НАШ СОВРЕМЕННИК
Очерк и публицистика
 

Владимир Шигин

 

НЕИЗВЕСТНЫЙ ЛЕЙТЕНАНТ ШМИДТ

Со школьной скамьи всем нам знаком портрет знаменитого “очаковского” Шмидта. Худое аристократическое лицо с пронзительным взглядом. На плечи накинута черная флотская пелерина с пряжками в виде оскаливших морду львов. Он благороден и несчастен, одинок и жертвенен, этот непонятый и заранее обреченный на смерть офицер-демократ. Будучи севастопольцем, я не раз бывал на его могиле, что высится в центре городского кладбища Коммунаров: каменная скала, увенчанная красным знаменем Революции.

Первые сомнения относительно личности лейтенанта Шмидта появились, впрочем, у меня еще в детстве, после прочтения знаменитого “Золотого теленка”. Как помнят читатели, там весьма фривольно описывались похождения “детей лейтенанта Шмидта”. Вольно или невольно, но этим однозначно бросалась тень и на самого лейтенанта. Но ведь Петр Шмидт — это романтика первой революции, он почти ее идол! А теперь представьте, что значило бросить тень на такого героя в 1938 году, причем бросить публично на всю страну, представив на осмеяние не только непутевых “детей лейтенанта”, но через это и самого “папу”! И это тогда, когда ссылали в “края и веси” за неосторожное слово и даже ухмылку. Подумайте, что стало бы c тем смельчаком, который начал бы тогда рассказывать подобные истории о Чапаеве или Щорсе? Догадаться не трудно. А вот Ильфу и Петрову все их фривольности о Шмидте сошли с рук. Почему? Да скорее всего потому, что Сталин и его окружение знали правду о мятежном лейтенанте. Так что же такого знали люди более старшего поколения о Шмидте, чего не знаем мы?

Петр Шмидт родился в семье весьма уважаемого и заслуженного ветерана первой Севастопольской обороны. И по отцу и по матери он был из обрусевших немцев. Отец — контр-адмирал Петр Петрович Шмидт. Вместе со старшим братом Владимиром Петровичем он пробыл на “бастионах чести” всю осаду Севастополя и получил там не одно ранение, а впоследствии стал начальником порта в Бердянске. Небезынтересен и тот факт, что мать будущего “красного лейтенанта” Е. Я. фон Вагнер познакомилась со своим будущим мужем там же, в осажденном Севастополе, куда она прибыла с другими сестрами милосердия из Киева и работала в госпитале под руководством великого Н. Пирогова. Е. Я. фон Вагнер-Шмидт умерла весьма рано, а потому Петр Шмидт, имея на руках двух маленьких детей (старшим из которых и был наш герой Петр Шмидт-младший), женился вторично. От этого брака родилось еще два сына, оба они стали морскими офицерами.

Карьера старшего из братьев, Владимира Шмидта, была еще более блестящей, чем младшего. Владимир Шмидт был младшим флагманом у знаменитого адмирала Г. Бутакова, командовал Тихоокеанской эскадрой, вошел в состав адмиралтейств-совета, стал полным адмиралом и кавалером всех бывших в то время в России орденов, а потом и сенатором. Владимир Петрович Шмидт к старшему племяннику относился как к родному и никогда не оставлял его вниманием и заботой. Тем более что он являлся к тому же еще и его крестным отцом. Надо ли говорить, что карьера Петру Шмидту-младшему была уже обеспечена. Естественно, он легко поступает в Морской корпус. Что касается учебы Шмидта в Морском корпусе, то в фондах Центрального военно-морского музея имеются воспоминания его однокашников-офицеров, написанные в 20-е годы. Что пишут о Шмидте его былые сотоварищи? А пишут они вещи весьма нелицеприятные. Во-первых, то, что у Шмидта почти не было друзей. Во-вторых, что он подозревался в воровстве мелких денег из висящих в гардеробе шинелей, что, в-третьих, у него периодически происходили психические приступы и он не был отчислен из корпуса исключительно благодаря связям отца и дяди и, что, наконец, сокурсники уже тогда Шмидта именовали “психом”. Не правда ли, не слишком блестящая характеристика для будущего героя. Но с кем чего не бывает в молодости! Человек мог впоследствии вполне исправиться!

Закончив Морской корпус, Петр Шмидт выпускается в чине мичмана на Балтийский флот. Однако служба сразу не заладилась. Амбициозность и завышенное самомнение молодого мичмана вызывали резкое отторжение корабельного офицерского коллектива. А затем последовал шаг, вызвавший шок у всей родни. Шмидт женился на... профессиональной уличной проститутке с целью ее нравственного перевоспитания! Звали избранницу Доменика Павлова. Разумеется, личная жизнь каждого — это его сугубо личное дело, и все же... Напомним, что в те времена офицер вообще не имел права жениться на особе не дворянского рода, но даже и тогда был обязан представить свою избранницу офицерскому собранию. Поступок Шмидта был вызовом всем! Мичману грозило немедленное и позорное изгнание с флота. Судя по биографии Шмидта, его отец умер вскоре после скандальной женитьбы своего старшего сына. Весьма вероятно, что выбором невесты сын загнал отца в могилу. Однако в живых оставался еще дядюшка-сенатор, который и взвалил на себя заботу о непутевом племяннике. Во избежание огласки дела, адмирал Владимир Шмидт срочно отправил племянника на Тихоокеанскую эскадру, препоручив его тогдашнему командующему и своему бывшему воспитаннику контр-адмиралу Григорию Чухнину. Адмирал Шмидт надеялся, что романтика настоящей морской службы, ее боевые будни заставят Петра одуматься. Увы, все вышло совсем иначе. На Тихоокеанской эскадре Шмидт сразу же зарекомендовал себя как неуживчивый человек. За полтора года службы на Дальнем Востоке он сменил практически все корабли эскадры и на каждом из них его обязательно изгоняли из кают-компании. В свое время историки объясняли это исключительно демократическими взглядами Шмидта и реакционностью всего остального офицерства. Думается, на самом деле все выглядело несколько иначе. И тогда на российском флоте было немало очень порядочных, образованных и прогрессивно настроенных офицеров. Вспомним хотя бы капитанов 1-го ранга В. Миклуху, Н. Юнга, Н. Серебрянникова. В молодости все они принимали участие в народовольческом движении, что впоследствии вовсе не помешало им быть весьма уважаемыми людьми на флоте, успешно командовать различными кораблями, а затем геройски погибнуть в Цусимском сражении.

У Шмидта все было иначе... Командующий эскадрой Чухнин, думается, устал переводить строптивого мичмана с корабля на корабль и улаживать бесконечные скандалы. Однако он обещал сенатору-адмиралу заботиться о Шмидте и старался сдержать свое слово. Он же, несмотря на сопротивление офицеров, добился присвоения ему очередного лейтенантского звания. Но и это не все. У Шмидта вскоре начались психические припадки и истерики, а потому его пришлось срочно убрать с канонерской лодки “Бобр” и уложить в соответствующую клинику в Нагасаки. Об этом Чухнин незамедлительно проинформировал дядю, после чего адмирал быстро забрал племянника в Петербург. Думал ли контр-адмирал Чухнин, какая встреча ждет его с бывшим подчиненным впереди... А Шмидта пока ожидало долгое лечение в лучших психических клиниках столицы, в том числе и в знаменитой Калинкиной. Одновременно разладилась и личная жизнь. Жена, громогласно заявив о психической неполноценности мужа, снова вернулась к старому позорному ремеслу. И психически больной Шмидт остался один с малолетним сыном на руках. В это время его обуревает навязчивая идея создать воздушный шар и полететь с бомбами во Францию. Почему Шмидт хотел разбомбить именно Париж, в точности неизвестно. Однако именно эта идея приобретения всеевропейской известности, наряду с идеей перевоспитания проституток, отмечены в его лечебном деле. Шмидт мечтает о подвиге и о славе! Все симптомы шизофрении на почве мании величия налицо! На сей раз все могло закончиться для больного офицера печально. Но снова на выручку пришел дядя сенатор. Он добивается не просто увольнения непутевого племянника со службы, но, замяв все дела с психическими клиниками, устраивает его на весьма доходную и престижную службу в Добровольный флот. Несколько лет Шмидт плавает старшим офицером на пароходе “Кострома”, затем капитаном парохода “Диана”. Здоровье его заметно улучшается. Капитан Шмидт находится на неплохом счету. Наверное, он так и остался бы плавать на океанских рейсах, и мы никогда ничего бы не узнали о мятежном лейтенанте, если бы не крутые повороты политики.

В 1904 году вероломным нападением на порт-артурскую эскадру началась русско-японская война. На Балтике спешно готовили корабли для отправки на дальневосточный театр военных действий. Шмидта, как военнообязанного, призвали на действующий флот и назначили старшим офицером военного транспорта “Иртыш”. В отечественной исторической литературе Шмидта часто именуют отставным лейтенантом. Это большое заблуждение. Дело в том, что Шмидт был не отставным лейтенантом, а лейтенантом запаса, а это большая разница, так как отставников, как известно, на службу не призывают, зато запасников в случае войны обязательно. Шмидт плавал на судах так называемого Добровольного флота. Этот флот был создан правительством для дальних океанских плаваний, в первую очередь между западными портами России и Дальним Востоком. В случае войны быстроходные транспорты сразу же должны были становиться вспомогательными крейсерами-рейдерами, а их капитаны, имеющие военное образование и опыт дальних плаваний, должны были вести суда на уничтожение неприятельских коммуникаций. Поэтому факт назначения Шмидта старшим офицером уходящего на войну судна был весьма логичен. Удивительно лишь то, почему его не назначили капитаном. Это с его-то связями! Скорее всего этой ответственности побоялся сам Шмидт.

Транспорт “Иртыш” вошел в состав Второй Тихоокеанской эскадры. Вскоре начался беспримерный переход эскадры через три океана. “Иртыш” был направлен по сокращенному пути через Суэцкий канал и Красное море. Впереди была неизвестность и неизбежная встреча с куда более мощным японским флотом. Вот бы где проявить себя романтику и “рыцарю чести” Петру Шмидту! Что может быть лучше для такого человека, чем сразиться лицом к лицу с врагами своего Отечества! Тем более что маршрут перехода на Дальний Восток был знаком старшему офицеру “Иртыша” за годы океанских плаваний на “Диане” как свои пять пальцев. Но происходит невероятное! В Суэце Шмидт внезапно для всех списывается с корабля. Почему списался Шмидт? Отечественные историки невнятно говорят о некой болезни, якобы поразившей офицера, рвавшегося на поле брани. Однако диагноз болезни весьма невнятен, сказано лишь, что по состоянию своего здоровья он не может долго пребывать в тропических широтах. Раньше, служа на “Диане”, мог, а теперь вдруг нет. К тому же эскадра должна была находиться в южных широтах весьма непродолжительное время, так как имела целью прорыв на Владивосток. Может, опять начались психические припадки? Но ни один из источников ничего не говорит на сей счет.

