту ректора, отстаивая достоинство и независимость Московского Университета. Своеобразным завещанием стали его слова, обращенные к императору Николаю II: “В школе все будущее России, и никакие жертвы, необходимые для ее устроения и подъема, не должны останавливать правительство, которое хочет блага страны...” Эти слова одного из величайших умов и патриотов России сегодня более чем актуальны.

А. К.: В интервью газете “Московский Университет” Вы назвали себя консерватором. Приведу точную цитату: “...Я за традиции, за сохранение традиций. Это здоровый консерватизм, и от такого консерватизма я не отказываюсь”. Сейчас в России слово “консерватор” не в почете. На Западе к нему относятся по-иному. Какой смысл Вы вкладываете в это понятие?

В. С.: Я имею в виду прежде всего сохранение традиций, накопленных Московским Университетом за его почти 250-летнюю историю. Ничего не имею против здорового консерватизма. Университету он на пользу. Лучше хорошенько подумать, чем гоняться за поверхностными новациями. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я был избран ректором в 1992 году — переломном для всей страны. Горячие головы предлагали в “духе времени” изменить стиль работы, организовать на иных принципах жизнь Университета. Высказывались даже предложения расформировать МГУ. Трудно представить, какой трагедией для российского образования, науки, для самой России обернулась бы реализация подобных новаций.

Конечно, до таких крайностей дело, скорее всего, не дошло бы — независимо от того, кто бы встал во главе Московского Университета. Реально нам могла угрожать опасность постепенно трансформироваться в некий технологический вуз, где царят прикладные исследования и ультраузкая, но достаточно высокая квалификация персонала и выпускников. Дальше пошло бы проще — продаем и покупаем. Вполне возможно, что подобный путь на каком-то этапе сделал бы жизнь коллектива более спокойной и сытой. Но на нем были бы утрачены государственный масштаб и такие ценнейшие традиции Московского Университета, как служение родной стране, ответственность за ее судьбу.

Я всегда выступал и выступаю за собственный путь Московского Университета, за сохранение и развитие его лучших и наиболее плодотворных традиций. Мы должны отчетливо сознавать, что если правомерны слова “российская цивилизация”, то ее интеллектуальным ядром был, есть и, несомненно, останется Московский Университет. Он не может и не должен изменить самому себе. Мы будем, несмотря ни на что, продолжать исповедовать свои собственные нравственные и профессиональные ценности. Мы будем отстаивать данные Университету великими людьми России эпитеты “умственного достояния России”, ее “святого места”.

А. К.: Журнал “Наш современник” — народный журнал. И потому, что поддерживают нас только подписчики, а не всевозможные фонды, и потому, что мы последовательно защищаем интересы народа, а главное, — потому, что наши лучшие авторы (Распутин, Белов, Шукшин, Абрамов) никогда не порывали связи с народом и выражали его взгляд на жизнь и на мир. Тем дороже мне — и, убежден, нашим читателям — Ваши слова в защиту русского народа: “Сейчас только ленивый не твердит, что у нашего народа нет идеалов, что он духовно себя исчерпал, а Россия исторически обречена. В лихорадочном кружении обращают они свой взгляд то вместе направо, то вместе налево, на Запад или Восток, на Север или на Юг в уверенности, что где-то там за горизонтом уже проложен асфальтовый тракт для родины и нужно лишь чуть-чуть дотянуть до него дорогу от Москвы, чтобы быстро причалить к “земле обетованной”. Пошлое ерничество над русским человеком, глумление над отечественными традициями и историей стали главным лейтмотивом тех, кто возомнил себя его новыми душеприказчиками. Непрерывно вдалбливается мысль, что русский народ никчемен, что он сплошная пьянь, воры и бездельники. Иные договорились уже до того, что видят в своих собственных неудачах и просчетах ни больше ни меньше, как преступление народа”. Это сказано в 1996 году, когда официальный патриотизм еще не вошел в моду. Что побудило Вас высказаться столь недвусмысленно?