Так почему все же списался Шмидт? Ведь именно сейчас он, казалось бы, как никогда, был близок к своей давнишней мечте совершить великий подвиг самопожертвования! Кажется, такой шанс, ан нет, почему-то передумал!

Как профессиональный морской офицер, я не могу найти этому ни одного оправдания. Тем более что на эскадре было немало других больных офицеров, тех, кого историки именуют реакционерами и консерваторами, но ни один из них не бросил кораблей, все они разделили мученическую судьбу вместе со своими матросами, исполнив до конца свой долг. А вот лейтенант Петр Шмидт поступил иначе. Думается, как человек далеко не глупый, Шмидт понимал, что после уничтожения японцами порт-артурской эскадры (списание его с корабля произошло буквально через несколько дней после получения известия о гибели наших кораблей в Порт-Артуре) у Второй эскадры нет никаких шансов на успех. Она просто обречена на истребление. Да, все обстояло именно так, но ведь это понимали и все остальные. Понимали, но остались. В Цусимском сражении героически погибнет и военный транспорт “Иртыш” с большой частью команды...

Впрочем, офицер того же транспорта Гаральд Граф в своих воспоминаниях трактует факт внезапного бегства Шмидта с судна несколько по-иному: “...Я узнал, что командир получил приказание из Главного Морского штаба списать старшего офицера, кажется, по его же ходатайству, как офицера запаса, перешедшего известный возраст. Это распоряжение только случайно нас не застало в Либаве, и потому Шмидт совершил переход в Саид... Шмидт решил покинуть “Иртыш” в Суэце, чтобы продлить с нами прощание... Так мы и расстались с лейтенантом Шмидтом, чтобы больше уже никогда не увидеться. Но услышать о нем пришлось много...”

Не верить Г. Графу никаких оснований нет. Дело в том, что бывший мичман “Иртыша” пишет о Шмидте достаточно объективно. Он признает, что тот отличался либеральным отношением к младшим офицерам, много и интересно рассказывал им о своих плаваниях и к тому же хорошо играл на виолончели. Итак, согласно Г. Графу, Шмидт вообще ничем не болел, а сбежал с идущего на войну судна по собственному ходатайству из-за якобы своего преклонного возраста (38 лет!), воспользовавшись одним из параграфов прохождения службы. Вполне возможно, что здесь не обошлось и без участия всесильного дядюшки. Понять старого адмирала вполне можно. Дело в том, что к этому времени один из младших сводных братьев Шмидта уже погиб на броненосце “Петропавловск” вместе с вице-адмиралом С. Макаровым, а второй, тяжело раненный в штыковых атаках, находился в японском плену. А тут еще и третий племянник... Ну разве не дрогнет сердце у родного дяди!

Итак, Шмидт сбежал, но столь постыдно поступил только он. Остальные офицеры, призванные, как и Шмидт, из запаса (многие из которых были куда старше нашего героя), остались верны присяге и приняли огненную купель Цусимы. Большая часть их уже никогда не вернулась обратно... Могли ли они, как и Шмидт, спекулировать на каком-то из полузабытых параграфов? Несомненно! Но ни один из них не воспользовался имеющейся лазейкой! К сведению читателей: входившие в состав эскадры плавучая мастерская “Камчатка” и госпитальные суда “Кострома” и “Орел” были вообще полностью укомплектованы гражданским персоналом, их вообще никто никуда не мог заставить идти. Но люди понимали, что их опыт, знания сейчас нужны России, и они смело пошли в цусимское пекло. Что касается плавмастерской “Камчатка”, то она затонула со всем своим героическим экипажем, так и не спустив Андреевского флага...

Итак, Шмидт, якобы тяжело заболев, остается в Суэце. А едва “Иртыш” выходит в море, он спешно едет в Петербург к дядюшке. Не знаю, какой получилась встреча дяди-героя с племянником, который дезертировал с поля брани. Думается, что бегство старшего из племянников с идущей в бой эскадры у боевого адмирала восторга не вызвало. Но племянник остается племянником, даже если он и такой непутевый. А кроме того, адмирал Владимир Шмидт очень любил своего покойного брата Петра и не мог оставить без опеки его великовозрастного первенца.

Однако идет война, и даже сенатор не может добиться увольнения Петра Шмидта с действительной службы. Медицина признала его ограниченно годным к службе в военное время. И тогда дядя решает: племянник должен переждать войну где-нибудь в спокойном месте, а после ее завершения уволиться и вернуться на гражданский флот. Самое спокойное место — это, естественно, невоюющий флот. И вот дядюшка-адмирал переводит Шмидта на Черноморский флот, который в войне с Японией не участвовал и никаких эскадр для усиления Тихоокеанского флота на Дальний Восток не посылал. Вполне возможно, что о переводе на Черное море упросил старого адмирала сам Петр Шмидт. Как увидим дальше, основания попасть именно туда и именно в то время у лейтенанта Шмидта были весьма веские.

Командующим Черноморским флотом в то время был назначен вице-адмирал Г. Чухнин. Бывший начальник и подчиненный встретились вновь. На Черноморском флоте к тому времени было уже неспокойно. Назревали события лета 1905 года. А потому Чyxнинy особенно не было дела до своего старого соплавателя. Однако он и здесь идет навстречу всем пожеланиям дяди-сенатора. Чтобы больному Шмидту было как можно легче служить, Чухнин назначает его командиром небольшого номерного миноносца № 253, который базируется в провинциальном Измаиле. Измаил далеко от Севастополя, а тем более от театра боевых действий. Там Шмидт может прекрасно дождаться окончания войны, чтобы снова вернуться на коммерческий флот.

Так как на Измаиле базировалось сразу два миноносца, то Шмидт, как старший по возрасту из двух командиров (многие однокашники Шмидта к этому времени давно были уже капитанами 2-го ранга), назначается старшим начальником этого маленького отрядика. Здесь необходимо отметить, что несмотря на непосредственное неучастие в боевых действиях, Черноморский флот все же находился в состоянии повышенной боеготовности, как флот воюющей страны, что подразумевало постоянное нахождение на борту и готовность кораблей к выходу в море. И еще одна особенность нахождения Шмидта в Измаиле. Будучи начальником отряда, Шмидт был весьма автономен от далекого севастопольского начальства, а потому мог сам распоряжаться своим временем. Учитывая, что ранее он проживал в Одессе, его контакты с тамошними демократами и близкое расстояние между городами, трудно сомневаться, что лейтенант наведывался туда весьма часто. Это тем более вероятно, что службой Шмидт не жил, а лишь дожидался своего увольнения в запас.

То, что произошло дальше, выглядит настолько невероятно, что никто из биографов революционного лейтенанта даже не решился внятно описать происшедшее. Данный период жизни нашего героя упорно всеми замалчивался. А зря! Ведь именно он проливает свет на все дальнейшие события.

Однако прежде чем поведать о дальнейших приключениях нашего героя, рассмотрим политическую обстановку, которая сложилась к тому времени в районе его службы. Для этого обратимся к совершенно забытым ныне воспоминаниям столичного писателя и журналиста С. Орлицкого, опубликованным в мартовском номере журнала “Исторический вестник” за 1907 год. (Статья была перепечатана журналом “Чудеса и приключения” за 2000 год.)

Воспоминания С. Орлицкого ценны тем, что он был непосредственным свидетелем знаменитого Одесского восстания. Итак, что же пишет оказавшийся в июне 1905 года в Одессе писатель? По словам С. Орлицкого, он сразу же попал там в “круговорот начавшегося освободительного движения”. В центре круговорота — некий таинственный комитет, выступавший под лозунгом: “За социальную пролетарскую республику!” Территориально комитет располагался в ... приюте для неимущих стариков имени Пушкина. Конспирации комитетчики никакой не соблюдали, а потому С. Орлицкий мог свободно с ними беседовать. Писатель приводит весьма знаменательный диалог с одним из лидеров этого комитета, неким Сергеем Самуиловичем Цукербергом.

Орлицкий спрашивает Цукерберга, на чью помощь рассчитывает комитет.

Цукерберг: “Моряки уже с нами за освободительное движение. Сегодня, надеемся, в собрании будет и бравый лейтенант Шмидт. Вот увидите и услышите будущего адмирала Черноморского флота, когда мы завладеем эскадрой!”

Орлицкий: “А когда вы завладеете эскадрой?”

Цукерберг: “Матросы на нашей стороне. Офицеров, которые не согласны, Шмидт обещает побросать в воду. А раз броненосцы будут наши — весь юг будет наш. Здесь создается Южная республика с Крымом и плодороднейшими землями Волыни и Подолии... Пусть старая насильница некультурная Москва погибает от внутренних раздоров. Это нас, южан, не касается... У нас будет чудное, незамерзающее море и лучшие пшеничные земли, виноградники и шелководство, первоклассные порты и крепость Севастополь с броненосным флотом”.

Орлицкий: “А народ Южной республики?”

Цукерберг: “Народ! Эти хохлы-волопасы пойдут за интеллигенцией... У нас капиталы, наука, энергия; мы господа в торговле и политике. Заставим, коли добром не уживутся...”

Орлицкий: “Выходит, ваша Южная республика со столицей Одессой будет царством евреев?”

Цукерберг: “А хотя бы и так! Пусть будет снова царство семитов. В России его основать удобнее, чем в песках Палестины или где-нибудь в Уганде. На Черном море воскресим Карфаген... Мы, евреи, создадим торговое государство, создадим капиталы, торговлю, коммерческий флот... Занимать деньги со временем Европа будет у нас, в Одессе, а не в Париже или Берлине... Богачам-евреям, которые сейчас скупятся на революцию, достанется! Их склады сожгут, дома разграбят. Будут убитые, раненые, оскверненные синагоги. Мы к этому готовы. Это не больше, как расплата за грядущее восстановление царства семитов на Черном море. Не в далекой Палестине или Аргентине оно должно воскреснуть, а здесь, где миллионы евреев живут уже сотни лет...”

Орлицкий: “Когда же начнется восстание?”

Цукерберг: “Ждем сигнала, а у нас в городе все давно готово!”

Далее С. Орлицкий пишет, что, будучи поражен планами комитета, он остался на начинавшемся митинге, где услышал еще более удивительные вещи: оказывается, лейтенанта Шмидта комитетчики прочили в протекторы Южно-Русской республики до того момента, когда все успокоится и будет избран президент. Услышал С. Орлицкий и то, что в предстоящих событиях решающая роль отводится броненосцу “Потемкин”. В назначенный день на нем якобы должно произойти восстание и броненосец должен прийти в Одессу. По плану он должен был произвести артиллерийский обстрел правительственных войск.

Восстание в Одессе началось утром 13 июня 1905 года. В этот день во время столкновения полиции и забастовщиков около завода Гена на Пересыпи выстрелом из толпы был убит рабочий. Тело убитого подняли на носилки и с пением “Варшавянки” носили по рабочим кварталам. Весть об убийстве мгновенно разнеслась по городу. Остановился трамвай, забастовала железная дорога. На следующий день к полудню забастовка стала всеобщей. Владельцам магазинов, рынков и лавок было велено закрыться. Если кто отказывался это сделать, к нему тут же направлялись отряды молодых людей, которые обрезками труб и кирпичами крушили витрины и окна. Начались стычки с полицией. Кое-где стали появляться и баррикады. Восставшие и полиция стояли друг против друга в готовности к схватке. Никто не решался начать первым. Все ждали. Полиция ждала подхода правительственных войск. Восставшие — прихода броненосца “Потемкин”. Первым, как и предсказывал член комитета Цукерберг, вечером 14 июня пришел “Потемкин”.

Что касается истории восстания на броненосце “Потемкин”, то, несмотря на обилие всевозможной литературы об этом событии, чего-либо конкретного известно весьма мало. В архиве ВМФ материалы о восстании на “Потемкине” почему-то отсутствуют. Когда и кто их оттуда изъял, неизвестно. Главный источник информа-ции — воспоминания оставшихся в живых участников тех достопамятных событий.

В конце семидесятых годов я поступил учиться в Киевское высшее военно-морское училище. Как-то у нас объявили, что группа ротной художественной самодеятельности должна ехать в Киевский дом престарелых ветеранов партии, чтобы поздравить со столетним юбилеем последнего потемкинца, матроса Шестидесятного. Мне очень хотелось увидеть и услышать живого потемкинца, а потому я тоже напросился в эту поездку.

Столетний ветеран к этому времени уже почти не вставал с кровати и пользовался слуховым аппаратом, однако сохранил трезвость ума. Когда наши ребята подарили ему традиционную флотскую тельняшку, спели и сплясали, старик начал нам рассказывать о восстании на “Потемкине”. Однако чем больше я его слушал, тем больше мне казалось, что ветеран пересказывает мне содержание уже хорошо мне известного фильма С. Эйзенштейна. Когда же Шестидесятный начал рассказывать о том, что собственными глазами видел, как на Потемкинской лестнице каратели расстреливали демонстрацию и вниз по ступеням внезапно покатилась детская коляска с ребенком (а это, как известно, был эпизод, придуманный самим С. Эйзенштейном, о чем много писалось), все стало окончательно понятно. Разумеется, винить старика в том, что знаменитый кинофильм перемешался для него с реальными событиями, нельзя. Сила искусства и преклонный возраст сделали здесь свое дело. Однако и верить таким воспоминаниям тоже не имеет смысла!

А чего стоит от начала до конца надуманная С. Эйзенштейном сцена подготовки массового расстрела матросов на корабле с выносом брезента. Сцена, вне всяких сомнений, эффектна, но лжива от начала до конца. Попробовал бы только командир “Потемкина” капитан 1-го ранга Е. Голиков совершить такое! Тут уж речь шла бы не о погонах, а о каторге! На российском флоте никогда ничего подобного не происходило! Сцена подготовки расстрела заимствована из пиратских фильмов. С. Эйзенштейну же эта сцена понадобилась для того, чтобы хоть как-то объяснить причину последовавшего вскоре столь беспощадного истребления офицеров.

В восстании “Потемкина” настораживает тот факт, что оно началось сразу после прибытия миноносца из Одессы. Несвежее мясо — это всего лишь повод, но никак не причина. Кто и какой приказ привез на броненосец из Одессы, до сих пор неизвестно. “Одесский” след в деле “Потемкина” прослеживается весьма явно*.

Матросы броненосца, социал-демократы, не желали восстания и делали все, чтобы его не допустить, но их фактически отстранили от руководства, и восстание произошло. Почему не хотели выступать социал-демократы? Почему они оказались в меньшинстве и были вынуждены, в конце концов, подчиниться обстоятельствам? Кто их переборол?

Во второй половине восьмидесятых в научных публикациях стал понемногу признаваться тот факт, что социал-демократическая организация на броненосце была не столь большой и влиятельной, как об этом писалось ранее. ЦК РСДРП вообще ничего не знал о событиях на “Потемкине”. Для проживавшего в Женеве В. Ленина они были полной неожиданностью. Чтобы хоть как-то поправить дело, В. Ленин срочно высылает в Одессу известного большевика Васильева-Южина с задачей установить контакт с броненосцем и повлиять на потемкинцев. Но Васильев-Южин опаздывает. Когда он добрался до Одессы, “Потемкин” ее уже покинул. Согласно научным работам последних лет, на “Потемкине” всем заправляли эсеры и анархисты. Но и о них известно крайне мало. Известно лишь, что анархистом был один из руководителей восстания матрос А. Матюшенко.

Почему восставшие расправились со своими офицерами с такой зверской жестокостью, поубивав большую часть из них? В последовавшем спустя несколько месяцев восстании на “Очакове” такого не произошло. Не было ничего подобного при восстаниях тех лет в Кронштадте и Свеаборге. Нечто подобное повторилось лишь спустя двенадцать лет в феврале семнадцатого на Балтийском флоте. Кто и зачем отдал приказ об истреблении офицеров? Может, это опять все тот же “одесский” след?

Почему офицеры практически не оказали никакого сопротивления своим убийцам?

Почему восставший “Потемкин” сразу же помчался именно в Одессу, а не в Севастополь, чтобы присоединить к себе остальной флот? С точки зрения здравого смысла поход в Одессу команде “Потемкина” ничего дать не мог, ибо броненосец по-прежнему оставался одинок перед лицом всего Черноморского флота. При этом, учитывая, что восстание на “Потемкине” началось внезапно для флотского командования, приход “Потемкина” в Севастополь мог сразу же присоединить к восстанию большую часть эскадры. Одесса “Потемкину” была, собственно, не нужна, зато Одессе броненосец был весьма и весьма нужен. А потому можно с большой долей уверенности предположить, что решение на поход к Одессе принималось не на палубе мятежного броненосца. Там его только озвучили, а затем и исполнили. Однако даже прибытие “Потемкина” не спасло восстания в Одессе. Когда началась паника, об одиноком броненосце сразу же забыли. Когда же стало ясно, что рассчитывать на поддержку Одессы не приходится, на “Потемкине” сразу упала дисциплина, начался разброд и шатание, в результате чего, бесцельно пометавшись по Черному морю, корабль поспешил сдаться румынским властям. Не значит ли и этот факт, что весь расчет восстания изначально строился именно и только на Одессу?

Какова, наконец, во всех этих событиях роль лейтенанта Шмидта? Был ли он в те дни в Одессе, как утверждал комитетчик Цукерберг? Если был, то в качестве кого? Почему не принял командование “Потемкиным”? Побоялся? Просчитал, что броненосец обречен? Не получил приказания комитета, посчитавшего, что время лейтенанта Шмидта еще не пришло?

Но вернемся к одесским событиям. Итак, “Потемкин” стал на рейде города. Когда же утром 15 июня одесситы пришли в порт посмотреть на новейший броненосец, то там их ожидал страшный сюрприз: на конце Нового мола стояла палатка с телом убитого матроса. Это был матрос Григорий Вакуленчук, застреленный старшим офицером броненосца капитаном 2-го ранга Гилляровским в самом начале восстания. Казалось бы, этот факт хорошо известен и никаких сомнений вызывать не может. Но и здесь не все так просто! Уже известный нам С. Орлицкий пишет, что настоящая фамилия матроса была не Вакуленчук, а Омельчук. То, что матрос имел фамилию не Вакуленчук, а Омельчук, подтверждает в своем донесении о восстании на “Потемкине” командир Одесского порта генерал-майор Перелешин. Кому и для чего понадобилось менять фамилию, совершенно непонятно. Но дело даже не в фамилии. Все куда серьезнее. В “Календаре русской революции” петроградского издательства “Шиповник” за 1917 год относительно одесских событий написано, что во время первого столкновения с полицией был убит не один, а два рабочих. “Один из трупов украла полиция, другой рабочие подняли на носилки и с пением “Варшавянки” понесли по рабочим кварталам”. Но зачем полиции воровать труп рабочего? Что, у них других дел не было тогда? Не логичнее ли предположить, что труп был припрятан самими организаторами восстания. Для чего? Да для “Потемкина”! Не этот ли труп и положили в палатку на Новом молу, выдавая его за труп потемкинца. Может, именно поэтому и возникла весьма странная путаница с фамилией? Наша печать много писала о знаменитом совместном митинге матросов и рабочих у тела Вакуленчука. Однако о самих похоронах почти ничего не известно. Однако остались воспоминания о них поэта А. Федорова. Во второй половине дня 15 июня, проходя по Гаванской улице, он столкнулся с весьма странной процессией, поднимавшейся из Карантинной гавани. Вот что пишет А. Федоров: “Запыленные матросы, всего человек восемь-десять, шли за гробом, поставленным на дроги. Некоторые матросы были одеты в матросские куртки, а один из них был в желтом замазанном дождевике. Позади этой странной процессии ехала карета, а в ней за стеклами виднелись какие-то совсем чужие этой компании физиономии и опять-таки — матросская куртка”. Нетрудно догадаться, что “чужие физиономии” — это члены все того же загадочного комитета, отвечавшие за похороны потемкинца. Вопрос о том, кого хоронили в тот день — рабочего или матроса, — думается, теперь уже вряд ли когда-либо будет разрешен.

Но Одессу похороны матроса уже не интересовали. В оставшемся без твердой власти городе начался вселенский грабеж. В порт и центр потянулся одесский люмпен (по-одесски — ракло). Все ждали только ночи, чтобы развернуться по-настоящему. И ночь настала!

Из воспоминаний уже известного нам поэта А. Федорова: “Эта ночь дышала огнем и ужасом. В порту, где клокотало пламя, хищничали хулиганы и всякий сброд. Оттуда на извозчиках и подводах еще днем вывозились на глазах у всех товары. Жадность и дикость не пускали людей из этой раскаленной печи. Они разбивали бочки с дорогими винами и не только пили их, черпая картузами, шапками, руками, чем попало, — но и влезали в них, упиваясь до бесчувствия... тонули, захлебывались, сгорали в вине. Тут же катали разбитые бочки с сахаром, и кипящий сахар лился и заливал бесчувственные, горящие и просто опьяневшие тела. Их находили после в их сахарных красных, как кровь, корках... Ужасные цукаты из человеческих тел! Тех, кого пощадил огонь, доканывали выстрелы. Из парка и с Николаевского бульвара всю ночь гремела артиллерия, грохотали залпы и трещали пулеметы, как горох, падающий на железную крышу. В эту ночь никто не спал в Одессе. К утру пламя стало меньше. Как сказочный зверь, оно нажралось досыта и днем 16 июня, уже сонное, глотало все то, что было еще чудом пропущено им или не совсем сожрано. Черные обломки зданий, как кости изломанных им скелетов, торчали там, где накануне бился мощный пульс жизни. И среди обломков зданий грудами валялись скелеты да кое-где стонали, умирая, обгорелые, раненые, искалеченные люди. Доктора, санитары, полиция подбирали их, сваливали в уцелевшие вагоны, на телеги, увозили в больницы. Это была, однако, только часть. Множество народа, застигнутого пламенем и выстрелами, ища спасения, бросалось в воду и погибало в море. Долго потом всплывали трупы, и водолазы и рыбаки захватывали со дна человеческие тела...”

А потом началось массовое бегство людей из Одессы. С. Орлицкий пишет, что он был потрясен, как быстро деморализация охватила людей, которые всего сутки назад ратовали на митингах за свободу. Обезумевшие от страха активисты и ораторы затаптывали слабых и стариков, сталкивали с подножек вагонов барышень и дам. Среди беженцев оказались и комитетчики, готовившие сепаратистское восстание в пользу Южно-Русской республики. Теперь, сидя в вагонах уходящих из Одессы поездов, они сокрушались о погибших в городе ценностях и ругали правительство за то, что оно не смогло навести порядка в Одессе! Парадокс истории: одесское отребье — ракло сорвало честолюбивые планы комитетчиков, мечтавших создать Иудейское царство на юге России!

Члены комитета, казалось, предусмотрели все, кроме алчности одесского люмпена, это их и погубило...

Однако проиграно пока было еще не все дело, а лишь его первый акт. Одесский вариант не удался, но оставался еще Севастопольский. Надо было лишь сделать небольшую, в несколько месяцев передышку, чтобы осмотреться и перегруппировать силы. Что касается Севастополя, то, учитывая его менталитет, там более чем нужен был именно кадровый морской офицер. Наступало время “красного лейтенанта”.

Несмотря на отсутствие каких-либо документальных подтверждений, все же можно предположить, что Шмидт в дни июньского восстания все же находился в Одессе, однако ничем проявить себя не сумел и не успел. События развивались столь стремительно и страшно, что ему надо было как можно скорее возвращаться в Измаил. А затем Шмидт вроде бы ни с того ни с сего бросается в бега, да еще в какие!

При этом лейтенант Шмидт похищает денежную кассу вверенного ему миноносного отряда, без малого две с половиной тысячи золотых рублей! Командир боевого корабля сбегает и в придачу прихватывает с собой все казенные деньги. Почему бежал? Скорее всего потому, что испугался того, что после одесских событий его, как участника, могут арестовать. Тут уже пахло не психушкой, а каторгой!

Куда же убежал Шмидт? Самое поразительное, что никуда. Он просто принялся колесить по городам и весям от Керчи до Киева, прогуливая казенные деньги. Старшее поколение читателей помнит нашумевший в свое время фильм “Почтовый роман”. Суть его такова, что неизвестно куда и зачем едущий в поезде Шмидт (а ехал он прогуливать казенные денежки!) внезапно знакомится с некой дамой Зинаидой (Идой) Ризберг и между ними за сорок минут общения сразу же вспыхивает любовь. Сама Ризберг в своих воспоминаниях именует Шмидта не иначе, как “странный офицер”. Затем по фильму Шмидт и его спутница почему-то, несмотря на эту самую любовь, внезапно расстаются, и зрители не могут взять в толк, почему?

На самом деле в жизни все выглядело несколько иначе. Во-первых, Ризберг признает в своих воспоминаниях, что увидела “странного офицера” в Киеве на конных бегах и обратила на него внимание, так как он вел там себя весьма свободно. Зададимся вопросом: что делает на конских бегах в Киеве командир отряда миноносцев, находящихся в повышенной боевой готовности, да еще с огромной суммой казенной наличности? Разумеется, играет. Ну а то, что Ризберг обратила на него внимание, говорит о том, что играл Шмидт скорее всего широко! Что делала сама Ризберг на бегах, в мемуарах не уточняется. Возможно, дама просто отдыхала, возможно, присматривала себе жертву. После встречи на бегах как-то с трудом верится, что затем Ризберг “случайно” оказалась именно в купе “странного офицера”. Вероятность такого совпадения ничтожно мала. Однако почему столь романтично начавшийся роман вдруг столь внезапно закончился? Да прежде всего потому, что у Шмидта скоро просто-напросто кончились деньги. Дама тут же куда-то исчезла (оставив, впрочем, удрученному лейтенанту свой адрес). Кроме того, к этому времени Шмидт убедился, что его участие в одесских событиях осталось вроде бы незамеченным и ему по этой части ничего не грозит, отвечать теперь надо было только за дезертирство и за растраченные деньги. К тому же с началом осени резко активизировалась деятельность одесских комитетчиков в Севастополе, и лейтенант должен был появиться именно там. Наступало время Шмидта! А поэтому лейтенанту ничего более не оставалось, как ехать сдаваться властям с повинной. И в данном случае Шмидт действует весьма грамотно. Он не едет в заштатный Измаил, а торопится в Севастополь и телеграммой взывает к дядюшке-сенатору о помощи. Теперь дважды дезертир и растратчик был как никогда близок к каторге. Относительно своего дезертирства Шмидт придумывает весьма неуклюжую версию о том, что внезапно получил письмо о семейных неурядицах своей сестры и помчался к ней поддержать в трудную минуту. Но сестра живет в Керчи, а Шмидт посещает ипподромы в Киеве! К сведению, в то время весьма оживленно действовала пассажирская каботажная линия вдоль всего северного побережья Черного моря. Пароходы ходили от Измаила на Одессу, Евпаторию, Севастополь, Феодосию и Керчь. Почему бы не взять билет на пароход, тем более что зайдя по пути в Севастополь, можно было бы вполне решить вопрос и с отпуском по семейным обстоятельствам. Если допустить, что Шмидт так страшно торопился в Керчь, что не мог дождаться ближайшего рейса, то с этим никак не вяжется посещение им киевского ипподрома. Вообще же, учитывая достаточно близкие отношения Шмидта с сестрой, можно предположить, что, ссылаясь на нее, он мог всегда обеспечить себе какое угодно алиби. Сестра же не выдаст брата! Пытаясь оправдаться в отношении растраты казенных денег, он пишет в своей объяснительной, что якобы “потерял казенные деньги, катаясь на велосипеде по Измаилу”... Ида Ризберг в своих воспоминаниях говорит, что Шмидт выдвигал кроме этой версию о том, что его спящего обокрали в поезде, и сокрушался, что ему никто не верит. Несколько позднее, под давлением фактов, он все же сознается в дезертирстве и растрате.

В 1927 году Борис Пастернак создает поэму “Лейтенант Шмидт”. И хотя написана поэма с большим пафосом, судя по времени написания, она старшая сестра “Золотого теленка”. Интересно, но истории с воровством денег в поэме уделено прямо-таки не последнее место. Это и понятно: не каждый день герои грабят казенные кассы!

Я ездил в Керчь. До той поры

Стоял я в Измаиле.

Вдруг — телеграмма от сестры —

И... силы изменили.

Четыре дня схожу с ума,

В бессилье чувств коснею.

На пятый к вечеру — сама.

Я объясняюсь с нею.

Сестра описывает смерч

Семейных сцен и криков

И предлагает ехать в Керчь

Распутывать интригу.

Что делать! подавив протест,

Таю сестре в угоду,

Что, обнаружься мой отъезд,

Мне крепости три года.

Помешали. Продолжаю. Решено.

Едем вместе. Это мне должно зачесться.

В гонке сборов и пока сдаю судно,

Закрывают отделенье казначейства.

Ночь пропитана, как сыростью, судьбой.

Где б я был теперь, тогда же в путь не бросься?

Для сохранности решаюсь взять с собой

Тысячные деньги миноносца.

В Керчь водой, но по Дунаю все свои.

Разгласят, а я побег держу в секрете.

Выход ясен: трое суток толчеи

Колеями железнодорожной сети.

В Лозовой освобождается диван.

Сплю как мертвый от рассвета до рассвета.

Просыпаюсь и спросонок за карман.

Так и есть! Какое свинство! Нет пакета!

Остановка! Я — жандарма. Тут же мысль:

А инкогнито? — Спасаюсь в волны спячки.

По приезде в Киев — номер. Пью кумыс.

И под душ, и на извозчике на скачки.

Что и говорить, но в изложении Пастернака Шмидт вырисовывается как не слишком симпатичный тип. Он сваливает всю вину за собственное дезертирство на сестру, не стесняясь говорит о своем беспробудном пьянстве и проматывании денег на бегах, причем в конце рассказа совершенно забывает, что ему вроде бы надо было ехать в Керчь. В целом же поэтизированный рассказ о злоключениях Шмидта вполне сопоставим по накалу страстей с рассказами его многочисленных сыновей во главе с Остапом Бендером.

Ситуация для Шмидта к моменту его явки с повинной, несмотря на всю изворотливость лейтенанта, весьма сложная, но снова, в какой уже раз, вмешался всесильный дядя. Он быстро погашает растраченную сумму за счет своих личных средств, затем, чтобы избежать суда, Шмидта в течение нескольких дней увольняют с флота, благо к этому моменту уже идут мирные переговоры с Японией. При этом, чтобы обеспечить племяннику возвращение капитаном на коммерческий флот, адмирал Шмидт настойчиво добивается, чтобы его уволили с одновременным производством в капитаны 2-го ранга. Однако в морском министерстве это находят излишним, и Шмидта так и увольняют лейтенантом. Как бы то ни было, но наш герой в данном случае выходит сухим из воды. В это время, собственно говоря, и начинается знаменитый “почтовый роман”. Шмидт закидывает Ризберг своими письмами. Сама Ида, судя по ее воспоминаниям, уже и не рада тому, что дала адрес “странному офицеру”. Прежде всего она, несмотря на наличие весьма свободного нрава, состоит замужем, и письма постороннего мужчины ее компрометируют. Она пытается образумить Шмидта, а потом вообще перестает ему отвечать. Но от нашего героя не так-то просто избавиться. Он начинает отправлять ей письма ежедневно, а затем и по несколько штук в день. В письмах он в весьма приказном тоне требует от нее продолжать переписку. Ризберг соглашается, но просит Шмидта писать несколько пореже...

Из письма “странного офицера” Иде Ризберг: “Никогда не был застрахован в обществе рассудка и не буду. Это страховое общество рассудка налагает на меня такие суровые правила, так стесняет мою жизнь, что я предпочитаю остаться при риске погореть, но с ним вечного контракта не заключаю. Слишком дорого это спокойствие не погореть обходится... Я желаю не только в 10-м, а в 100-м этаже обитать и на землю желаю не по каменной лестнице осторожненько спускаться, а прямо, может быть, мне любо будет с 100-го этажа головой выкинуться. И выкинусь...” Чего здесь больше: мании величия или мечты о самоубийстве, сказать сложно...

Читая эти строки, вполне можно согласиться с Ризберг, что писал их весьма “странный офицер”.

А в Севастополе в это время с каждым часом обстановка становилась все накаленнее. В эти дни вице-адмирал Г. Чухнин докладывает императору в Петербург: “Если здесь (в Севастополе. — В. Ш.) не будет уничтожено революционное гнездо и выселены евреи, так как фактически верно, что подготовки морских команд к восстаниям производятся евреями, все противоправительственные сходки устраиваются ими, для каковой цели они имеют постоянный приезд из Одессы, то надо приготовиться к жалкому влачению существования флота...”

Из воспоминаний очевидцев, офицеров Черноморского флота: “Неудачи... вызывают в партии новое противодействие общему порядку. Массы еврейской молодежи занялись организацией забастовок среди различных ремесленников, мастеровых цехов, работников, приказчиков... Они ходили по домам и требовали прекращения работ, как выражения протеста...” “Получены были сведения, что несмотря на меры, принятые адмиралом (имеется в виду Г. Чухнин. — В. Ш.), устраиваются сходки с нижними чинами и что таковыми организаторами сходок всегда были евреи, часто из лиц свободных профессий, пользовавшиеся в городе известным положением, но ускользавшие от преследования...”

Казалось, получив отставку, Шмидт может ехать в милую его сердцу Одессу и опять наниматься в торговый флот. Но не тут-то было! Едва подписывается приказ об увольнении, Шмидт начинает активно выступать на севастопольских митингах, обличая реакционную сущность царизма. Делает он это весьма экспансивно, не жалея себя. Так, на митинге 25 октября со Шмидтом во время речи случается психический приступ, а следующий за ним оратор некто Орловский даже падает в обморок... После очередного митинга Шмидта арестовывают. Тут уже Чухнин ничего не может поделать, так как Шмидтом занялась жандармерия. Отставного лейтенанта сажают в тюрьму. Оттуда он пишет одно за другим воззвания на волю. Теперь Шмидт не просто какой-то отставной лейтенант, он мученик за свободу! “Мученика” сразу же избирают пожизненным депутатом Севастопольского городского совета, где в то время всем заправляют эсеры. Казалось бы, что быть избранным пожизненным депутатом — великая честь и избранный должен бы был признателен городу, его избравшему. Увы, у Шмидта ко всему свое специфическое отношение. А потому Шмидт обращается к Севастополю с “горькими словами проклятья”, обзывает “местом, где господствуют одни предатели, шпионы и опричники...” Удивительное отношение к месту подвига своих родителей!

Чтобы не нагнетать и без того накаленную обстановку в городе, Шмидта в конце концов выпускают из тюрьмы под обещание о его немедленном отъезде из Севастополя. Шмидт, разумеется, обещает, но, выйдя за ворота, об обещании сразу же забывает. А спустя еще несколько дней он внезапно объявляется на крейсере “Очаков” и встает во главе восстания. Этот поступок Шмидта историки пытаются представить как акт некой жертвенности, мол, лейтенант знал, чем все кончится, но не мог не внять мольбам матросов, просивших его принять команду над крейсером. Матросы, мол, пришли к нему толпой и умоляли командовать ими, потому что только он, лейтенант Шмидт, мог их спасти! Эта версия известна нам только из рассказа самого Петра Шмидта, однако сразу же была принята всеми на веру. При этом весьма странно, что остальные участники восстания почему-то этот весьма немаловажный момент упорно обходят стороной.

Думается, что на самом деле все обстояло несколько иначе. Дело в том, что к моменту появления Шмидта на “Очакове” еще ничего не было решено. Никто еще не знал, за кем пойдут экипажи Севастопольской эскадры и солдаты гарнизона. Шанс на успех восстания был достаточно велик. К восставшему “Очакову” уже присоединилось несколько кораблей, да и на остальных команды волновались. То, что не удалось впоследствии переманить на свою сторону большую часть флота, вина прежде всего самого Шмидта. Интересно, каким было психическое состояние Шмидта в момент восстания. Вот свидетельство сына Шмидта Евгения: “...Папа вышел из кабинета с лицом безумным. Глаза были стеклянные, и у него вырывался негодующий смех. Он говорил, что все рушится и что надо непременно спасти казармы и “Очаков”.

Не намного отличаются от воспоминаний сына и строки Бориса Пастернака из все той же героической поэмы “Лейтенант Шмидт”. Такова ж сила искусства, что, несмотря на явное стремление идеализировать своего главного героя, Пастернак пишет правду. Вот как описывает поэт, к примеру, сборы “красного лейтенанта” на “Очаков”:

“Мне тридцать восемь лет. Я сед,

Не обернешься, глядь — кондрашка”.

И с этим об пол хлоп портлед,

Продернув ремешки сквозь пряжки.

И на карачках под диван,

Потом от чемодана к шкапу... —

Любовь, горячка, караван

Вещей, переселенных на пол.

..............................................

— Чухнин! Чухнин?

Погромщик бесноватый!

Виновник всей брехни!

Разоружать суда?

Нет, клеветник,

Палач,

Инсинуатор,

Я научу тебя, отродье ката,

Отличать от правых виноватых!

Я, Черноморский флот, холоп и раб,

Забью тебе, как кляп, как клепку в глотку. —

И мигом ока двери комнаты в разлет.

Буфет, стаканы, скатерть...

Что ж, Пастернак, возможно, сам того не желая, нарисовал весьма яркую картину сборов на войну “красного лейтенанта” с истерикой, битьем посуды и потоком самых грязных ругательств. Но из песни, как говорится, слова не выкинешь!

А вот еще свидетельство, на этот раз одного из активнейших участников восстания, члена социал-демократической организации Севастополя Ивана Вороницына: “...Не последовавшее после освобождения арестованных присоединение эскадры лишило Шмидта всякой энергии. С ним сделался припадок, и он уже ничего не мог предпринять...”

Матросам “Очакова” можно только посочувствовать! Хорош руководитель, у которого при первой же неудаче начинаются истерические припадки и который полностью теряет самообладание. Шмидт хотел спасать матросов и Россию, а тут впору спасать его самого! А ведь к этому времени восстание было в самом разгаре и по “Очакову” еще не было сделано ни одного выстрела! По свидетельству даже лояльных к “красному лейтенанту” советских историков, он упустил не одну возможность воспользоваться колебаниями команд на кораблях эскадры в ночь с 14 на 15 ноября и захватить стоявшие на рейде броненосцы и в первую очередь флагманский “Ростислав”. Эти меры были столь очевидны для всех, что матросы с “Очакова” буквально просили об этом “красного лейтенанта”, но тот с присущей ему самонадеянностью вдруг заявил: “Когда завтра утром команда судна узнает, что я на “Очакове”, то она сама добровольно ко мне присоединится!” Есть свидетельства, что Шмидт говорил о том, что достаточно будет одного его слова и эскадра присоединится к восстанию! Что-что, а самомнение у “красного лейтенанта” было огромным!

Но вот наступило утро обещанной Шмидтом победы, но, увы, ни один из броненосцев (за исключением разоруженного и нулевого в боевом отношении “Пантелеймона”) к Шмидту так и не присоединился. Наконец “красный лейтенант” понял, что надо хоть что-то предпринять. Он решает начать агитацию команд стоящих на внутреннем рейде броненосцев. Надев на плечи, без всяких на то прав, погоны капитана 2-го ранга, Шмидт поднял на миноносце “Свирепый” весьма амбициозный сигнал: “Командую флотом. Шмидт” и обошел корабли эскадры, агитируя матросов примкнуть к нему. Но и здесь он опять все испортил. Участники Севастопольского восстания в своих воспоминаниях буквально негодуют, что Шмидт более чем формально отнесся к склонению на свою сторону экипажей эскадры. Они пишут, что ситуация была такова, что если бы за миноносцем Шмидта шел катер с вооруженным караулом, то он мог весьма спокойно захватывать корабли, команды которых еще не определились в своем выборе. На этот выбор их надо было чуть-чуть подтолкнуть, но “многоопытный” Шмидт этого почему-то не сделал. Он лишь выкрикивал общие лозунги, призывая бороться за свободу и понося что есть силы сатрапов-офицеров. Обойдя эскадру, “Свирепый” ни с чем вернулся к мятежному крейсеру. Когда стало ясно, что помощи от “Очакова” ожидать больше не приходится, резко угас революционный энтузиазм на эскадре. Возможность переломить ситуацию в свою сторону была упущена окончательно. Вице-адмирал Чухнин, быстро оценив ситуацию, тут же навел порядок своей железной рукой. У Шмидта же в это время случилась очередная истерика. Какая по счету? Вот как это выглядит в выспренном поэтическом изложении Бориса Пастернака:

...На броненосцы всходил и глох,

И офицеров брал под стражу,

И уводил с собой в залог.

В смене отчаянья и отваги

Вновь, озираясь, мертвел, как холст:

Всюду суда тасовали флаги.

Стяг государства за красным полз.

По возвращеньи же на “Очаков”,

Искрой надежды еще согрет,

За волоса хватаясь, заплакал,

Как на ладони увидев рейд.

“Эх, — простонал, — подвели канальи!”

...........................................................

Натиском зарев рдела вода.

Все закружилось так, что в финале

Обморок сшиб его без труда...

Самовольным присвоением самому себе звания капитана 2-го ранга Шмидт не ограничился. По свидетельству участников событий, на следующий день он уже намеревался поднять на мачте вице-адмиральский флаг! Можно только предположить, сколь могли возрасти амбиции “красного лейтенанта” через несколько дней! В истории отечественного флота есть еще только один случай присвоения звания самому себе. Это осуществил в 1919 году вице-адмирал А. Колчак, присвоив сам себе звание полного адмирала. Это не просто совпадение. Как это не кажется странным, но именно лейтенант Шмидт станет в свое время кумиром Колчака!

Итак, после полного провала Шмидта с агитацией матросов, “Очакову” теперь впереди предстоял артиллерийский бой, результат которого, учитывая соотношение сил, предсказать было не сложно. Несмотря на то, что “Очаков” стоял почти на выходе из бухты, покинуть ее он не мог, так как на борту имелось лишь сто тонн угля. Поняв, что больше к нему никто не примкнет, Шмидт опять впадает в истерическое состояние. Собрав команду “Очакова”, он выступает перед ней, обзывая непримкнувших матросов “жалкими и темными рабами”, а в конце речи внезапно для всех заявляет, что не ожидал такого поражения. Вот это да! Еще не начался бой (от которого Шмидт, впрочем, не отказывается), а командир уже объявляет своим подчиненным, что этот бой ими проигран!

Тем временем деятельный Чухнин все еще не оставлял попыток миром решить дело. Он посылает к Шмидту парламентера с предложением о сдаче. Тот убеждает восставших, что дело проиграно, но еще можно спасти человеческие жизни. Да, их накажут, но кровь еще не пролилась, а потому наказание будет не слишком строгим, особенно для общей массы матросов. На это Шмидт отвечает, что будет вести переговоры только со своими однокашниками по Морскому корпусу. Чухнин принимает и это условие. К Шмидту тут же отправляются несколько его бывших соучеников-офицеров. Но едва ступив на палубу “Очакова”, они сразу же объявляются заложниками, как и часть не успевших покинуть крейсер очаковских офицеров, а также офицеров, захваченных на ряде других кораблей. После этого Шмидт передает Чухнину, что после каждого выстрела по крейсеру он будет вешать на реях по офицеру (самим же офицерам Шмидт объявил, что он их просто-напросто уморит голодом). Несмотря на это, Чухнин выдвигает новый ультиматум, на этот раз, чтобы “Очаков” сдался в течение часа. Чухнин вообще не хочет начинать бой, но общее командование верными правительству войсками осуществляет генерал Миллер-Закомельский, у которого весьма широкие полномочия. Генерал требует ускорить развязку. Над “Очаковым” Шмидт поднимает сигнал: “Имею много пленных офицеров. В 16.00 срок ультиматума истекает. Корабли эскадры делают несколько выстрелов по “Очакову”.

Чтобы хоть как-то отсрочить поражение, пытается атаковать торпедами верные правительству корабли миноносец “Свирепый”. Одновременно Шмидт распоряжается подвести к борту “Очакова” минный транспорт “Буг”, который на тот момент был загружен тремя сотнями боевых мин, а это 1 200 пудов пироксилина! Казалось бы, зачем? Да затем, чтобы с его помощью шантажировать Чухнина и обезопасить себя от обстрела эскадрой. По существу, заложником “красного лейтенанта” должен был стать весь Севастополь! Трудно себе даже представить, что бы случилось, если бы “красному лейтенанту” удалось исполнить свой замысел. В случае гигантского взрыва число погибших измерялось бы многими тысячами. Однако команде “Буга” удалось быстро затопить свой корабль и лишить “красного лейтенанта” столь большого козыря. Попытка увода “Бyгa” к “Очакову” переполнила чашу терпения командиров черноморских кораблей, и они без всякой команды свыше расстреливают миноносец “Свирепый”, осуществлявший эту диверсионную акцию. После нескольких выстрелов горящий и неуправляемый миноносец приткнулся к берегу.

Теперь очередь была за “Очаковым”. Впоследствии в отечественной исторической литературе утвердилось мнение о жесточайшем расстреле “Очакова”. Главным автором этой версии выступил, естественно, сам Петр Шмидт. По его словам, такого расстрела, которому подвергся “Очаков”, не было во всей мировой истории! Ни много ни мало! Думается, если бы “красный лейтенант” не сбежал в свое время с идущей к Цусиме эскадры, он бы узнал, что такое настоящий артиллерийский обстрел, когда, осыпаемые шквалом крупнокалиберных снарядов, новейшие броненосцы в считанные минуты превращались в огромные костры, а затем переворачивались кверху днищем, погребая в себе тысячные команды. Увы, для ни разу не бывавшего в бою Шмидта весьма вялый обстрел крейсера вполне мог показаться небывалым. Как говорится, у страха глаза велики.

Вторым автором версии “небывалого по жестокости обстрела” был известный писатель Александр Куприн. Любая книга о восстании на “Очакове” всегда включает в себя рассказ-ужастик Куприна. Это стало уже почти обязательным ритуалом. Чтo касается личности Куприна, то у меня, как у кадрового офицера, он не может вызывать никаких чувств, кроме брезгливости. Разумеется, как писатель Куприн был талантлив. Однако как гражданин и офицер он был, мягко говоря, весьма непорядочен. Начав свою писательскую карьеру с того, что оплевал родное ему российское офицерство в весьма тенденциозном и надуманном рассказе “Поединок”, он затем в угоду конъюнктуре сочинил весьма красочную, но совершенно нереальную картину расстрела “Очакова”, оболгав при этом вице-адмирала Чухнина, назвав его адмиралом, который всегда входил в порты, имея на мачтах по нескольку повешенных матросов! По существу, с легкой руки Куприна и началась травля Чухнина. Писатель перепутал век восемнадцатый с двадцатым! Разыгралось воображение! Попробовал бы Чухнин повесить на самом деле хоть одного матроса, он тут же лишился бы своих погон! Впоследствии Куприн извинялся, что “несколько приукрасил события в Севастополе”. Вице-адмирал Чухнин, как известно, подал на писателя в суд за ложь, и тот был изгнан из Севастополя с запрещением появляться там до конца жизни. Как известно, в годы гражданской войны Куприн поначалу просчитался в выборе стороны. Он верой и правдой служил в армии генерала Юденича и бодро шел вместе с ней на Красный Питер, но прошло время, и, будучи прощенным Сталиным, Куприн вернулся из эмиграции и уже вовсю славил режим, против которого еще недавно столь яростно сражался. Менялась конъюнктура, менялся и Куприн. Можно ли после всего этого доверять Куприну как документальному источнику?

На самом деле никакого бешеного расстрела “Очакова” не было и в помине. Даже рассуждая логически, невозможно предположить, чтобы командование Черноморским флотом горело желанием уничтожить собственный новейший крейсер. Задача Чухнина была совершенно иной: заставить мятежников прекратить огонь и спустить флаг. Едва это было исполнено, как огонь был немедленно прекращен. Согласно официальным отчетам, по крейсеру было сделано всего шесть залпов. При этом делались они с достаточно большим интервалом, так как общее время обстрела заняло двадцать пять минут. Кроме этого, трудно предположить, что расстреливаемый в упор трехсотпятимиллиметровыми снарядами неподвижный крейсер вообще мог остаться на плаву, ведь для его уничтожения хватило бы всего двух-трех попаданий, ведь промахнуться с дистанции в три-пять кабельтовых по столь большой и неподвижной цели было просто невозможно. Документы показывают, что огонь велся прежде всего орудиями малого калибра, с тем чтобы не пробить броневой пояс “Очакова”, то есть не поразить его жизненно важные отсеки. Историкам кораблестроения хорошо известна схема повреждений “Очакова”. Последний раз она была напечатана в книге Р. Мельникова “Крейсер “Очаков” (Ленинград, Судостроение, 1996 г.) Не надо быть большим специалистом, чтобы увидеть по схеме, что крейсер вообще не получил попаданий крупнокалиберными снарядами. В отчете по итогам обстрела говорится, что одно попадание 10-дюймового снаряда в крейсер, скорее всего, все же наблюдали. Однако, согласно схеме, все пробоины сосредоточены в районе верхней палубы и весьма малы по размерам. Это доказывает, что на поражение стреляла только мелкокалиберная артиллерия. Тяжелые орудия создавали, скорее всего, психологический фон, пугая громом своих пушек восставших. Береговая артиллерия при этом стреляла шрапнелью, кроме этого, велся еще огонь и из винтовок. Эта стрельба могла принести вред только людям, находящимся вне укрытий на верхней палубе. Кроме этого, часть комендоров с броненосцев вообще сознательно стреляла мимо. Их неразорвавшиеся снаряды потом находили далеко на берегу. В ходе обстрела “Очакова” у крейсера пострадали прежде всего надстройки. Начавшийся к концу обстрела пожар был вызван детонацией боевых зарядов в кормовом погребе. Лучшим доказательством не слишком больших повреждений “Очакова” служит тот факт, что после окончания восстания корабль даже не отправляли на ремонт в Николаев, а ограничились местным ремонтом на маломощном Севастопольском судоремонтном заводе.

Ну а что же Шмидт, как он сражался с врагом? Как явствует из документов, “Очаков” ответного огня почти не вел, с него ответили всего несколькими выстрелами и не добились ни одного попадания. Все командование Шмидтом во время боя свелось лишь к одной команде: “Комендорам к орудиям!” После этого он вообще утратил какой-либо контроль над ситуацией. Дело в том, что на мятежном крейсере с первой минуты боя началась паника. Пожары никто не тушил, а пробоины никто не заделывал. Как боевой командир Шмидт показал себя полным ничтожеством. Вполне возможно, что у него снова начался очередной припадок. Факт безначалия на “Очакове” подтверждают все без исключения участники восстания.

Насчет потерь “очаковцев” существуют самые различные предположения. Скорее всего, они были относительно небольшими: не более двадцати-тридцати убитых и человек восемьдесят раненых. Команда “Очакова” не насчитывала и четырехсот человек. Что касается Чухнина, то едва был прекращен обстрел крейсера, он немедленно направил к нему баркасы и катера, на которых все остававшиеся к тому времени на борту люди были вывезены, а раненые отправлены в госпиталь.

А теперь зададимся вполне закономерным вопросом: как должен был поступить в создавшейся ситуации Петр Шмидт? Как честный человек, спровоцировавший людей на военную акцию и возглавивший их, обещавший всем спасение, как человек, на чьей совести была упущенная возможность переломить ход восстания, он, видимо, должен был до конца оставаться на борту горящего крейсера и погибнуть на нем. По крайней мере это был бы офицерский поступок! Это было бы весьма логичным, ибо Шмидт всегда и везде кричал на митингах, что он только и мечтает, как бы ему умереть за свободу. И вот, казалось бы, судьба дала ему этот, давно просимый им, шанс. Но одно дело митинговая демагогия, и совсем иное настоящий бой. Кроме того, та же “цусимская история” однозначно говорит, что под огонь Шмидт подставлять себя не привык.

В качестве контр-примера можно привести воспоминания одного из участников печально знаменитого Цусимского сражения о последних минутах броненосца “Император Александр Третий”: “...Броненосец уже так близок к нам, что можно рассмотреть отдельные фигуры; крен его все увеличивается, на поднявшемся борту чернеют люди, а на мостике в величественно-спокойной позе, опершись руками на поручни, стоят два офицера; в это время с правого борта вспыхивает огонь, раздается выстрел, момент — броненосец перевертывается, люди скользят вниз по его поднявшемуся борту, и вот гигант лежит вверх килем... а винты продолжают вертеться, еще немного — и все скрывается под водой...”

А вот последние минуты флагманского броненосца российской эскадры “Князь Суворов”. К гибнущему кораблю под неприятельским обстрелом прорвался миноносец “Буйный”, но оставшиеся в живых офицеры броненосца решили остаться на нем до конца вместе со своими матросами. Видя со стороны, что гибель “Суворова” неизбежна, командир миноносца капитан 2-го ранга Коломенцев предложил офицерам Суворова” перейти к нему с остатками команды и добить броненосец торпедой. Принявший командование кораблем вместо убитого командира лейтенант Богданов отказался. Еще два оставшихся к этому времени офицера, лейтенант Вырубов и прапорщик Курсель, поступают так же. “Отходите скорее! Отваливайте!...” — кричал Богданов, перевесившись за борт и грозя кулаком Коломенцеву. Со среза что-то кричал, размахивая фуражкой, Курсель. Позади носовой 6-дюймовой башни был виден лейтенант Вырубов, высунувшийся в пушечный порт и тоже что-то кричавший. Матросы, выбравшиеся на срез и выглядывавшие из портов батареи, махали бескозырками. Жить всем им оставалось какие-то минуты. Под прощальные крики “ура”, несшиеся с “Суворова”, Коломенцев ушел в сторону от осыпаемого снарядами погибающего броненосца.

Офицеры “Александра”, офицеры “Суворова”... Они не произносили выспренних речей на митингах, не клялись публично принять смерть за Россию, но, когда пробил их час, они приняли ее и приняли достойно, как и положено русским офицерам.

Ну а что же Шмидт? Кто мешал ему, стоя на мостике “Очакова”, достойно встретить свой смертный час? Спровоцировав людей на бой и не сумев возглавить их в этом бою, он должен был, по крайней мере, достойно встретить свой смертный час вместе со своими матросами, как сделали это лейтенанты Богданов, Вырубов и прапорщик Курсель. Мог бы, но не сделал...

Увы, реальный бой — это не митинговая стихия, где верят словам. В бою верят поступкам. И Шмидт поступает точно так же, как он уже поступал раньше, сбегая с идущего в бой “Иртыша”. Он снова дезертирует, на этот раз уже с “Очакова”.

Еще до начала обстрела, предвидя неблагоприятное развитие событий, Шмидт приказал приготовить себе с тылового борта “Очакова” миноносец № 270 с полным запасом угля и воды. Едва борт крейсера начал содрогаться от первых попаданий, Шмидт со своим шестнадцатилетним сыном, пользуясь всеобщей неразберихой, первым (и это доказано документально!) покинул обстреливаемый корабль, бросив на произвол судьбы сотни и сотни поверивших ему людей.

Дезертировав самым бесстыдным образом в очередной раз, Шмидт впоследствии так оправдывает свой поступок: “Мне часто думается, что Россия не позволит меня предать смертной казни... Я пойду на смерть спокойно и радостно, как спокойно и радостно стоял на “Очакове” под небывалым в истории войн градом артиллерийского огня. Я покинул “Очаков” тогда, когда его охватил пожар и на нем нечего было уже делать, некого было удерживать от панического страха, некого было успокаивать. Странные люди! Как они все боятся смерти. Я много говорил им, что нам смерть не страшна, потому что с нами “правда”. Но они не чувствовали этого так глубоко, как я, а потому и дали овладеть собой животным страхом смерти...” Нормальному человеку трудно представить, как мог Шмидт столь беспардонно расхваливать себя и свое очередное бегство и при этом одновременно столь цинично отзываться о людях, пошедших за ним.

Он спустился на миноносец и, бросив на произвол судьбы “Очаков”, на полном ходу попытался вырваться из Севастопольской бухты, держа курс в открытое море. Существует мнение, что Шмидт хотел уйти в Турцию. Едва миноносец отошел от борта горящего крейсера, как на “Ростиславе” подняли сигнал: “Пойти под корму адмирала”. Таким образом Шмидту предлагали, в какой уже раз, не подвергая более риску человеческие жизни, сдаться. Но “красный лейтенант” сигналу не внял. Миноносец дал полный ход и помчался на выход из бухты. После этого по нему последовало несколько точных выстрелов. Остановлен поврежденный миноносец был брандвахтенным судном напротив Приморского бульвара. Сам Шмидт на допросах утверждал, что ему надо было для чего-то попасть в Артиллерийскую бухту. Однако последнее вызывает сомнение. Берега Артиллерийской бухты были к этому времени уже заняты верными правительству войсками, и Шмидт об этом был прекрасно осведомлен. Если он шел туда, значит, бросив “Очаков”, он шел сдаваться? Но с таким же успехом он мог сдаться и “Ростиславу”.

Если взглянуть на дислокацию кораблей в Севастопольской бухте на момент боя и маневрирования Шмидта на миноносце № 270, то “турецкий план” побега выглядит достаточно вероятным. Для этого ему надо было просто вырваться из Севастопольской бухты, причем сделать это было лучше всего двигаясь именно вдоль Приморского бульвара и Артиллерийской бухты, подальше от орудий Константиновского равелина, скрываясь за дымом расстреливаемых кораблей. Выскочив из бухты, быстроходному кораблю было легко затеряться в просторах Черного моря. Там миноносец можно было искать с таким же успехом, как иголку в стоге сена.

Едва Шмидт бежал с “Очакова”, как часовые, сторожившие заложников, сразу же бросились их расстреливать. Был ли на это приказ Шмидта, доказать на суде не удалось. Однако кто как не Шмидт руководил захватом заложников, а затем все время грозился их казнить! Кроме этого, уже перед самым началом боя Шмидт зашел к заложникам и с явным пафосом заявил им: “Иду принять смерть вместе с вами!” Смысл фразы звучит весьма двояко. Во время расстрела был убит кондуктор Журавкин, тяжело ранен капитан 1-го ранга Матюхин и еще два офицера. Однако офицерам все же удалось воспользоваться паникой и полной деморализацией команды, вырваться наружу, спустить красный флаг и поднять вместо него белую скатерть. При этом подавляющая часть команды им в этом не только не препятствовала, а, наоборот, исполняла их приказания. Брошенные на произвол судьбы “красным лейтенантом” и попавшие под обстрел, люди сразу же стали дисциплинированными и исполнительными. Едва над мачтой мятежного крейсера был поднят белый флаг, обстрел “Очакова” был немедленно прекращен.

Что касается Шмидта, то надо отдать ему должное: план побега был продуман и организован блестяще. “Красный лейтенант” не учел только меткости стрельбы черноморских артиллеристов. Думается, что у Шмидта все бы получилось, но в самый последний момент миноносец был поврежден точным выстрелом с броненосца “Ростислав” (при этом ни один человек на борту миноносца не был даже ранен!), а затем и перехвачен брандвахтенным судном. При этом Шмидт даже не пытался сопротивляться, хотя на миноносце имелись самодвижущиеся мины (торпеды) и мелкокалиберные орудия. В отчаянную атаку на броненосцы мог выходить кондуктор Сиротенко на “Свирепом”, но лейтенант Шмидт на подобное способен не был. “Красный лейтенант” к этому времени вообще, видимо, утратил всякую волю и находился в полной прострации. При первичном осмотре судна Шмидта, впрочем, не нашли, но затем он был извлечен из-под металлических палубных настилов-паел, где самым постыдным образом прятался. На незадачливом командующем была уже матросская роба, и он пытался выдавать себя за ничего не понимающего кочегара. Однако, несмотря на эти ухищрения, он был сразу же опознан. Пленника немедленно доставили на Графскую пристань. Существует устойчивое убеждение, что там морские офицеры публично надавали ему пощечин. Но это не соответствует истине. Лейтенант Ф. Карказ “лишь размахивал кулаками перед лицом Шмидта”, что признает и сам “красный лейтенант” (Карказа за это расстреляют в 1918 году). Дело в том, что, помимо всего прочего, офицеры Черноморского флота были возмущены тем, что отставной лейтенант самовольно нацепил на себя никогда ему не принадлежащие погоны капитана 2-го ранга, а кроме этого, собирался поднять на своем корабле и вице-адмиральский флаг!

Плененного Шмидта разместили на броненосце “Ростислав”. О нескольких часах своего пребывания там Шмидт оставил весьма подробные воспоминания. Читая их, просто невозможно не понять, что написаны они человеком с явно ненормальной психикой. Шмидт подробнейшим образом описывает, кто, что и когда ему говорил, какое было выражение глаз говоривших, сильно возмущается, что ему не дали вымыть перемазанное углем лицо и руки, не напоили сразу же горячим чаем, ...не пригласили отобедать в кают-компанию, не переодели в чистую одежду, отобрали папиросы и спички, не дали сыну подушку. Однако признает, что по его требованию с сожженного (!) “Очакова” ему все же позднее привезли чистую одежду (как после этого поверить в то, что крейсер был полностью сожжен!). Затем Шмидту разрешили и умыться и накормили. Обо всем этом “красный лейтенант” пишет с чисто немецкой педантичностью, однако ни словом не упоминает о десятках только что погибших по его воле людей, словно их никогда не существовало. Шмидт занят исключительно своей особой. Один из офицеров Черноморского флота вспоминает, что, когда Шмидта привезли на броненосец “Ростислав”, матросы броненосца, взбешенные предательством “красного лейтенанта” по отношению к их собратьям, брошенным на “Очакове”, хотели его расстрелять. Спасло Шмидта только вмешательство офицеров.

Отмечу еще один факт, который по странной случайности так и остался вне поля зрения наших историков. Лейтенант Шмидт несколько месяцев, пусть формально, но все же командовал миноносцем № 253. Казалось бы, что команда этого миноносца должна была первой пойти за своим революционным командиром. Однако этого так и не произошло. Миноносец № 253 остался верен присяге и не участвовал ни в июньских событиях в Одессе, хотя и находился совсем рядом, ни в ноябрьском восстании в Севастополе, хотя к этому времени корабль перешел туда на зимовку. Возникает вопрос: почему? Ответ, думается, прост: команда слишком хорошо знала своего “странного” командира, чтобы верить его словам и идти умирать за его амбиции.

Затем был громкий судебный процесс и расстрел Шмидта на пустынном острове Березань. Небезынтересен доклад премьер-министра С. Витте Николаю Второму о психической ненормальности Шмидта: “Мне со всех сторон заявляют, что лейтенант Шмидт, приговоренный к смертной казни, психически больной человек, и что его преступные действия объясняются только его болезнью... Все заявления мне делаются с просьбой доложить о сем вашему императорскому величеству...” На письме резолюция Николая Второго: “У меня нет ни малейшего сомнения в том, что если бы Шмидт был душевнобольным, то это было бы установлено судебной экспертизой”. Но дело в том, что психиатрической экспертизы произведено не было. Ни один из психиатров не согласился ехать в Очаков для освидетельствования Шмидта. Почему? Скорее всего, потому, что за создание мифа о герое взялись эсеры, а с их боевиками шутки были плохи. Живой Шмидт был одесскому комитету теперь не только не нужен, а даже опасен. Зная психическое состояние Шмидта, от него можно было ожидать чего угодно. Шмидт свое дело сделал и теперь должен был уйти. Однако Петр Шмидт все-таки добился своего — о нем заговорил весь мир!

Расстрелом “мученика совести” руководил бывший однокашник Шмидта по Морскому корпусу старший офицер канонерской лодки “Терец” капитан 2-го ранга Ставраки. Понять его в общем-то, видимо, можно... Судебный процесс вызвал много шума среди тогдашних демократов. Пресса вовсю поносила за жестокость официальную власть, а Шмидта объявили совестью нации и буревестником грядущих потрясений. Одновременно эсеры вынесли и свой смертный приговор вице-адмиралу Чухнину. Во время судебного процесса объявилась и недавняя знакомая Шмидта госпожа Ризберг, которая, узнав о происшедшем, немедленно приехала в Очаков из Киева и вела переписку со Шмидтом до последнего дня. Ну а как отнеслась к случившемуся родня Шмидта? Позор произошедшего был настолько велик, что сводный брат Шмидта, герой Порт-Артура, был вынужден сменить фамилию и отныне писался везде как Шмитт. Что касается дяди-адмирала, то старого сенатора известие о содеянном его непутевым племянником полностью парализовало.

Из отчета вице-адмирала Г. Чухнина императору Николаю Второму: “Мятеж подавлен благодаря своевременно принятым мерам, но это далеко не значит, что все уничтожено на корню. Вне сомнений, начнется новая работа тайных партий... Мы победили здесь революцию, за что на наши головы посыпятся проклятья со всех сторон, во всех газетах и устно на всех перекрестках. Но не возвысятся русские голоса в одобрение или поддержку борцов за целостность государства. Все русское общество парализовано, в этом вся опасность. Деятельны и не покладая рук работают для разрушения государства одни инородцы при помощи русских же людей... Русских людей... евреи ведут к междоусобной войне, к самоуничтожению, на чем они хотят устроить свою силу. Все это понимают, но нет величия духа для противодействия. Необходимо открыть карты, чтобы государство знало, куда идет. Надо объявить государство в опасности...” Что и говорить, очень неглупым и очень дальновидным человеком был вице-адмирал Григорий Иванович Чухнин! А такое не прощается. Именно потому дни Чухнина были уже сочтены.

Вскоре произошло первое покушение на Чухнина. Еврейка-террористка пришла к нему на прием, выдавая себя за дочь отставного адмирала, и в упор выстрелила в Чухнина четыре раза из пистолета, но тот успел в последний момент прикрыться рукой. И хотя все пули в него попали, Чухнин чудом остался жив. Второй раз в еще не оправившегося от ранее полученных ран вице-адмирала стреляли несколько месяцев спустя на даче из винтовки. На этот раз обе нанесенные раны оказались смертельными. По свидетельству очевидцев, Чухнин умирал в полном сознании и до последнего дыхания держался очень мужественно. Как командующего флотом, погибшего при исполнении воинского долга, вице-адмирала погребли в знаменитом Владимирском соборе, усыпальнице многих знаменитых адмиралов. Там же во Владимирском соборе в 1909 году, как герой обороны Севастополя, будет похоронен и престарелый адмирал Владимир Петрович Шмидт, так и не оправившийся после позора, доставшего ему благодаря старшему племяннику.

Наступил семнадцатый год. Имя Шмидта снова стало популярным. Его превозносили кадеты и меньшевики, эсеры и сам Главковерх Керенский! Тот факт, что никто не мог сказать ничего внятного о политических пристрастиях “красного лейтенанта”, стало хорошим поводом для весьма интенсивной эксплуатации его имени всеми, кто имел в этом необходимость. Первым за идею возвеличивания лейтенанта Шмидта ухватился... Колчак, бывший в ту пору командующим Черноморским флотом. Испуганный репрессиями против офицеров в феврале семнадцатого на Балтике, Колчак делал все возможное, чтобы подружиться” с матросами, не останавливаясь даже перед сделкой со своей совестью. Тот факт, что Колчак использовал для собственной популяризации имя Шмидта, говорит прежде всего о его беспринципности, отсутствии каких бы то ни было моральных принципов, ибо Колчак не мог не знать всех авантюрных перипетий судьбы “красного лейтенанта”. А поэтому попытки множества последних “исторических” публикаций выставить Колчака как некоего рыцаря чести без страха и упрека не выдерживают никакой критики. Итак, по приказу Колчака останки Шмидта и расстрелянных вместе с ним матросов торжественно перевезли в Севастополь. Там при огромном стечении народа их перенесли на руках от Графской пристани до Покровского собора, где и состоялось временное захоронение. На митинге в честь этого мероприятия выступал как сам Колчак, говоривший долгую и проникновенную речь о героизме “красного лейтенанта”, так и многие местные эсеры. Для участия в похоронах специально приехала делегация ветеранов 1905 года из Одессы. Кто они были? Уж не члены ли того самого таинственного комитета? Нечего сказать, в хорошей компании вращался адмирал Колчак! Где уж до него прямому и бескомпромиссному бедняге Чухнину!

А вскоре, в мае 1917 года, в Севастополь пожаловал и военный и морской министр А. Ф. Керенский. Естественно, он тоже не упустил возможности побывать подле останков Шмидта и произнести пламенную речь. В довершение всего Керенский возложил на могильную плиту “красного лейтенанта”... офицерский Георгиевский крест. Подумать только, что человека, который сделал столь много для уничтожения России, при этом дважды дезертировавшего и промотавшего корабельные деньги, наградили высшим орденом храбрых! Впрочем, полным ходом шла революция, и многие вчерашние ценности становились ничем. Кстати, на церемонии “награждения” Шмидта присутствовал все тот же Колчак и никаких возражений на сей счет у него не было. Это ли не еще одна сделка с совестью?

14 ноября 1923 года Шмидт с товарищами был еще раз, теперь уже окончательно, перезахоронен в Севастополе на городском кладбище Коммунаров. При этом для памятника был забран камень с могилы погибшего в 1905 году командира броненосца “Потемкин” капитана 1-го ранга Е. Н. Голикова, что, несомненно, имело чисто политическое значение. Одновременно из Владимирского собора был выкинут и подвергнут поруганию прах Чухнина. После этого начался поиск и расстрел офицеров — участников событий пятого года. Расстреляли и тех, кто был в пятом году так или иначе причастен к ноябрьскому восстанию.

Уже в 1923 году в Батуми был найден работавший смотрителем одного из черноморских маяков бывший капитан 2-го ранга Михаил Ставраки. Он был немедленно судим и расстрелян. Что касается героини “почтового романа”, то она оказалась умнее всех. В 1918 году эта дама добилась приема у Дзержинского, напомнила ему о Шмидте и,выложив все сохраненные письма, потребовала выделения ей персональной пенсии, как “любимой женщине красного лейтенанта”. Дзержинский советовался с Лениным, и такая пенсия госпоже Ризберг была дана. Впоследствии просительница издала свою переписку со Шмидтом отдельной книгой, которую затем переиздавала еще не один раз. Что касается младшего сводного брата Шмидта контр-адмирала Владимира Петровича Шмитта, то он принимал самое активное участие в гражданской войне на стороне Белого движения и в 1920 году ушел с Черноморской эскадрой в Бизерту. Вместе с ним ушел и сын Шмидта Евгений, который также самым активным образом воевал в Белой армии и был яростным врагом советской власти. Впоследствии в эмиграции он издал книгу воспоминаний об отце под именем Шмидт-Очаковский.

В истории жизни Петра Шмидта слишком много белых пятен. Не ясна его возможная связь с “Еврейским комитетом освобождения Юга России”, который якобы и назначил Шмидта командующим Черноморским флотом. Ряд фактов наводит на мысль, что такая связь вполне могла существовать.

1. В бытность капитаном Добровольного флота Шмидт весьма часто бывал в Одессе и был избираем сопредседателем товарищества капитанов. В случае неудачи восстания Шмидт хотел уйти на “Очакове” именно в Одессу, о чем он и рассказал в ходе следствия.

2. Именно в Суэце транспорт “Иртыш” получил почту за несколько месяцев похода. Вполне возможно, что в одном из писем Шмидту и была поставлена задача немедленно бросить эскадру и возвращаться как можно ближе к Одессе, чтобы быть в нужном месте в нужный момент.

3. Непонятное дезертирство с проматыванием денег. Присутствие во всем этом весьма сомнительной дамы киевлянки Иды Ризберг, которая могла быть связной между еврейским комитетом и Шмидтом. Вполне возможно, что она должна была просто укрыть нашего героя от возможных поисков его за участие в июньских событиях в Одессе. При этом Ризберг вполне могла быть использована именно для того, чтобы специально влюбить в себя “странного” лейтенанта. В мировой разведке и революционном движении примеров тому немало. Небезынтересно и то, что Ризберг была единственной, кто был допущен на свидание к арестованному Шмидту, помимо его сестры. Кто и почему это разрешил? Как и о чем проходила эта беседа? (Описание беседы в изложении самой Ризберг не есть истина.) Какова во всем этом роль адвоката Шмидта, известного одесского юриста и деятеля Бунда Винберга, который, кстати, был хорошо знаком с Ризберг?

4. В связи с этим весьма интересно письмо к Шмидту еще одной его знакомой, некой “м-м Райх”, которая пишет, что в Севастополе ходят упорные слухи, будто Шмидт принял в Одессе командование мятежным “Потемкиным”. Но ведь шел еще июнь 1905 года! В это время Шмидт только что прибыл на Дунай из Петербурга и на Черноморском флоте никогда ранее не служил. Каким образом и кто мог назначить его командиром мятежного корабля? Разве что некая организация, контролировавшая как действия “Потемкина”, так и действия самого Шмидта. В письме к Ризберг Шмидт, рассказывая о содержании письма Райх, дает понять, что не видит ничего особенного в том, что его выдвигают на роль вождя в восстании флота. Это тоже весьма удивительно.

5. Никто никогда не мог в точности определить истинные политические взгляды Шмидта. Высказывания Шмидта о его собственных взглядах весьма противоречивы. Доподлинно известно только то, что он был активным сторонником созыва Учредительного собрания. Определенное сомнение вызывает и усиленно культивируемый образ Шмидта как романтика-одиночки, готового принести себя в жертву. Бегство Шмидта с “Очакова”, его речи на суде заставляют усомниться в этом.

6. В материалах следствия есть и весьма определенное признание Шмидта в том, что в случае победы восстания он планировал послать боевые корабли во все черноморские порты и свергнуть там царскую власть, затем захватить Крым и поставить на Перекопе сильные артиллерийские батареи. Так что планы Шмидта вполне схожи с планами вышеупомянутого Одесского комитета.

7. В связи с рассматриваемым нами вопросом кажется весьма не случайным и назначение на должность командира “Очакова” некого боцманмата Исаака Уланского, жившего до службы в Одессе. Исаака Уланского в 1905 году, кстати, не казнили, а лишь приговорили к каторге. В 1937 году И. Уланский был все же расстрелян. Кроме этого, на “Очакове” находился некий одесский пропагандист Г. Ялинич, переодетый матросом. А в самый канун восстания на крейсер пароходом “Пушкин” прибыли еще два студента-боевика из Одессы: А. Пятин и П. Мойшев (Моишеев).

8. Обращает на себя внимание тот факт, что планы Одесского комитета по созданию в Крыму и Новороссии независимой еврейской республики вовсе не закончились 1905 годом. В середине 20-х годов в советской прессе началась оживленная дискуссия о праве советских евреев на автономию. В качестве места этой автономии был выбран, конечно же, Крым. Однако знаменитое Ялтинское землетрясение 1927 года несколько остудило пыл автономщиков, но не надолго. Вопрос об автономии поднимался и в тридцатые годы, пока Сталин не распорядился образовать ее на Дальнем Востоке. К вопросу о еврейской автономии в Крыму вернулся еще раз, уже в 1946 году, Еврейский антифашистский комитет во главе с Михоэлсом и Эренбургом. Но и тогда ничего не получилось, и Крым был заселен переселенцами из наиболее пострадавших в годы войны областей России.

9. Что касается версии о запланированном в случае неудачи восстания бегстве Шмидта в Турцию. Вскоре после суда над Шмидтом на имя его сестры из Турции пришло письмо, подписанное 28 членами некой боевой организации турецких офицеров-черкесов, которые, поливая грязью Россию, русскую армию и казачество, называли Шмидта своим верным боевым товарищем и сподвижником, делу которого они останутся верны... Что имели в виду турецкие офицеры, уж не деятельность ли Шмидта по разрушению Российской государственности?

Думается, время и новые исследования все расставят по своим местам, и тогда многие исторические личности предстанут перед нами такими, какими они были на самом деле. А пока, перечитывая в очередной раз “Золотого теленка”, попечалимся о непутевых “сыновьях лейтенанта Шмидта”, которые на самом деле были в чем-то похожи на своего “отца”.

 
  • Обсудить в форуме.

    [В начало] [Содержание номера] [Свежий номер] [Архив]

     

    "Наш современник" N10, 2001
    Copyright ©"Наш современник" 2001

  • Мы ждем ваших писем с откликами.
    e-mail: mail@nash-sovremennik.ru
  •