В. С.: Почему-то никто пока не обратился в суд, чтобы защитить честь и достоинство народа от тех, кто без конца обливает их грязью и унижает, позволяет себе безнаказанно возвещать с телеэкрана, страниц газет и журналов, что “народ одурел”, что “русский народ — тупая толпа” и т. д. Сейчас этот поток поношений поутих, но далеко еще не иссяк окончательно. Выступить против подобных недобросовестных выпадов меня побудили элементарное чувство справедливости и заветы Московского Университета. Вы не найдете ни у одного поистине великого ученого бранных слов, унижающих российский народ и страну, хотя каждым из них сказано много горького и сострадательного. Это нравственный идеал Московского Университета. Я бы сформулировал его так: “Быть обязанным народу и России”. Этот идеал связывает череду поколений в единую и неразрывную цепь.

А. К.: Когда Вы шли на выборы ректора, Вы произнесли очень верные, на мой взгляд, слова: “Университет потеряет свою суть, если в нем будет принижена роль гуманитарного образования”. Действительно, гуманитарное воспитание лежит в основе общественной, гражданской позиции человека. Однако ныне из школьных и вузовских программ изгоняются и гуманитарные дисциплины, и гуманистические принципы, неотрывные от самого понятия образования.

В. С.: Я крайне обеспокоен этой тенденцией. Как можно урезать часы, отведенные на изучение истории, литературы? Урок литературы — да это же ни с чем не сравнимое средство воспитания! Ученик учится сопереживанию другим людям, учится думать, как бы он поступил на месте персонажей. Это своего рода лаборатория, в которой он может развиться как человек, как гражданин.

Образование несет отпечаток своего времени. В 50—60-е годы, когда необходимо было решить атомную, затем космическую проблему, нужны были прежде всего физики, математики. Сейчас в наше переломное время нужны прежде всего граждане. Люди, любящие свое Отечество. Те, кто не уедет за длинным долларом в чужие края. Патриотизм — в соединении с гуманизмом — это незаменимый вклад гуманитарной составляющей полноценного образования.

А вообще в ответ на давние споры о физиках и лириках я бы сказал, что образование — это система. И дальнейшее развитие гуманитарных наук, той особой их университетской сущности, которая всегда была стержнем жизни Московского Университета, столь же важно, как и естественнонаучная компонента. В гуманитарной сфере МГУ может гордиться немалыми достижениями. Вот философский факультет предлагает новые работы всемирно известного писателя, социолога, философа профессора А. А. Зиновьева “На пути к сверхобществу”, “Очерки комплексной логики” и “Глобальное сверхобщество и Россия”. В них излагается оригинальная социологическая концепция, в которой обобщается и развивается теория реального коммунизма, анализируются теория западничества, современные тенденции развития человечества.

В монографии доцента В. Я. Пащенко “Идеология евразийства” предпринят анализ этого мощного пласта русской культуры. По мнению автора, синтетическая идеология евразийства может и должна сыграть важную роль в развитии нашей страны, в выходе из тяжелейшего кризиса, в котором она оказалась на рубеже тысячелетия.

А. К.: Сегодня на правительственном уровне обсуждается реформа образования. Если говорить о поднятии статуса учителя, преподавателя вуза, о достойной оплате их труда, — необходимость реформы сомнения не вызывает. Боюсь, однако, что дело не ограничивается решением этих насущных вопросов. Более того, они находятся на периферии концепции реформы. Суть изменений — в сломе традиционной системы образования. Ее вестернизации. Но, скажите, какой смысл переиначивать на западный лад нашу систему образования, изучать которую до сих пор приезжают со всего мира, в том числе с Запада?

В. С.: Конечно же, необходимо поднять авторитет учителя, преподавателя вуза. И не только авторитет — оплату их труда. Я, как президент Союза ректоров России, в выступлениях, в дискуссиях на Госсовете, во время моих встреч с В. В. Путиным предлагал конкретные меры на этот счет. Многие из предложений удалось включить в недавно принятый Госсоветом документ, определяющий образовательную политику России. Там впервые за последние годы прямо говорится о том, что образование — это приоритет государства, и оно обязуется оказывать поддержку школе, в том числе и высшей.

Будем надеяться, что этап нигилистического отношения к образованию, отказа государства от обязательств в этой области завершен или, во всяком случае, близок к завершению. Ведь именно к отказу финансировать образование сводились наиболее разрекламированные проекты реформ последних лет. Были попытки приватизации государственной сферы образования. Под лозунгами преодоления “государственной монополии” готовилась передача учебных заведений в частные руки. Но, во-первых, у нас и так наряду с пятьюстами государственными действует несколько сотен частных вузов. Во-вторых, и за рубежом (а нас ориентируют именно на зарубежный опыт) не было практики разгосударствления вузов. Единственный пример — Бразилия, но и там трудно говорить об успехе этой акции. В странах Европы опираются на государственные системы высшего образования — 98 процентов вузов субсидируются государством.

Были попытки перестроить высшую школу на западный лад, копируя в основном американскую систему. В частности, предлагалось ввести у нас промежуточную ступень — аналог американской степени ассоцианта прикладных наук, присваиваемой после двух курсов вуза. Речь шла о подготовке в наших университетах и институтах людей в лучшем случае со средним техническим образованием, в худшем — с уровнем ремесленного училища.

Но особенно настойчиво продавливалась идея платного образования. Оно существует и сегодня, однако его хотели сделать чуть ли не всеобщим. Это грозило гибелью российской высшей школе, ведь у нас нет многочисленного класса, способного в полной мере оплачивать обучение своих детей.

Вызывает серьезное беспокойство проект, опубликованный примерно год назад. Предлагалось, в частности, изменить систему приемных экзаменов, свести все к тесту, который никак не раскрывает творческих способностей абитуриента. Позиция Московского Университета такова: да, тест может использоваться как один из элементов отбора, но только как элемент. Без полноценных экзаменов обойтись невозможно.

Возражения вызывают попытки изменения юридического статуса государственных образовательных учреждений. Предлагалось переименовать их в образовательные организации. Казалось бы, повышение статуса. На самом деле — организация может иметь и частных учредителей, организацию можно обанкротить, можно продать. Словом, новое издание все той же идеи приватизации.

А вообще-то принципиальные преобразования требуются, по логике вещей, тогда, когда система приходит в негодность. Мы же имеем сегодня одну из самых достойных систем образования в мире. Это общепризнанный факт. Учиться в наших университетах до сих пор престижно для иностранцев. Нет оснований изображать российские вузы находящимися где-то на самом краю образовательной Ойкумены. Напротив, система образования, созданная в России, свидетельствует об огромных культурно-интеллектуальных, если хотите, генетических потенциях российской нации.

А. К.: Один из важнейших элементов реформы — единый школьный экзамен. В этом году впервые проводился эксперимент по его внедрению. Оправдал ли он себя?

В. С.: Оценивать масштабное начинание по первым результатам всегда трудно. Но приходится признать: пока эти результаты не слишком впечатляют. Считается, будто введение единого экзамена снимет проблему коррупции при приеме в вузы. Но как бы не произошло то, чего опасаются скептики — не опустилась бы коррупция на местный уровень. Из регионов, которые были выбраны для эксперимента, приходит масса писем: тесты становятся известны заранее. То же, кстати, происходило и на обычных выпускных экзаменах. В этом году задачи письменного экзамена по математике за неделю появились на сайте в Интернете... Что же касается единого школьного экзамена, то на Госсовете было принято решение: не спешить внедрять его повсеместно, провести двухгодичный эксперимент, а потом снова вернуться к обсуждению вопроса.

А. К.: Виктор Антонович, Вы много общаетесь со студентами, хорошо знаете их. Каков социальный портрет современного студента? Отличается ли он от учащихся 60—70-х годов?

В. С.: В меру сил я стремлюсь возродить и такую традицию Московского Университета, как особый демократизм, открытость в отношениях между профессорами и студентами. После избрания ректором я не отказался от преподавательской работы — читаю лекции, веду семинар. Кроме того, я регулярно встречаюсь с коллективами факультетов — хожу, когда приглашают, но иногда и сам “напрашиваюсь”. За год проходит до 20 таких встреч. Так что современных студентов я, действительно, знаю не понаслышке. От поколения 60—70-х они, разумеется, отличаются. То поколение было более настроено на учебу, “злее” до учебы, что ли. Был и некий идеализм, вера в достижения и возможности науки. Нынешнее поколение более информировано, более свободно в своих суждениях, смелее в отстаивании собственного мнения.

Для того чтобы яснее представить себе портрет студента, в МГУ проводят регулярные социологические опросы. Они показывают, что современные студенты достаточно самокритичны и в то же время предъявляют высокие требования к преподавателям. Что касается мыслей о будущем, то здесь их ожидания достаточно практичны: 80 процентов собираются работать по специальности. Каждый четвертый выпускник хотел бы поступить в аспирантуру. 8 процентов ориентируются на выезд за границу.

А. К.: Я как раз хотел спросить об этом. Россия страдает от утечки мозгов. По существу, наше нищее образование субсидирует науку США и Западной Европы. Какие пути выхода из ситуации Вы видите?

В. С.: Как не без юмора писали в одной газете: есть два пути — либо разрушить наше образование, чтобы им на Западе ничего не досталось, либо создать условия у нас в стране для полноценной научной работы. На самом деле, за длинным рублем или долларом едут единицы. Большинство просто хочет работать в комфортных условиях на современном оборудовании. Уезжают, как правило, на год-два по приглашению научных центров. Они готовы вернуться. Другое дело, что за первым приглашением следует еще одно, а дома нет ни ясной перспективы, ни квартиры... И все-таки — я знаю много таких людей — жизнь вне родины не подарок. Уехавшие часто оказываются людьми второго сорта.

А. К.: Образование в СССР, а затем и в России получили десятки тысяч зарубежных студентов. Я встречал их за границей. Как правило, это люди, с любовью и даже с восторгом относящиеся к нашей стране. Любое другое государство на нашем месте использовало бы их для активного лоббирования своих интересов. Делается что-нибудь у нас в этом направлении? Поддерживает ли МГУ связи со своими зарубежными воспитанниками?

В. С.: Да, поддерживает. В разных странах существуют Клубы выпускников МГУ. Один из наиболее активных — в Германии. В Китае высший научный слой прошел обучение в основном в России. Они с теплотой вспоминают о годах, проведенных здесь. Особая тема — связи с выпускниками в странах ближнего зарубежья... Но, конечно, Вы правы, здесь большое поле для развития контактов.

А. К.: В заключение как бы Вы кратко смогли охарактеризовать роль Московского Университета в жизни страны?

В. С.: В сущности, ответу на этот вопрос посвящена моя пятисотстраничная книга “Россия. Московский Университет. Высшая школа”. А если кратко... Попробуем размышлять от обратного — какая участь ждала бы Россию, не будь у нее Московского Университета? Не будет полноценного университетского образования — не будет и полноценной медицины; не будет полноценного университетского образования — не будет полноценной культуры; не будет полноценного университетского образования — не будет и полноценной фундаментальной науки; не будет полноценной медицины, полноценной культуры, полноценной фундаментальной науки, не будет и полноценной России! Россия и Московский Университет неразделимы.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N11, 2001
    Copyright ©"Наш современник" 2001

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •